В последний летний день в Оргейм, занюханный городишко на несколько сот невзрачных домишек, нагрянула зима. Небывало, тревожно ранний снег засыпал его ночью до окон. Вчера еще до осени было далековато, а сегодня с утра уже зима по-хозяйски разлеглась аршинными сугробами. Снег сыпал всю ночь. Ему показалось мало выпасть без предупреждения, так он еще выкинул странность, уложившись компактно, как солдатский скарб в заплечный мешок, — аккурат в пределах городских стен. Беспечный народ, особенно несовершеннолетний, с азартом играл в снежки. Всполошилась только Лига «Аз», странный симбиоз пифий, целителей и телепатов: она терпеть не могла непредвиденностей, и любая случайность была для нее подозрительна.
Лига быстро выяснила, что преждевременным вниманием Зима почтила лишь два места на обширном континенте: кроме Оргейма, был погребен под снегом древний скит на плоской вершине каменистого холма – Оргеймская Пустошь, исстари слывшая местом шебутным, нечистым, опасным для душевного, а то и телесного, здоровья слабонервных селян. Снежок и в Пустоши не затронул ни травинки за каменной границей на голой вершине холма, выделявшейся среди зелени как тонзура монаха. Ни снежинки мимо.
Такая погодная аномалия, да еще и не предвиденная, да еще и в самом сокровенном обиталище Лиги весьма настораживала: неужели Тварь, за которой охотилась Лига, пришла, наконец, за своей Деткой, спрятанной в укрепленных подземельях Скита?
Мастер телепатии Альвиго, Первый Помощник Главы Лиги и в данный момент Хранитель Скита, объявил общую готовность в Пустоши. Скит замер в ожидании, никого не впуская и не выпуская, даже собак. Бродячим котам было предписано бродить только за пределами охраняемой территории. Даже невозмутимые стражи нервничали, устав отгонять воробьев от стрех, — а вдруг это тоже Твари? — и с азартным подозрением поглядывали на собственные тени. Пустошь знобило не каким-то там внезапным морозцем, а радостным предчувствием долгожданной схватки.
Альвиго, прижавшись лбом к стеклу, завороженно вглядывался в снежную круговерть, белым щенком ловящую собственный пушистый хвост. Порыв ветра осадил шалуна и развеял. Мастер отправился в подземелье подергать за удочку: проверить, жива ли Детка — наживка, на которую Лига уже год ловит Тварь? Шевелится ли еще?
Наживка шевелилась весьма оживленно, можно было не беспокоиться. Она опускала соломинку в стаканчик, наполненный мыльной пеной, и выдувала огромные мыльные пузыри, которые веселым жужжащим роем гонялись за ней по всей комнате. Ведьма, уже вся в пенных брызгах, с визгом и смехом уворачивалась, носилась взъерошенной белкой, мячиком отскакивая от стены к стене, от пола к потолку.
По комнате реяла уже довольно приличная толпа хищных пузырей, сталкиваясь, и с легким хлопком пожирая друг друга при встрече. При появлении Альвиго стадо радужных монстриков разнообразнейшей формы и расцветки от дракончиков до волколака с успехом взаимопожралось. Последняя бабочка с мордой брахиозавра радостно налетела на него, распушив прозрачные крылья, наделась разинутой пастью на голову и лопнула, обдав пеной и вкусным ароматом цветочного мыла.
— Cпасибо, я уже брился, — проворчал Мастер, оттирая приветственный салют со щек.
Наживка с обличьем пятилетней девочки захлопала в пухлые ладошки:
— Ам! Али! Убит и съеден! Нигьн!
Последнее слово она изобразила как громкое сглатывание слюнок. В яблочко. Что есть Тварь, как не сплошной глоток, судорога глотки? Ее нельзя было даже назвать формой жизни, поскольку форм у ее жизни было не меряно: по слухам, она могла принять любое обличье. Иногда телепат в тайне от всех, чтоб не прослыть сумасшедшим, подозревал, что Тварь в мире может быть даже одна-единственная, но во многих ипостасях, в тысячах фантомных проявлений, и бессмысленно за ними охотиться, — это все равно, что ловить солнце, гоняясь за солнечными зайчиками.
Мастер присел, полузакрыв глаза, изобразил убитого наповал и произнес замогильным басом:
— Приятного аппетита. Уроки выучены?
Ведьма сникла. Заковыряла носком ноги невидимую дырку в полу для скорейшего проваливания под землю, как всякая нормальная девочка. Заканючила:
— Ну Али-и-и, ну там так ску-у-учно! Трижды три, дважды два… из пункта А в пункт Б… Лучше бы в пункт минус А, и то интереснее.
Альвиго скорбно вздохнул: что за судьба быть пожизненной нянькой у монстрих?!
— Что за пункт такой?
Ведьма возбужденно затараторила, замахала руками, объясняя, но тут же выдала очередной парадокс, и объяснение превратилось в горный обвал, под которым исчезло всякое понимание:
— …И тогда ваше заклинание скорости, равной расстоянию, деленному на время, не сработает, потому что времени нет! Но не так нет, как ты думаешь, а иначе нет. У вас нет – это ноль, от-сутствие, не-деяние. Но даже ноль — все еще есть, от-сутствие подразумевает суть вне данного локуса, от-рицание постоянно возвращает к рицаемому, а не-деяние оставляет само деяние в мире. Поэтому для вас настоящее недеяние невозможно: если не делаете вы, то мир делает вас. Ваше «нет» – это попросту «не то». А это обратное всему, что ты можешь помыслить, «нет» должно быть абсолютным неуказанием! … Ну почему ты такой тупой, Али?! В этих задачах матушка учила меня делить бесконечность на остановленное время!
Мастер одним махом выбрался из-под обвала:
— Дорогуша, у нас тут другая школа и другие задачи, попробуй решить их так, чтобы срабатывали наши заклинания.
Девочка обреченно кивнула головкой.
Как тяжек труд дрессировщика монстров! А с виду девочка как девочка: русая косичка, веснушчатый нос, детская припухлая фигурка, бледное от недостатка солнца и свежего воздуха личико… И мощный, невероятный для детского разум, и невозможный для детских сил щит, закрывавший ее от телепатического прощупывания, из под которого просачивались сущие мелочи. Впрочем, может быть, это и не щит в нашем понимании: Детка мыслила настолько не по-человечески, что ей и защита не нужна была, ибо никто из людей не способен был понять ее мысли. Попробуйте, не зная смысла иероглифов, прочитать бамбуковые книги острова Джа!
Альвиго отер платком вспотевший лоб, отдал девочке пакет с печеньем и, пока она похрустывала, попытался выдуть из соломинки мыльного монстра. Естественно, получился банальный сферический пузырь. Детка хихикнула на его попытку:
— Все дело в воздухе, который ты через себя пропускаешь. Ты вдыхаешь небо, а выдыхаешь уже немножко себя. А уж себя ты можешь лепить, как себе же хочется. Хочешь, я познакомлю тебя с моей матушкой? Ты ей понравишься. Она научит тебя выдувать красивые пузыри.
Мастер содрогнулся, но поблагодарил за предложенную честь:
— С удовольствием, но мы не можем найти твою матушку. Она тебе как-то сообщила, где она может быть?
— Ты каждый раз спрашиваешь, Али, — грустно сказала девочка. – Она молчит с тех пор, как я здесь.
— Как же ты меня с ней познакомишь?
Ведьма умоляюще заглянула в лицо мастера, обдав его сочной лесной зеленью глаз. И мастер горько вздохнул про себя, отметив, как пожухла эта зелень за время, проведенное в подземелье. Детка прошептала:
— Мы могли бы пойти наверх, к свету. Она там, совсем рядом. Молчит и не может войти!
Гигант покрылся мурашками и стремглав выскочил из каземата: Тварь близко, детка почуяла присутствие своей «матушки»! Но стражи только пожимали плечами: ничего нового, кроме нежных пушистых снежинок. Возможно, Глава Лиги, которого они срочно вызвали, узнает, где и в каком обличье притаилась Тварь. Но Владыка не торопился с визитом.
Мастер, проверив дозоры, вернулся к наживке.
Ведьма уже не носилась как белка по стенам, а висела на потолке вниз головой, скрестив руки и поджав под себя ноги. Точнее, не под себя, а как бы уже над собой. Ее растрепанные косички забавными сосульками свисали вниз, а нос сердито морщился. Вокруг нее от стены до стены серебрилась паутина. Альвиго попятился: не хватало еще вляпаться и попасть к монстру на обед.
— Ты видел матушку? – спросила Детка.
— Нет, — признался мастер. – Может, спустишься?
— Не могу, я застряла сама в себе!
Одинокая слезинка капнула на каменный пол со звуком шлепнувшейся лягушки. Девочка дернулась, взмахнула руками, но нити держали ее прочно.
— Почему пауки не прилипают к своей паутине? – Плачущим голоском спросила Детка. — Ведь паутина – это тоже паук!
— Если паутина – это ты, тогда отцепись от стен, — посоветовал мастер. — Мы в таких случаях разжимаем пальцы.
И он тут же шарахнулся в сторону из-под слетевшей вместе с паутиной ведьмы.
— Здорово! – засмеялась девочка, заелозив на полу подбитым воробьем и пытаясь выбраться из собственной сети, но та только обмоталась вокруг нее плотным коконом. – Ну вот… совсем у-пала… пала… по-палась!
Мастер задумчиво обошел вокруг жертвы самое себя. Она не могла пошевелиться и только беспомощно моргала. Потом пискнула:
— Али! Мне больно. Она… я… паутина засыхает!
Кокон, действительно, словно ужался и, по-видимому, сильно сдавил девочку. Альвиго срочно припомнил все сведения о пауках, какие знал, но ничего подходящего для выхода из ситуации не нашел. Можно поджечь паутину факелом, но девочка сильно пострадает. И он выдал еще один совет дилетанта:
— А ты втяни ее в себя.
Обездвиженная Детка удивленно глянула на него сквозь серебристую кисею:
— Ага, попробуй втянуть в себя свою руку!
— Втягивают же кошки когти, — не растерялся Мастер.
Ведьма призадумалась, а через несколько минут уже свободно прыгала, от восторга хлопая в ладошки. Он дал ей порадоваться и пригвоздил:
— А как там с арифметикой?
Она скромно вздохнула, и Альвиго ухватил за щенячий хвостик юркую монстрью мыслишку «Конфентка … карманчик…», и ухватил за бумажный хвостик уже перекочевавшую в детский кулачок конфету из его собственного надежно застегнутого кармана. За этой пятилеткой глаз да глаз!
— Э-э, нет, воришка! Сначала арифметика! И не надо красть без спроса. Лучше спросить сначала.
Ведьма распахнула глаза, погрузив его в лесную зелень, в недоумении наморщила лобик.
— Зачем? Это же моя конфета! Ты же принес ее мне!
— Еще не отдал, — резонно заметил мастер.
— Как это?! Ты мне ее отдал уже тогда, когда переложил в карман, чтобы принести мне.
— Нет, может так оказаться, что я нес конфету кому-то другому. Не всякая конфета в моем кармане твоя.
— Не может. Я взяла только свою!
Истинная правда. Из десятка конфет, упакованных в разные карманы, она утащила предназначенную именно ей.
— Она не твоя! – он решительно опустил в карман спасенную конфету. — Она пока просто лежит в моем кармане. Брать нельзя.
— Но и лесная ягода просто лежит! – возмутилась ведьма. — Я вижу ее и срываю, зная, что она моя.
— Ягода принадлежит всем, в отличие от моего кармана. Она не имеет собственной воли. Кто увидит первым, тот и возьмет, если она ему покажется необходимой. А мой карман принадлежит мне, и в нем царит моя воля. Залезть в него без разрешения – нарушить мою волю.
Девочка с блестящими от обиды глазами, сердито сжав кулачки, доказывала, что и ягода имеет собственную волю, потому что иначе она ни за что не лежала бы так, чтобы ее заметили, а лежала бы как-то иначе, под листком, например. Альвиго поежился, поняв, что Твари и людей сожрут из чувства долга, только потому, что на глаза попались: мол, не хотели бы сами люди, то не попались бы, а так – по своей воле будут съедены, получается. И пошли-поехали препирательства, неизменно доводившие спорщиков до головной боли в попытке найти точку пересечения, момент взаимопонимания двух непересекающихся параллельных логик, пока Альвиго не отрезал:
— Твоей конфета будет, когда я сделаю вот этот жест: сам достану ее из кармана и сам положу тебе в ладошку.
— А, поняла! – радостно воскликнула Детка, тоже порядком измученная. — Ритуальный жест добровольной жертвы! Ты всё уже давно решил, и я об этом осведомлена, но нужен еще один символический подтверждающий жест. Да? И когда ты сам отдаешь мне в руку то, что уже давно отдал в мыслях, то это Ратификация. Да?
— Да. Можешь называть это проще – Разрешение, Согласие. Тогда это не будет кражей.
Он отдал ей конфету, и с облегчением перепоручил узницу надзору новенькой стражницы:
— Познакомься, малышка, это твоя новая воспитательница Лека.
— Моя … вос-питательница… – девочка задумчиво посмотрела на веселое, обрамленное легкомысленными кудряшками, лицо представленной девушки. – Мне ее матушка для меня прислала?
Он объяснил, что Лека сама добровольно вызвалась помочь детке с умыванием и арифметикой, и ретировался под заинтересованный вопрос ведьмочки, обращенный к новой надзирающей: «Так ты моя … добровольная вос-питательница?»
Миновав внешний щит, Альвиго расслабился и вздохнул полной грудью: во время ежедневных бесед ребенок с не меньшим усердием и силой взламывал его ментальную защиту. Ну и дети пошли! Все-таки в обете безбрачия служителей Внутреннего Круга Лиги есть свои прелести.
С этой утешительной мыслью Мастер отправился к южным вратам встретить самого Главу Лиги, вызванного в Пустошь взглянуть на летний снежок собственными верховными очами.
Погодная аномалия на вызванном переполохе не успокоилась и выкинула очередной сюрприз: пока Альвиго пересекал территорию скита, снежок поежился под прорвавшимся сквозь тучи рассвирепевшим солнцем, расползся бурными потоками и за каких-то десять минут растаял вместе с породившими его тучами. Таянье было не просто стремительным, а моментальным.
Прибывшему Владыке нечего было рассматривать, разве только подивиться чистоте отмытой до блеска каменистой почвы и такой весенней свежести воздуха, что Альвиго с подозрением покосился на умытые деревья: не взбрело ли им еще и по-майски расцвести для полного сумасшествия. Не взбрело, с некоторым сожалением отметил мастер. Когда Глава Лиги ступил на склон холма, тот был уже сух, как пустыня.
Владыка не стал выслушивать доклад с подробностями дурного поведения снежка, непререкаемо объявив:
— Никаких явных следов Твари!
— Ну да, снег-то растаял, — проворчал Альвиго, по колено мокрый от внезапного превращения сугробов в озера, а последних в реки и далее в туман.
Владыка мрачно глянул на него:
— Вы объявили готовность?
— Всегда готовы, Владыка. Круглосуточно. Но не перестраховываемся ли?– спросил Альвиго, подцепив вилкой сочный рыбный ломтик. Глава изволил отобедать в общей трапезной вместе с рядовыми членами Лиги и начальниками Воинского Круга.
— Это невозможно, когда речь идет об этих существах, — ответил ведун, и Мастер уловил продолжение, посланное ему одному: «…и когда мы бессильны».
— Девочка чахнет, — сообщил Альвиго. – Режим слишком строг.
Владыка холодно вразумил:
— Детка Твари, а не девочка. С каких пор Мастер начал поддаваться видимости?
Альвиго пожал плечами и потянулся за следующим ломтиком. Он решился. Такой уж сегодня день.
— Сразу. Не могу смотреть на них как на чудовищ. Это люди. Дети, которым не повезло. Похищенные или потерянные. Разве они виноваты? Не лучше ли, излечив, привлечь их на нашу сторону, пополнить ими иссякающие год от года силы Лиги?
Почтительно слушавшие сотрапезники брезгливо фыркнули полным составом. Альвиго убедился в полной исключительности своего мнения. Что ж, нет пророка в своем отечестве, даже если он член Лиги пифий и пророков.
— И это невозможно, — невозмутимо ответил белоголовый. — Они уже меченые. Изгнание демонов – не в нашей компетенции.
Владыка сдержался от проявления чувств, но тоже принял решение, надеясь, что не опоздал: состояние Мастера оказалось гораздо худшим, чем он предполагал до встречи. Постоянное обратное воздействие поднадзорной ведьмы достигло критической точки. Владыка поднялся, дав тем самым знак к окончанию трапезы, и распорядился:
— Приступаем к выполнению плана «Атака».
— Только не это! – нарушая этикет, вскричал Мастер. — Это может оказаться катастрофой!
Белоголовый, не глядя на него («Бедняга Али! Прости, дружище…»), сообщил:
— Мастер Альвиго отстранен от операции.
Телепат рухнул, едва не раздавив стул. Он не мог поверить услышанному. План «Атака» подразумевал покушение на жизнь Детки с тем расчетом, что «матушка», с которой она поддерживает какую-то неуловимую связь, явится спасти свое потомство, и ловушка захлопнется. Глава Лиги год уклонялся от такого варианта, тянул, спорил со всем Советом, накладывая вето на его решения. И вот – приговорил! Момент, видите ли, подходящий. Но почему он отстранил его, Мастера? Кто лучше Альвиго знает, как заставить нечеловечески проницательную Детку принять яд? Кому еще она так доверяет? Да они к ней и подойти не смогут!
И тут зазвенел тревожный звоночек в том местечке его сознания, где он поселил внимание к мыслям заключенной ведьмы: с девочкой что-то происходило. Крик. Ужас. Отчаянье. В мозг толклось алыми вспышками, хрипело: «Кровь! Кровь!». Неужели, приговор так быстро исполнен? Нет, не может быть. Тварь! Явилась!
И над Оргеймской Пустошью взревела боевая тревога.
***
В крови было всё: и пол, и стены, и девочка с головы до ног, сидящая в темной луже.
Детка уже расчленила воспитательницу и с упоением пожирала какую-то сочащуюся кровью часть. Увидев ворвавшихся, она зарычала утробно, но, сквозь сытый туман экстаза узнав Альвиго, вскочила, захлопала в окровавленные ладоши, и с чавкающим криком — «Али! Конфетка! Вос-питательница! На!» — вырвала из внутренностей ошметок плоти и кинула ему. В лицо шмякнулось, залепив глаза кровью. Он машинально подхватил, еще не вполне осознавая, — что. Сердце, еще пульсирующее последними толчками. Она поделилась лучшим…
Сила в ее детском тельце оказалась небывалая. Лютая, монстрья. Пока ее убивали, она разодрала горло одному нападавшему, и он умер на месте. Сломала и вывихнула несколько рук, проломила кому-то череп. Детский голосок то рычал, то звенел испуганно, недоуменно: «За что?! Пустите! Что я вам сделала?! Мама! Помоги! Мамочка! Али! Помоги!!!»
И Альвиго помог. О, он помог! Он выхватил рандр, крикнул предупредительно, чтобы отпрянули товарищи, и сжег ее на месте. Ее тельце вспыхнуло, девочка покатилась огненным клубочком, истошно визжа: «За что, Али?!». В момент умирания рухнул ее щит, и, пока длилась агония, Мастер умирал вместе с ней от боли и ужаса, не в силах заслониться от хлещущего в его душу потока умирающего сознания, иссякающего как кровь, пульсирующими толчками выплескивающего образы и воспоминания, — и не смог умереть. Из этих мгновенных пульсаций прожитого только первые и последние оказались человеческими, остальные не могли восприниматься и ощущались как волны нечеловеческой жути.
«Дул холодный пронизывающий ветер, под ногами скрипел снег.
— Мама, мамочка, мне холодно! – лепетала кроха, семеня рядом с изможденной, одетой в лохмотья женщиной. Та подхватила ее красной замерзшей рукой, прижала и потащила дальше, качаясь от изнеможения. За ее спину была закинута пустая деревянная бадейка, колотившая по позвоночнику с каждым шагом все больнее. Деревенька осталась далеко позади. И лютый голод, более лютый, чем этот мороз. Такой безнадежный звериный голод, что люди стали пропадать почти в каждом доме. Она шла по льду реки. Снег налип на зареванные щечки девочки, заледенел на ресницах. Щеки и ресницы женщины тоже заледенели, но она и не думала поворачивать обратно.
— Мамочка, — губы девочки онемели и едва шевелились. – Домой. К братикам.
Она вспомнила их лица. «Братики» были куда больше этой крохи, двое старших — уже с бородками, и почему-то перестали любить ее в последнее время. Но даже их голодная злоба была не так страшна, как этот холод.
— Сейчас, моя хорошая, скоро! – Женщина крепко прижала ее к груди.
Она плакала. Волосы выбились из-под убогого платка и сосульками царапали щеки. Глаза были безумны. Подойдя к проруби, она долго обнимала и ледяными губами целовала девочку, бормоча:
— Доченька моя, прости меня! Там нам будет тепло и всегда сыто! Ты никогда больше не будешь голодать! Никогда! Они тебя не убьют! Они не смогут тебя съесть, любимая моя! Обещаю!
И бережно опустила ее в воду как в купель.
— Мама! – взвизгнула и захлебнулась девочка. Река нехотя затягивала ее под лед, страшный холод убивал медленно. Глаза еще видели, как женщина, сняв платок и распустив каштановые с проседью волосы, ступила за ней в прорубь вместе с бадейкой, привязанной к спине, как бадейка вдруг странно разрослась, словно за спиной женщины выросли крылья. И эти крылья обхватили ее маму и мгновенно поглотили, так и не дав ей уйти под воду, а потом протянулись к девочке как ладони, и ей сразу стало тепло…
… Ей было тепло, и в животе не урчало. Она была сыта. Ей было блаженно тепло. Она открыла глаза. Женщина у очага помешивала что-то в котле и напевала незнакомо, гортанно. Каштановые с проседью волосы были забраны в две косы. Мама уложила их красивой короной, как обычно.
— Мама! – позвала девочка.
Женщина оглянулась. Мамины глаза глянули ласково, и мамин голос был так же ласков и заботлив, как раньше:
— Проснулась, деточка! Как ты?
— Хорошо. Тепло. Там еда? Откуда? – удивленно принюхалась девочка к дразнящему вкусному запаху. Всю длинную-длинную зиму в этом котле было нечего варить.
— Братья твои оставили, и ушли… — нежно улыбнулась матушка. – Все ушли, детка моя. Никого больше не осталось. Скоро и мы уйдем. Далеко-далеко, к морю. Там красиво. Тебе понравится. А теперь надо выпить вкусный отварчик.
Она поднесла ей чашу, от которой пахло всеми мерзостями мира, и заставила выпить. Девочка была такая крошка, что даже не заплакала от своего страшного открытия. Эта мама была очень-очень похожа на прежнюю маму. Невероятно похожа. Но это была не мама. У нее не было красных, потрескавшихся от стирки рук. Ее ладони были гладкие, тугие, совсем без морщинок. Совсем».
«Маленькая ведьма вздохнула в уходящую спину Альвиго. Так хотелось еще что-нибудь спросить у этого доброго великана! Она перевела взгляд на веселое, обрамленное легкомысленными кудряшками, лицо представленной девушки.
— Так ты моя … добровольная вос-питательница? — с интересом спросила Детка, протягивая ручку надзирательнице.
— О, да, — задорно улыбнулась Лека, взяв ее ладошку, — совершенно добровольная! Постараюсь воспитать тебя как следует!
— Ты такая красивая! И похожа на мамочку. Она тоже красивая и добрая, – заглянула ей в глаза ведьмочка. – Я не буду тебя огорчать и постараюсь вос-питаться как следует. Если ты правда этого хочешь.
— Конечно, хочу! — воскликнула воспитательница.
— Да, я вижу, что ты искренне хочешь, — погрустнела девочка, на ее глаза навернулись слезы. – Наверное, так надо. Но я не очень хочу. И даже очень не хочу.
Лека присела перед ней на корточки, вытерла с пухлой щечки покатившуюся слезку:
— Ну что ты, милая, что ты! Не плачь. Конечно, так надо. И Альвиго этого хочет, и я этого хочу! Так что, ты постарайся нас не огорчать.
— Но мне тебя жалко! Я не ожидала, что ты будешь такая чудесная! Как ты могла согласиться стать моей … вос-питательницей?!
— Ну, я сама к тебе захотела! – утешала ее девушка. – Никто не уговаривал. Это я уговаривала, чтобы мне позволили.
Детка горько вздохнула:
— Значит, ты самая что ни на есть добровольная жертва…
— Ну да, — соглашаясь, рассмеялась Лека, встряхнула кудряшками и легонько щелкнула девочку по веснушчатому носу. — Самая что ни на есть! Не вешай нос!
— Я правда не хочу. Но, раз такова твоя воля, я принимаю тебя, моя вос-питательница.
И запела. Незнакомые слова перекатывались как морской прибой. Голос звучал как рокот и вместе с тем странно убаюкивающе. И, пока она пела, голова Леки клонилась … склонилась … уткнулась ей в маленькие коленки … Детка материнским жестом погладила ее пушистый затылок, поцеловала … и одним рывком свернула девушке шею. И закричала, отчаянно воздев зеленый пламень глаз к невидимым сквозь камень небесам».
***
Три высших лица Лиги заседали, трехглавым змеем глядя в разные стороны. Присутствовал бы еще мастер Альвиго, смотрел бы в четвертую. Но он в четвертую сейчас просто брел, смутно помня, куда и зачем.
— Напрасно мы его отпустили, Владыка. Никто не винил Мастера, — высказался, наконец, лорд Внутреннего Круга Эйп. – И его заслуги велики перед Лигой.
Верховный сумрачно глянул, изрек:
— Лига — не галера, и адепты — не рабы, прикованные к веслам. Каждый свободен в служении. Он еще вернется.
Лорд Внешнего Круга Дмитерас вздохнул:
— Ужасная трагедия. Такая крошка – и такая кровожадность!
Верховный пожал плечами:
— Она не жаждала крови, как мы видели, а выполняла свой долг. Как его понимала. Когда волчица режет овцу и тащит волчатам, она тоже выполняет свой долг.
— Но, в отличие от волков, детка была разумна! – возразил Эйп.
— Это видимость. Она выглядела как человек. Человеческий детеныш, воспитывающийся у волков, тоже мог быть разумным. А вырастает волк.
— Тварь так и не пришла за ней, — констатировал Димитрас.
Верховный хмуро покосился на него:
— Еще бы… Мы же попытались спрогнозировать ее поведение… Вычислить логику. Нашей человеческой – нечеловеческую.
— Да, — согласился Эйп. — Если бы мы сумели ее предсказать, предвидеть – она бы никуда не делась. Но там – полная неопределенность. Тьма. Словно мы пытаемся увидеть в Бытии Небытие.
— К тому же, она приходила накануне.
Оба собеседника удивленно вскинули брови. Верховный уронил коротко:
— Снег.
— Но ты же говорил, что…
— Говорил. И сейчас скажу то же: никаких явных следов, никакого нападения. Разве она напала? Нет. Она оставила ощущение. Всего и только ощущение, что это была она. Насмешку. Запах. И это невесть что я должен был сообщить Совету? С каких это пор мы доверяли ощущениям, — скажет Совет, — и будет прав.
— Но – снег?! Запах?! – Дмитерас смотрел на него как на безумца.
Верховный развернулся к нему всем корпусом и впился в собеседника острым взглядом:
— Потому Лига и не рассматривает неопределенные ощущения и держится на перекрестном опросе профессионалов. Но – где они, профессионалы? Сколько нас осталось, ясно видящих цели и средства? Способных сформулировать вопрос, и получить ответ? Сколько разумов прозябает невостребованными, потому что у нас не хватает сил их призвать?
— Да, наша Лига тает: умирают телепаты, исчезают пророки.
— Зато мир наводнили ведьмы. Если еще год назад их кое-где жгли, то теперь носят на руках как жертв геноцида. Колдуны, гадалки, ворожеи, шаманы всех мастей стали гвоздем сезона. Дети самозабвенно играют в нечисть. Не быть ведьмой – не популярно! Роковой вампир с кровавым ртом – это так эротично! Маг — это так романтично! Колдун – это так свежо! Дмитерас, мы проиграли эту битву! Мы подошли к этому пределу существования, иссякнув и духом, и волей.
— Да будут они всегда с нами! – Воскликнул Дмитерас с молитвенным жестом. – Но теперь, когда Тварь лишилась Детки, у нас появился шанс отсрочить гибель…
Верховный задумчиво склонил белоснежную голову, прошептал:
— Мы ее ускорили.
***
Альвиго брел по лесу, спотыкаясь, а сочная зелень детских глаз пристально смотрела на него с каждой ветки, с каждой травинки. И никто не мог ответить на единственный вопрос: почему опустошенное, выжженное дотла сердце — тяжче каменной горы?
Что-то березово-белое внезапно остановило его, зацепившись веткой за лямку котомки. Мастер скорее почуял, нежели услышал невнятный шепот: «Хочешь, я научу тебя выдувать красивые мыльные пузыри?» Он вытер слезы, но мир не обрел ясности и простоты. В глазах плыл белесый туман. Или снежное облако? Или его собственная душа? Альвиго ответил туману: «Да».
— Тогда идем, моя новая Детка!
Он шел, а за спиной желтели и опадали листья, укрывая его следы.