Винтовкин дом

РАССКАЗ ВИКТОР КОРСУКОВ

ВИНТОВКИН ДОМ

После обеда бригада шоферов отдыхала. Все десять человек укладывались на траву возле столовой и молчали. Говорить было не о чем. Все анекдоты были рассказаны за две недели, шоферские байки за следующую семидневку, ну, а остальные истории были уже так стары и затрепаны, как дом, в котором жила бригада в ночное время суток.
Григорий Беридзе, попросту Кацо, устремив взгляд в голубое небо, лениво, но громко спросил:
— Дэнес, матэматику знаэш?
— Знаю, — буркнул Денис. Взгляд у него был тоже заоблачный.
— Тагда щитай. Толко бистро нада, понял? Бистро, бистро. Значыт так, — затараторил Кацо. — На бэрези пят вэток, так, толко бистро. На пэрвой вэтке растет два яблак, на втарой — пят, на третий — чэтыре яблак, на чэтвертай — адын, на пятай — апят два. Толко бистро. Сколко яблак всиго? — Беридзе даже привстал.
— Не знаю, — безразлично ответил Денис. — Я ж тебе не бухгалтер, это те… вот.
— Эх ты! — с отвращением изрек Кацо. — На бэрези яблак нэ растет, — и опять откинулся на спину.
Бригада посмеялась. Нехотя посмеялась, с ленцой.
— Интересно, почему наш дом называют «Винтовкин»? Там что, ружейный склад был? — спросил кто-то. Никто не ответил. Только дядя Миша, выпустив изо рта дымовое колечко, сказал:
— Винтовкина там раньше жила. Бабка Лида. Лидия Матвеевна Винтовкина, значит. Вот так, — сказал и нахмурился.
— Знал, что ли, ее, дядь Миш?
— Знал, — дядя Миша глубоко зятянулся. — Из-за нас уехала.
Шоферы оживились.
— Почему из-за вас-то? Расскажи.
— Да что тут рассказывать? По дурочке все получилось.
— Давай, давай, дядь Миш, не томи. Дядя Миша прикурил от своего же окурка новую сигарету.
— Пять лет назад это было. Прислали нас на уборку только троих: Володьку Зимина, Женьку Виноградова и меня. Столовой тогда не было. И председатель другой был. Он-то нас и послал к Винтовкиной.
— Хата, — говорит, — у нее большая, да и кормиться будете у нее, правда, за свои денежки, но колхоз, мол, потом компенсацию выплатит. С бабкой все договорено.
Нам-то что. Все понятно. И двинули мы эту хату искать. А пока шли, фамилию-то бабкину и забыли. Бывает же так, хоть убей, не помним. Вертится что-то огнестрельное, а вот что, черт его знает. Подошли мы к дому, а заходить боимся: две будки во дворе с цепями, вдруг собака, кто его знает. Володька пару раз гавкнул, да громко так, с хрипотцой. Ничего — кругом тихо. Тогда мы хором, долбаки, чуть не на всю деревню: «Гав-гав», да еще.
Толпа рассмеялась, хорошо получалось у дяди Миши с гавканьем. Но он внимания не обратил и, переждав смех, продолжал:
— Ну, погавкали, значит, и тут слышим, кто-то сзади нас говорит, спокойненько так, серьезно:
— А мычать, голубчики, не можете?
Мы глядь — бабка стоит, низенькая такая. Морщинистая, а в веснушках. Удивительно даже. В розовом платье, как помню,
— Так, может, там собака, — это ей Вовка, и от неожиданности смутился, хотя шустряк был, страсть.
— Я и говорю, мычать-то, мол, как? Может, там бык?
Но тут Женька встрял.
— Не знаете ли, бабушка, где здесь Пистолетова живет?
Бабка как-то сразу лицом изменилась, похмурела.
— Ни Пистолетовых, ни Пулеметовых, — говорит, — не знаю, а Винтовкина — я. Значит, председатель вас прислал? Про пистолет-то он вам сказал, аль сами придумали?
— Простите, бабушка, ошиблись, — сказал Вовка и руки к сердцу приставил. — Простите.
— Бог простит. Бабкой Лидой зовите меня, без всяких там… пулеметов.
Пошли мы за ней в дом. Женька, помню, чуть косяк лбом не свалил в сенях. Сени-то темные. Аж штукатурка посыпалась. Шишка вскочила с кулак, наверное. Ну ладно. Только вошли мы в комнату, бабка сразу же тормознула и пошел креститься. Вовка поглядел на нас, на бабку, подморгнул нам, встал рядом с ней и тоже начал отмахивать. В конце даже на коленки грохнулся и образам поклонился. Помолилися. Бабка и спрашивает у Вовки:
— Ты что же, милок, веруешь?
— Да, — говорит, — баба Лида, раньше не верил, а уж больно много грешков за мной водится. Вот и решил. Я ж крещеный.
— Мать-то одобряет? — ласково спросила Винтовкина.
— Мать-то? Одобряет. Она ведь тоже, того, верует.
— Ну, слава тебе, господи, хоть одна родная душа в доме появилась.
И стала бабка с Володьки за шамовку брать по рублю в день, а с нас — полтора. Грабеж, чего там, да еще в командировке, как сейчас. Мы Вовку попри-жали, конечно. Несправедливо же. А он нам:
— Мужики, не дрейфь. Все по плану идет. Скоро нас бесплатно кормить будет. Всех.
— Как? — спрашиваем.
— А вот так. Мне бабка в откровениях своих все говорит. Честно, во всякую чертовщину верит. В кошек там черных, чертей, домовых. Видел, сено у нее по хате навешено. Думаешь, это целебные
Хрен. Это от них как раз. От нечистых. Давай так
сделаем.
Ну и договорились мы.
Как-то приезжает первым Женька. Врывается в хату и к бабке.
— Баба Лида! Прости дурака. Ой, прости. Научи молиться. Жить так больше невмоготу. Не верил, понимаешь. А тут!
Ну бабка, скромно говоря, испугалась, села на лавку и глазами хлопает. Ей уж тогда, наверно, восьмой десяток пошел.
— Батюшки! — всплеснула руками старуха. — Неужто попутал?
— Попутал, — говорит. — Еду я, и уж до дому недалеко, у леса, на повороте как раз, голосует мне дед. С виду ничего себе, в ватнике. Подранный, правда, ватничек. Я остановился. Он сел, покряхтел и говорит:
— Ну, давай, Женя, домой.
— Откуда, — спрашиваю, — вы меня знаете?
— А я всех знаю, — это старичок-то мне. — Потому как домовой я. Я ему:
— Ты, дед, не трепись. А то высажу.
— Не веришь, — говорит… и р-раз… пальцами щелкнул. И получилось: он за баранкой сидит, а я на его месте, ни рукой, ни ногой не пошевельну.
— Теперь-то веришь? — улыбается старичок и опять — щелк пальцами (а на пальцах бородавки сплошь) — я опять за рулем. Ну, оклемался маленько и спрашиваю:
— А зачем к нам-то?
— А жить у вас в доме буду. Я ж домовой, как-никак. Ты вот — шофер, профессия у тебя такая. А я — домовой, по домам, значит, шастаю. Страхи нагоняю тем, у кого жизнь сладкая. Чтоб не больно-то привыкали. Чтоб неповадно было. Для разнообразия. Перевоспитаю, — говорит, — и в другой дом. Работа такая. В данный момент от лесника еду. Похорошел мужик. Лесом перестал торговать. Следит за лесом.
— А к нам-то зачем? Вроде, — говорю, — бабушка у нас дисциплинированная, не наглеет.
— Куда уж там не наглеет, с тебя же рупь с полтиной дерет, да с Михаила, да пенсию получает, да сыновья шлют, на базаре торгует. Вы вот ей уголек да дрова бесплатно привезли, а она все равно дерет. — Так и сказал, бабушка, все-то он знает, ну до грам-мулечки все.
А бабка-то и сказать ничего не может. Женька видит, что напугал сильно, и говорит:
— Ну, я его успокоил: не расстраивайтесь. Так ему сказал: «Давай, мол, договоримся. Бабушка у нас хорошая, нам нравится, мы с ней поговорим, она кое-что и сбросит».
Старичок подумал маленько, за рогом почесал и рукой махнул: «Согласен», — говорит. Пальцами щелкнул — и нету его. Вот так. Потом Володька приехал и тот страху ей нагнал, только про лешего. «Я, — говорит, — его молитвами угнал. Остановил машину и стал молиться. Леший смотрел, смотрел, потом задрожал весь, будто малярийный, и убег».
Старая Винтовкина с Володькой потом целый час у икон стояли. Бабка-то на коленях, а он — стоя. Даже с перекурами. Выйдет на кухню, покурит и по новой, к иконам.
Мы два дня ржали после этого. Ну вот, бабка потом целый месяц нас бесплатно кормила, как на убой. Что ни попадя сметаной заливала.
— Ну а ты-то, дядь Миш, что ты-то делал? Дядя Миша улыбнулся.
— У меня таких способностей, как у Вовки с Женькой, не было. Поэтому я молчал и, как будто у меня с головой что-то, все спрашивал, есть у них в деревне врач по головным болезням или нет. Мол, чушь какая-то мерещится. Бабка-то все по-своему поняла, будто и меня тоже «попутал». Сказала, что будет молиться и за меня.
Я через год снова приезжал, а бабки-то уже не было. Дом она колхозу продала, а сама к сыновьям в город уехала, в Хабаровск, что ли, не помню. Вот и все. Ну ладно, поехали, работать пора.
Все разошлись по машинам и разъехались.
Ночью, когда вся бригада уже спала, дядя Миша встал, эдак воровато, на цыпочках, прошел в коридор и быстро накинул на двери большой, из скобы, крючок.
— Ты чо, дядь Миш, — спросили из темноты. — Боишься, что ли? Я тоже слышал, шебуршит кто-то в сенях.
— Крысы, наверное. — Дядя Миша лег и закутался в одеяло. — Крысы, конечно.
— Может, и так, — согласился невидимый собеседник.
— Домой бы скорее, надоело в этой хибаре сидеть, — сказал с крайней кровати Денис.
Человек пять закурили. Подымили чуток, повздыхали и притихли.
А в сенях кто-то настойчиво шебуршал. Может быть, крысы или коты, кто его знает. Но шебуршал.