На пляж нудистский я попал случайно, —
Писал стихи, в задумчивости брёл.
Но вдруг увидел то, что аморально:
Там голые играли в баскетбол.
Они резвились и, забыв про совесть,
Свой срам богопротивный обнажив,
Сказали мне: «К чему такая скромность?
Не комплексуй, ты молод и красив.
Зачем носить дурацкие одежды,
Когда так солнце светит и печёт?
Их носят скудоумные невежды.
Снимай трусы и ждёт тебя почёт!»
От этих слов мне стало очень гадко.
Я плюнул в них и закричал: «Позор!»
Но тут по морде кто-то дал мне пяткой
И потускнел от этого мой взор.
Я жертвой пал толпы бесстыжих женщин
И бесноватых голых мужиков.
Я получил сто сорок подзатрещин,
Отведал в изобилии пинков.
Теперь лежу в больничном помещеньи,
Зализываю раны языком.
Мечтаю постоянно об отмщеньи,
Любуясь пожелтевшим потолком.
Вот оклемаюсь, выйду из больницы, —
На пляж нудистский втихаря приду,
Увижу там знакомые я лица,
Одежду их под деревом найду.
Трусы и майки клеем я измажу, —
Надёжной эпоксидною смолой
И, подложив врагам такую лажу,
Я смоюсь незамеченным домой.
Одежду на себя одев, нудисты
Приклеются к ней, станут верещать.
И будут прыгать как эквилибристы,
Пытаясь оную с себя сорвать.
Но тщетно — клей мой крепок и надёжен,
Им не удастся обнажить свой срам.
Отныне грех их станет невозможен,
За это твёрдо я ручаюсь вам!
Ой, чья корова бы мычала!
Ты про греховность так нудишь.
И как же ты туда попал, а?
Забрёл, случайно… – говоришь.
Писал стихи он – Вы погляньте.
Перед нагим чесным народом.
И в сюртуке, под небосводом,
На солнцепёке он парил.
Топился жир его, и тело,
Что б ненароком не сгорело,
Прикрыл тужуркой невзначай.
А жар такой (на солнцепёке),
Что яйца жарь. И даже чай,
Возможно греть при перепёке.
Кричал от боли и обиды,
«богопротивный срам» клеймя.
А Бога, сам-то он не видел,
Но повторял всё, как дитя,
Та, что не видела конфеты,
Но всем, про «гадость» говоря.
И коль затронули Вы Бога,
Хочу сказать Вам по секрету,
Что в естестве-то срама нету.
А неестественен наряд –
Стесняет тело, говорят.