Дорога домой

Кто придумал, что 31 декабря должно быть рабочим днем? У всех новогоднее настроение, естественно, ни о каких серьезных делах не может быть и речи. А вот поди ж ты — надо сидеть, все как положено, до пяти часов (как минимум!). Сидеть и думать о предстоящей ночи. Предвкушать тихий ли семейный ужин при свечах, выезд в пригород в дом отдыха, или же бурную ночь в каком-нибудь клубе или ресторане — тут уж кто как спланировал. Беспокоиться — а достаточно ли припасов сделано? Останется ли время, чтобы завернуть подарки? В общем, голова уже где-то там, в празднике, в сказочной ночи, которая бывает всего лишь раз в году. Оглядываешься кругом — лица, с взглядом, устремленным куда-то внутрь себя, и в то же время — остатки рабочей атмосферы, совершенно очаровательно гармонирующей со всем остальным. И ожидание. Ожидание будущего, чего-то хорошего, что обязательно случиться. Чувство новизны, когда знаешь, что всего через несколько часов все ошибки и разочарования прошедшего года безвозвратно отойдут в прошлое.
В общем, вот такой он, необычный день — 31 декабря. С утра на работе я пил шампанское. Не слишком много — все-таки впереди бессонная ночь, но достаточно, чтобы создать праздничное настроение. Еще оставались кое-какие дела, но с ними я расправился играючи, с радостью, зная, что все это останется в уходящем году, зная, что бой часов я встречу чистым, без долгов и недоделок.
Звонил несколько раз жене. Их отпустили с работы даже раньше, чем нас — в три часа (неслыханная щедрость для их компании). В обычное время это, вероятно, не слишком бы ее обрадовало — все-таки большая часть работы по дому (в том числе по подготовке к празднику) ложилась на ее хрупкие плечи, но в тот день, похоже, энтузиазм был заразен.
Было почти пять часов, когда на моем столе зазвонил телефон. Не ожидая подвоха, я с улыбкой поднял трубку, которая и застыла на моем лице, когда начальник сообщил мне, что вот именно сегодня совершенно необходимо съездить чуть ли не на другой конец города, забрать исключительно важный документ в одном из филиалов. В его голосе звучали виноватые нотки. На мой резонный вопрос, а как насчет курьера в этом самом филиале, он, немного помявшись, ответил, что сегодня тот, сославшись на болезнь, не вышел на работу. Я глубоко вдохнул, задержал на несколько секунд воздух в легких и… промолчал. Начальник в это время говорил что-то насчет премиальных мне, штрафа нерадивому курьеру (особенно если этот негодяй опять не предоставит справку), ну, и дальше в том же духе. В общем, поделать решительно ничего было нельзя. Разве что взять и уволиться. Сделать себе такой подарок. Но, представив себе озабоченное лицо Катюши, моей жены, то, как она, вместо украшения праздничного стола, растерянно будет перебирать варианты возможного реагирования на мое действие… Наверняка предпочтет обидеться. В общем, праздник портить не хотелось, и я решил пойти по пути меньшего сопротивления, съездить за этими злосчастными документами.
Позвонил Кате, огорчил ее непредвиденной задержкой. Ничего, она все поняла. Забеспокоилась обо мне, как бы я с расстройства чего не натворил. Просила почаще перезванивать.
Естественно, я поехал на метро. Пытаться прорваться из центра, в такой день, да еще при сильном снегопаде — безумие. Все-таки я планировал услышать новогоднее обращение президента по телевизору, за столом, а не по радио в машине, ожидая где-нибудь на обочине в кювете инспектора ГИБДД вместе со страховым агентом, просто потому, что у такого же бедолаги, как я, не выдержали нервы на светофоре.
В вестибюле метро мое внимание привлек небольшой ларек с книгами. Я люблю читать и, как большинство москвичей, считаю, что книга — лучший попутчик. Особенно хорошая книга, погрузившись в которую, можно успокоиться, оторвавшись от повседневной спешки. Как-то так получилось, что в ларьке продавался новый роман одного из моих любимых писателей, который я уже давно хотел прочитать, но все как-то руки не доходили зайти в книжный магазин. Естественно, я купил его. Мое настроение существенно улучшилось, по пути к эскалатору я даже стал замечать праздничные улыбки на лицах окружающих. На душе потеплело. Тогда я еще не знал, какую роковую роль сыграет эта покупка в моей жизни. Как безвозвратно она все изменит. Кстати, забегая вперед, скажу, что ту историю, интересную и увлекательную, я так и не дочитал. Просто не смог себя заставить.
Поездки в метро под новый год — совсем не то, что в будни. Нет той бездушной, толкающейся, наступающей на ноги и непрерывно цыкающей языком толпы. Под новый год у людей на короткое время появляется объединяющая идея. Можно даже услышать искреннее поздравление и пожелание всего наилучшего от абсолютно незнакомого человека. Причем абсолютно трезвого. Честное слово, это очень приятно — видеть, что повседневные отрешенные маски, окружающие тебя в будни, вдруг волшебно превращаются в самые настоящие, человеческие, лица.
В общем, благодаря хорошей книге и общей атмосфере праздника, мое раздражение, вызванное необходимостью этой поездки, быстро улеглось. Выйдя из метро на окраине, я думал уже только о неожиданном повороте сюжета в самом начале романа, и, естественно, о праздничном столе. Честно — мне было хорошо. Я, как и обещал, перезвонил жене. Мы проговорили почти всю дорогу до филиала. Настроение у нее было праздничным, она шутила, смеялась, даже успокаивала меня (мол, опоздать невозможно, хоть к одиннадцати, но обязательно появишься!).
В филиале большинство сотрудников умудрились напраздноваться настолько, что я всерьез опасался, как бы все благополучно добрались домой. Что ж, не всех ждут любимые жены! Рискуя оскорбить радушный офис, я все же отказался от предложенного шампанского, сославшись на крайнюю срочность дела.
На обратном пути, в метро почему-то отчетливо чувствовался запах елки.
Шеф встретил меня не больно-то гостеприимно. На стук в дверь раздраженно бросил «Да!» вместо «Войдите», а кода я протянул документ, выхватил папку, даже не взглянув на меня. Видать, ему самому не терпелось за праздничный стол, а, судя по выражению лица, перед ним всерьез маячила перспектива зависнуть на работе до одиннадцати. На какую-то минуту мне даже стало жаль старика. Пока я не вспомнил, насколько отличаются наши зарплаты.
Когда я, наконец, вышел из офиса, с чувством несказанной легкости, было уже почти восемь. Катюша начинала волноваться — вот-вот подойдут первые гости, а меня все нет дома. Я успокоил ее, как мог. Как потом выяснилось — напрасно…
В метро народу было совсем не много. Видно, большинство жителей столицы уже благополучно сидели за праздничными столами, делали последние приготовления или принимали гостей. Впрочем, это меня вполне устраивало, чем меньше народу, тем меньше времени теряешь в переходах.
Через две остановки мне предстояло сделать пересадку, так что толком вчитаться в книгу я не успел. Это немного раздражало. Впрочем, на другой ветке меня ждал долгий путь по прямой. Сев в полупустой вагон после трехминутного ожидания на платформе, я наконец-то спокойно откинулся на сиденье и вчитался уже как следует.
Отвлекся от книги я только тогда, когда мне показалось, что поезд слишком уж долго стоит на станции. Недоуменно оглядев абсолютно пустой вагон, я не обнаружил за окнами никакой платформы, по крайней мере, в привычном понимании этого слова. Справа по ходу движения было нечто вроде маленького пешеходного желобка, поднятого над рельсами и окруженного какими-то непонятными желтыми трубами-поручнями. За этим «желобком» находился еще один состав, тоже совершенно пустой.
Мне понадобилась почти минута, чтобы понять, что произошло. Похоже, я пропустил последнюю станцию, а милиция по каким-то причинам не очень тщательно проверила состав перед отправкой в депо. Это была крайне неприятно, учитывая оставшееся до полуночи время (не многим более трех часов).
«Ну ладно», — решил я, — «Поводов для паники нет. На ночь составы обязательно должны проверить, да и, если повезет, этот же поезд отправиться в обратный путь. В конце концов, всегда можно попробовать связаться с кабиной машинистов по экстренной связи, ведь они должны быть там, раз освещение работает, да и под днищем вагона что-то тарахтит». Рассудив так, я немного успокоился и, чтобы не накручивать себя, гуляя взад-вперед по вагону, решил вернуться к книге.
Прошло еще пол часа. Чтение не давалось, все время сбивался на тревожные мысли. Когда состав, стоящий на соседнем пути тронулся и скрылся в стороне станции, я испытал нечто вроде прилива оптимизма. Однако минута проходила за минутой — и ничего не происходило.
Наконец где-то без четверти десять я решился нажать на кнопку экстренной связи. Коротко описав, что случилось, я стал ждать ответа. Прождав пять минут, я повторил попытку. Репродуктор молчал. Решив, что микрофон неисправен, я подошел к другому и снова поделился своими проблемами. Как выяснилось еще через десять минут — просто даром потратил время.
Время шло, неумолимо списывая последние минуты уходящего года.. Без сомнения, Катя уже задергала телефон, раз за разом набирая мой номер и слыша в ответ безрадостное: «Абонент не отвечает или временно недоступен». Это просто сводило меня с ума! Необходимо было выбираться из моей случайной тюрьмы, и желательно как можно скорее.
Я решил, что надо что-то начинать делать, так как пустое ожидание трепало нервы. Первые попытки я начал с форточек — это было наиболее логично, поскольку аварийного открывания дверей почему-то в составе не оказалось. Я забрался на сиденье, отодвинул стекло и, встав на спинку, высунул голову наружу. Хорошо, что мне не пришла в голову «замечательная» идея сначала просунуть ноги. В противном случае, я бы безнадежно застрял в не совсем удобной позе. А так, мне вполне благополучно удалось затащить себя обратно в вагон, всего лишь немного подрав свитер.
Однако, определив, что в форточку не удаться пролезть даже в свитере (в другое время ширина моих плеч могла польстить), я принялся за дверь. Учитывая, что из подручных материалов у меня была только барсетка и проклятые документы, дверь мне пришлось разрывать руками. Поэтому щель, шириной в пару сантиметров, можно считать немалым достижением. К сожалению, это все, чего мне удалось добиться, в кровь ободрав ногти. Тем не менее, я продолжил отчаянные попытки, когда свет в вагоне неожиданно погас.
Это было ожидаемо и прогнозируемо, но почему-то мысль о том, что возможно придется сидеть в вагоне в полной темноте не приходила мне в голову. На минуту я прекратил бороться с дверью и отступил на пару шагов вглубь салона. Собственные шаги прозвучали глухо и как-то одиноко в кромешной тьме. Я поежился. Однако, не мог допустить того, чтобы в мою душу закрался детский страх. И тем не менее он был рядом, робко ощупывая мое тело липкими холодными щупальцами.
Под рукой был только один источник света, и вспомнил я о нем довольно быстро. Достав телефон, я дотронулся до клавиатуры, и у меня в руке появился маленький светлячок — храбрый страж, окутавший меня своим сиянием, на полметра отодвинув давящий мрак. И все-таки света было недостаточно даже для того, чтобы я смог разглядеть противоположную дверь. Я представил, как выглядит со стороны одинокое сияние подсветки телефона — и спрятал его за пазуху. Мне не перед кем было здесь показывать свою храбрость.
Присев на ближайшую скамейку, я принялся отчаянно моргать глазами, ускоряя адаптацию к темноте. Авось она была не такой уж непроглядной, как казалось. И точно — всего через минуту я уже мог твердо сказать, что неверное синеватое сияние (очевидно, каких-то электроламп) распространяется откуда-то со стороны головы состава. Прошло совсем не много времени, и я смог отчетливо разглядеть поручни над противоположным сиденьем.
Просидев до тех пор, пока поле зрения не перестало расширяться (к тому времени половина вагона просматривалась более-менее отчетливо), я решил продолжить борьбу с дверью. У меня даже начало кое-что получаться, онемевшие почти до полной потери чувствительности пальцы смогли проложить путь ладоням а те, в свою очередь, расширили щель достаточно для того, чтобы туда мог пролезть носок ботинка. От попыток сделать это меня отвлекло какое-то движение на маленькой платформе, окруженной желтыми поручнями. Не прекращая своего занятия, я стал приглядываться и вскоре достаточно отчетливо разглядел человеческий силуэт на фоне синеватого электрического сияния.
До сих пор точно не знаю, что меня удержало от радостного крика. Возможно, подсознание все же сумело разглядеть кое-какие особенности фигуры, ускользнувшие от внимания, возможно, дело было в шестом чувстве, но вместо того, чтобы громко орать и молотить кулаками в дверь, я очень тихо высвободил ладони и неслышно отступил от двери.
Через несколько секунд я довольно отчетливо расслышал неровные, шаркающие шаги. Они приближались, и на меня накатывала безотчетная паника. По телу потекли холодные ручейки. Я пытался взять себя в руки, взывая к голосу разума: «Ну что, скажи мне на милость, может быть опасного в пьяном рабочем, слишком уж рано отметившем Новый Год?» Эти наивные попытки были прерваны жутким воем, огласившим подземелье. Никогда в жизни ничего подобного не слышал, казалось волосы у меня сдуло и зачасало назад. Вой шел со стороны приближающейся человеческой фигуры, но человеческого в нем было очень мало — куда больше животного голода, тоски, похоти и чего-то еще, чему, к счастью, в русском языке нет подходящего названия.
Мое сердце сначала превратилось в твердый, ледяной комок, застыв в горле, чтобы в следующую секунду взорваться огненным цветком, бешено разнося кровь с лошадиной дозой адреналина по всему телу. Я кое-как заставил себя присесть, скрывшись за непрозрачной частью двери.
Наконец, жуткий вой стих. Его сменили шаркающие шаги, периодические всхлипы и похлопывания, да голос, звучащий на одной ноте. Поначалу я не мог разобрать слова. Впрочем, нечто приближалось ко мне, его речь становилась все отчетливей. В голове появилась вычитанная когда-то давно, еще в детстве фраза: «Некто бродит над вашей могилой», и теперь навязчиво там билась, совершенно вытеснив потуги логического мышления.
Голос, звучащий на одной ноте, с металлическим призвуком, как в плохо отредактированном звуковом файле приближался: «ЫЫЫЫЫЫЫЫЫ! Ыыыы! Ы! Ы! Ы! Гдеееееее? Ты-ттыыыЫЫЫЫЫЫ. ЫЫЫЫЫЫЫЫЫ! Ыыыы! АААААААА! ХХХоооооооЧЧЧЧЧууууууу! ДДРРЯЯННЬЬ…А-а-А-а-А-а…» Теперь голос звучал непосредственно за дверью. В какую-то минуту мне показалось, что чудовище рыдает, но, потом все-таки я решил, что это лишь мое воображение, скорее всего это рыдает как раз-таки мое сознание и мое сердце, потому как слушать этот зловещий тон было невыносимо. Я, боясь шевельнуться, все же не выдержал и, подняв глаза, уставился сквозь дверное стекло. На уровне оранжевых поручней (неразборчиво-грязных в синем свете) маячило нечто, покрытое, как мне показалось, свалявшейся шерстью, влажно блестевшей. Существо было повернуто ко мне боком, так что, к счастью, лица разглядеть я не мог. Видны были только лохмотья, производившие впечатление чрезмерной обугленности, в которые оно было одето, даже запах пошел чего-то горелого.
Подземный гость замер на секунду возле моей двери и снова завыл… Я готов поклясться, что в тот момент сердце мое на время биться перестало.
Наконец он шаркающей походкой двинулся дальше, но за секунду до этого я успел увидеть руку, вполне человеческую, если не считать пепельного цвета, грязи и заскорузлых обломанных ногтей, вдруг выросшую прямо посреди дверей, чуть пониже окна, совсем близко от моего лица. Повеяло холодом.
Непрерывный звук: «ДААААААЙЙЙЙЙЙЙЙЙ…ГДЕЕЕЕЕЕЕЕ ТЫЫЫЫЫЫ? ЯЯЯЯЯ ХООООООЧЧЧЧУУУУУУ ДДРРЯЯННЬЬ», — наконец снова слился в едва различимое бормотание. Только тогда я, преодолевая сопротивление сведенной диафрагмы, смог вздохнуть. Руки неудержимо дрожали. Хотелось срочно что-то предпринять, бежать в панике не оглядываясь, выпорхнуть через форточку, но сама мысль о том, что для этого придется подняться и стать видимым сквозь стекла вагона была невыносима. Поэтому я только подтянул под себя ноги, прижался к грязному вагонному полу и закрылся полами дубленки. Так просидел где-то минуту (хотя в тот момент о времени судить было очень сложно), после чего достал телефон и нажал на первую попавшуюся клавишу. Пространство, плотно закрытое дубленкой, заполнилось светом, показавшимся невероятно ярким. Я рефлекторно прижал умный аппарат к груди, так, чтобы видна была только узкая полоска света. Дрожь все не унималась, но теперь, в закрытом уютном пространстве, мирке, созданном мною за минуту, я потихоньку приходил в себя.
Поначалу я твердо решил просидеть так до утра, пока наконец не придут машинисты и салон не осветиться благословенным светом плафонов. Но минуты шли за минутами, и ничего не происходило. Неприятно затекали ноги, дрожь прошла. Я не секунды не пытался утешить себя тем, что происшедшее мне померещилось, и все же теперь ужас, испытанный мной, уже не казался безнадежно парализующим.
Наконец дождавшись, пока экран телефона в очередной раз погас, я не стал снова давить на клавиши. Осторожно выбрался из-под дубленки и, морщась от покалывания в затекших ногах, приподнялся и выглянул в дверное окно. Маленькая платформа была пуста. Никаких шаркающих шагов и неясных силуэтов. Только синий свет, казалось, стал немного ярче. Внутренность вагона я видел почти полностью.
Очень тихо, соблюдая крайнюю осторожность, я приподнялся, отошел к ближайшему сиденью и присел. Руки все еще были как ватные. Машинально я взглянул на часы, их стрелки были покрыты фосфором, так что темнота не мешала мне узнать время. Была половина первого. Новый год я встретил самым необычным способом — лежа на полу грязного вагона и обреченно сдыхая от страха. Почему-то мне стало смешно, я даже начал тихонько хихикать, только потом сообразив, как ужасно, должно быть, это выглядело со стороны. Как будто я сошел с ума. Хорошо, что у меня не было с собой зеркала.
Просидев так, почти без движения, еще где-то с полчаса, я почувствовал в себе силы снова заняться борьбой с дверью. О том, что в случае успеха мне придется идти по той самой платформе, где бродило нечто, потом пробираться по темному тоннелю, где совершенно негде спрятаться, я старался не думать. Просто подошел к проклятым створкам и принялся за механическую и страшно нервирующую работу.
В этот раз я даже не успел просунуть пальцы в щель… Все случилось слишком быстро. Прямо за спиной я почувствовал уже знакомый холод. Я замер, затем очень медленно обернулся, и смог заметить небольшой темный сгусток, стремительно метнувшийся в противоположный конец вагона. Кое-как проглотив комок в горле, я снова осторожно присел, спрятавшись внизу двери за сиденьем. Сердце снова, несколько замедленно, как бы нехотя приступая к работе, начало разгоняться, набирая стремительные обороты. Язык прилип к небу. Если честно — я еле удерживал себя на краю паники. Очень хотелось закричать и начать кулаком разбивать проклятое стекло на двери. Причем я готов был это сделать, даже ценой переломанных костей. Однако я не уставал напоминать себе, что паника в такой ситуации может означать в лучшем случае просто гибель. Мысль о худшем варианте (который, несомненно, был) я не рассматривал.
Едва я успел присесть, как на платформе снова послышались уже знакомые шаркающие шаги. В этот раз они приближались значительно быстрее. Потом появился и голос. Его тон был прежним, изменился только темп. Он стал значительно быстрее: «сейчассейчассичассичасичассичасисичассичассичасичассичастрахнутрахнутрхнутрхнутахнухнахнухнухну.х-х-х-х-х-х-х-х-х».
Шаги стали значительно громче, и, прячась за сиденьем, я не сразу сообразил, что существо идет уже внутри моего вагона. Помимо шагов и бормотания, добавилась еще целая гамма менее значительных звуков: пошлёпывания, шамканья, пыхтения, странные ритмичные причмокивания. Существо удалялось в противоположный конец вагона — туда, куда метнулась маленькая тень. Это меня полностью устраивало.
Разборчивая речь исчезла. Ночной гость теперь просто тихонько подхихикивал (этот звук мне неприятно напомнил мой собственный недавний приступ веселости).
В следующий момент я услышал то, что заставило сильно меня дернуться (при этом я едва не ударился головой). Детский девчачий голос (вовсе даже не испуганный, скорее, просто вяло раздраженный, но достаточно твердый) заголосил в противоположном конце вагона: «Да отстань же ты от меня наконец! ГАД! Ну сколько можно!?! Иди трахайся с крысами!!!».
Я был совершенно ошарашен и предпочел лучше, чтобы меня в тот момент пристрелили. Забыв об осторожности, я выглянул из-за боковины сиденья. Все что тогда происходило, что разворачивалось перед моим взором, трудно поддается описанию. Забегая вперед скажу, что, после всего пережитого, я подолгу не смогу засыпать, поскольку вся эта жуть долго еще выйдет у меня из головы. Я вообще перестану видеть сны (о чем, впрочем, не жалею). Настолько это зрелище, представшее перед моими глазами, врезалось в мою память, да еще так отчетливо. Мне ничего не стоит вызвать эту сцену из памяти даже сейчас, когда прошло уже достаточно времени с тех пор. Но лучше не вспоминать, потому как начинает мутить в желудке, правда, иногда под влиянием внешних обстоятельств это происходит само собой. И тогда я просто всех ненавижу.
А произошло следующее: большая, мускулистая, неуклюжая фигура надвигалась на маленькую, скорчившуюся в дальнем углу. Остановившись, орущий бугай навис над маленьким пятнышком, в результате чего образовалась единое целое. И вдруг то, что заменяло безумному призраку тело, ритмично начало подергиваться. Хихиканье становилось все более прерывистым. Потом был короткий детский визг, легкая борьба и — влажные хлюпающие звуки (после этого я просто физически не могу слушать ничего подобного, из-за этого в моей личной жизни появились некоторые проблемы). Тогда я понял, что перед моими глазами происходит нечто вроде чудовищного изнасилования, но «чудовищное», здесь я имею в виду, не по степени тяжести, а в том плане, что один из участников был реальным чудовищем.
Я сидел, и в моей душе велась борьба не на жизнь, а на смерть. Предельная степень страха пыталась задавить крайний гнев. Я бы не колебался ни секунды, если бы был уверен, что мое вмешательство способно хоть как-то изменить ситуацию. А так я промешкал почти минуту, снова спрятавшись за спинкой, собирая волю в кулак.
Наконец, я встал, отбросив осторожность и быстрым шагом направился по проходу. Как раз в эту секунду фигура ублюдка отсовокупилась от жертвы и с неуловимой скоростью скользнула в сторону прохода. Больше я его не видел. Я так и остался стоять в проходе — столб столбом, пока сквозь шум собственной крови в ушах не расслышал тихие всхлипывания. Кое-как справившись с ногами, я пошел дальше.
Крохотная девчоночья фигура забилась в самый угол вагона. Ребенок сидел, поджав под себя ноги и спрятав лицо в ладонях, и плакал. Одета она была, мягко говоря, не по сезону — легкое платьице, давно утратившее первоначальный цвет, кое-где обгоревшее и порванное. Подсознательно я пытался связать неестественный серый цвет кожи ее кожи с холодом на улице. Почти нестерпимо захотелось снять с себя дубленку и закутать ребенка. Я сумел себя сдержать.
Подойдя поближе и присев на корточки, я спросил: «Тебе не холодно?» — собственный голос напомнил мне воронье карканье. Всхлипывания прекратились. Ребенок начал медленно поднимать голову. И тогда снова вернулся страх. Левая половина лица девочки была довольно симпатичной — правильные черты, большой блестящий глаз, тонкие губы. Но от правой было только кровавое месиво. Кое-где белели ошметки кости, выше лба, похоже, проглядывала мозговая ткань. Отчаянно борясь с паникой, я благословлял неверный полумрак, мешающий разглядеть детали.
— Ты кто? — голос был обычный, детский, какой и должен быть у девчушки лет одиннадцати.
— Я, это самое, как там его…Игорь, — кое-как мне удалось сообразить, как меня все же зовут.
— Я тебя раньше не видела. Ты живой, да? А ты что, ты меня видишь? — в единственном глазу ребенка появилось неприкрытое любопытство.
— По-моему, да. По-моему… — задумавшись в достоверности сказанного, ответил я.
— Зря ты сюда пришел, — с искренним расстройством вздохнула девочка, — теперь тебе придется ждать утра, раньше не выбраться. Если бы я верила в Бога, я бы тебе посоветовала молиться. Может, сегодня экспресс не появится. Кстати, меня зовут Любочка,
— Очень приятно, Любочка. Извини. Я тут сидел, в вагоне, когда ворвался этот тип. Кто он, не знаешь?
— А-а-а! Это! Это наше недоразумение! Понимаешь, в момент своей смерти он был очень возбужден. Ну, в этом смысле, понимаешь? И теперь просто не может думать ни о чем другом. С ним даже говорить невозможно! Он всех тут достает. Хорошо, что он тебя не увидел! Ему редко доводиться с живыми. А планку с кем и как у него давно сорвало.
— А ты-то в порядке?
— А мне-то что будет? Неприятно, конечно, но боли я не чувствую. Я вообще ничего не чувствую. Впрочем, как и он. В этом то и проблема. Понимаешь, его тут все жалеют. Поначалу мне тоже было его немного жаль, но в последнее время он просто достал! Нигде пройти спокойно невозможно.
— Любочка, а ты-то как здесь оказалась?
— Как-как… Думаешь, я сама толком помню? Ехала на танцы (у меня занятия дополнительные, в хорошем месте, как мама говорила). Потом был взрыв. Об этом я на следующий день в газетах прочитала. Это не сложно, просто становишься сбоку от человека, читаешь, а он ну ничегошеньки не замечает! Плохо мне тогда было, плакала много, домой хотелось.
— Любаш… прости… а твоя мама?.. Тоже?..
— Нет, что ты! Тьфу-тьфу! Я сама ехала! Недалеко ведь, всего пару остановок. Меня на тот день даже специально с занятий в школе отпросили — все-таки генеральная репетиция.
— Ты… Была потом дома?
— Нет, что ты! Отсюда разве найдешь дорогу? Все выглядит совсем не так, как обычно. Все эскалаторы ведут только вниз. Туда, куда ходит экспресс, — она замолчала на пару секунд, вглядываясь в мое лицо единственным детским глазом, — знаешь… я почему-то верю, что тебе удастся выбраться.
— Спасибо!
— Да, не за что! Просто я тебя хотела попросить кое о чем. Мне кажется… нет, я даже уверена — если мне удастся найти дорогу домой, еще раз взглянуть… на маму… на папу… на братика… все будет по другому. Я избавлюсь от этого ужасного метро. Вот, возьми, если не боишься, — с этими словами она протянула мне худенькую ладошку, в которой было что-то зажато.
Преодолевая внутреннее сопротивление, я подставил свою ладонь, в которую упал крошечный брелок, вполне реальный и материальный. Это был маленький мягкий мишка, почему-то голубого цвета.
— Отнеси это моей маме, — сказала девочка и назвала адрес, — я очень хочу, чтобы ты выбрался отсюда. Но я не могу остановить экспресс. Так что, когда я почувствую его приближение, мне придется уйти. Ты постарайся тогда спрятаться. Тут главное время.
— Что за экспресс?
— Надеюсь, ты так этого и не узнаешь. Он зжирает живых людей, периодически ездит по веткам, и потом, когда он возвращается, то, те из нас, кто не успел спрятаться, исчезают. Я его никогда не видела. Ты, если увидишь, сразу поймешь, главное успей, пожалуйста, выбраться отсюда…
Потом мы говорили. Долго, очень долго. О чем? Да ни и чем — и обо всем. Вспоминали прошлое, рассказывали забавные истории, обсуждали детские книжки, которые Любаша умудрялась читать, подглядывая через плечо. Даже смеялись. Пока девочка вдруг не застыла, как будто к чему-то прислушиваясь. Она сказала только: «Он приближается. Я ухожу, извини. Удачи тебе!» — после чего буквально провалилась под пол вагона. Я снова остался во мраке и одиночестве.
Сердце тревожно билось в предчувствии чего-то очень нехорошего. Леденящий ужас куда-то исчез, его место заняла безысходность и обреченность. Я не понимал толком, что со мной происходит, просто опят забился в угол возле дверей.
Когда на соседнем пути загудели рельсы, возвещая по приближении состава, я все же не смог удержаться и выглянул в окно. До сих пор жалею о том, что сделал это.
Головной вагон этого состава имел мало общего с обычным поездом метро. Вместо стекол кабины машиниста — огромные желтые глаза, застывшие, уставившись в одну точку. Ниже шла рваная рана искореженного металла, сквозь который проникали языки сильно чадящего пламени, причем все это вместе удивительно напоминало рот. Теперь я был просто не в состоянии оторваться от окна. Казалось, исполинские глаза парализовали волю, загипнотизировав меня.
Наконец, чудовищная рожа проехала мимо, уступив место окнам самого состава. Они, эти окна, все были покрыты черной сажей, сквозь которую проникал красноватый свет, как от тлеющих углей. И еще за ними шевелились тени.
Поезд замедлял ход, пока не остановился на соседней платформе (почему-то до последней секунды я продолжал надеяться, что он проедет мимо).
Отчетливо помню, как открылись двери, как из них повалили клубы черного дыма, и что-то еще. Все-таки у меня хватило сил, чтобы отпрянут от двери, когда сквозь нее протиснулась чудовищная, похожая одновременно на кабанью и волчью, морда. Глаза на ней горели красным, уставившись прямо на меня… Я понял, что мне конец. Все это успело отложиться в моей памяти за долю секунды, потому что в следующее мгновение в моем вагоне, вспыхнул спасительный свет и стекла вагона в одночасье окрасились в защитный черный цвет, демонстрируя мне мое отражение. Под ногами затарахтели компрессоры, я очень отчетливо помню этот благословенный звук. Мне ничего не оставалось, как плюхнуться на сиденье и блаженно откинуться на спинку.

В то утро очень хотелось домой, но все же сначала я заехал по указанному адресу. Потом помогал привести в чувство уже пожилую, как мне тогда показалось, женщину. Ее глаза были мне знакомы. После этого были путанные объяснения с мужчиной — ее мужем.
В общем, дома я был в восемь утра. Катюшка уже ждала меня у двери (естественно, я ей позвонил, сразу, как только оказался в зоне действия сети, нарвавшись на жгучую истерику). Увидев меня, она неопределенно всхлипнула и бросилась мне на шею, не говоря ни слова. Ее тело сотрясали рыдания. Только в прихожей, взглянув в зеркало, я мысленно поздравив себя с первой сединой. Все перовое января мы не могли друг от друга оторваться, казалось только тогда пришло понимание, насколько мы дороги друг другу.
Через несколько дней я был в церкви, вместе с отцом и матерью Любы и, конечно, своей Катей. Мы молчали все время службы. Каждый думал о своем. В глазах женщины (ей оказалось всего лишь сорок пять) стояли слезы, а в левой ладошке был зажат маленький медвежонок.
После праздников на работу я поехал как обычно, на метро. При входе меня встретила волна теплого воздуха. И только сейчас я вспомнил про документы, которые мой начальник обязательно спросит. А, черт теперь знает, где они.