Трое в комнате, но ни звука. Темнота; торшер отбрасывает свет на диван, на стенку и их лица. Они сидят за черным лаковым столом, составляя треугольник. Пижон с заострённым лицом, прямыми, растрёпанными волосами, одетый в растянутую, красную футболку, неизвестно, когда последний раз стиранную, и дырявые джинсы; панк с широким лицом, близко поставленными глазами, конечно длинными волосами, одетый в толстовку с надписью «Гражданская оборона» и бледно-синие джинсы; очкарик с красным лицом и глубоко посажеными глазами, в зелёной толстовке и синих джинсах, слегка грязных внизу; около дивана темнел выход из комнаты.
Вдруг пижон заговорил. Сбивчиво, с оговорками, рассказал: «Там столько красок, таких… сочетания каких просто не опишешь, слов в русском языке нет таких, ну, представьте всевозможные, например, градации серого… добавьте ещё столько же и вы поймете… у меня порой глаза режет от всего этого», вроде бы только себе. Его глаза блестели, руки постоянно двигались и пытались показать, объяснить, доказать… очкарик сидел, прищурив глаза, и чесал подбородок. Панк ловил каждое слово, смотря на пижона остановившимися глазами, а тот все говорил: «И вот я подхожу к замку… ворота у него, знаете на что похожи, помните фильм смотрели, такие же…»
«Господи, это продолжается уже 30 минут» — подумал очкарик, посмотрев на часы.
— Слушай, Артём, передохни немножко, — сказал он.
— Да, Дим, — ответил Артём.
— Всё, что ты рассказываешь, — начал Дима. – Это же фантазия, бред; этого нет ничего, просто нет. ты просто хочешь верить, чтобы убежать от мира, но ты же здесь… видишь тоже, что и я. У тебя богатое воображение.
— Моё воображение здесь ни при чём. То, что я рассказал, полностью, правда.
— Ложь. Ложь самому себе!!! Ты боишься этого мира и прячешься в том. А это не выход. И больше я не хочу это слушать. Пока.
Дима развернулся и пропал в темноте выхода – воцарилась тишина – хлопнула входная дверь.
— Саня. А ты, что скажешь? – спросил Артём.
— Я тоже видел эти цвета…
«Врёт, — думал Артём, пока Саня расточал словарный запас, данный ему Артёмом. – А может, и я вру. Но зачем… не знаю. Пусть даже это фантазия, но она кажется достойной того, чтобы в неё, чтобы в ней жить».