ПЛАВИЛСЯ АСФАЛЬТ. Отрывок из повести Всё, что мне надо»

Плавился асфальт.
Вы знаете, люди, какая сумасшедшая жара бывает в Одессе в июле? Я расскажу вам. Огненное солнце – как в дымке. Мокрые люди: потные мужчины, в майках и хлопчатобумажных брюках, блестят оголенные руки молодых и красивых женщин – в сарафанах и босоножках. Многие из них даже не носят лифчики. И не потому, что – молоды. Жара. По расплавившемуся асфальту несутся крикливые лады, скромные запорожцы, среднего класса москвичи и наглые волги, обдавая вонючим бензиновым жаром и без того уставших от такой погоды людей. Машины срываются с места на светофоре, стараясь удрать от жары, но тут же жара останавливает их на следующем. Во всех машинах открыты окна, из которых несётся музыка. Из Жигулей – Бони М и Челентано, из волг – хрипит Высоцкий, из запорожцев – Лещенко, а из москвичей – Алла Пугачёва освежает всех своим айсбергом, выползающим из тумана. Кстати, о тумане в это время года можно только мечтать. Особенно тяжело приходится мужчинам в костюмах. Конечно, под пиджаком у них – бобочки с очень короткими рукавами, галстук – приспущен, ворот – расстегнут. Модные прически слегка примяты из-за парной сырости. Все мечтают поскорее добежать до бочки с квасом или до ближайшей очереди за газировкой.
Именно в такую ужасную погоду из своей лаборатории, что на углу Воровского и Свердлова, шел вверх по улице в сторону Центрального универмага, уставший от паханины в душной, тёмной лаборатории, без вытяжки и недоступного тогда кондиционера, мой хороший знакомый Сергей Александрович Королёв. На лице у него была узенькая полоска пластыря поверх почти зажившего ожога. Через левую руку он перекинул ненужный уже пиджак, в правой руке — полиэтиленовый кулёк с надписью: «I love N Y». Там была увесистая пачка только что снятых со стёкол свадебных фотографий, знаете, такого размера – 13 х 18. Но самая тяжелая ноша была у него в голове.
— Послушай, приятель, — говорил он себе с неприязнью, — ты, вообще, понимаешь, кто такая Виолета? Правильное решение – вычеркнуть её из своей жизни. Да-да, она умна, прекрасно разбирается в литературе и поэзии, но в то же самое время – просто дешевка. Как это может сочетаться – кто знает?
— А где твои глаза были раньше? Разве ты не видел, что она напивается чуть не каждый день? Помнишь, огнетушитель открыла в такси? И вообще, чего пристал к ней? Есть муж, которого никогда не оставит: он воспитал ее ребенка, родившегося еще до знакомства. Вот скажи, если бы после развода с тобой осталась дочь, ты женился, и твоя вторая жена станет ухаживать за ней, как за родной, оставишь ее когда-то? Уйдешь?
— Никогда. Я был бы по гроб обязан. Но там, ведь, нет любви.
— А с тобой – есть? Перестань, пожалуйста. Они намного моложе тебя, другое поколение, иное воспитание. Да, они гуляют. Спят вперемешку. Одной болячкой все болеют. Знаешь?
— М-да. Уж я-то знаю. За то и порвал.
— Жалеешь? Она, ведь, прекрасная любовница…
— Ни минуты не жалею. Мне 38 лет. Пора завести настоящую семью. Я дал себе слово, что гулять перестану. Женюсь, — глаз ни на кого не подниму. Всё сделаю, что жена захочет. Хватит!
Сергей Александрович прошел мимо универмага, повернул направо на улицу Ленина и боком втиснулся в узкую дверь фотографии, где работала его хорошая приятельница и прекрасный ретушер Лида.
— Привет, — сказал он, — что нового?
— Что-то срочное принёс? – спросила та, приподняв голову и глядя поверх очков. — Я за детей яйца бы твои собственноручно отрезала! Люба – бог с ней. Мирно жить не можете, — катитесь вы оба, а детей жалко.
— Нетвогоумадело, кончай ныть, — ответил и улыбнулся.
— А пошёл ты!.. Придется мне найти тебе кого-то. Вон, — Вероника Петровна – такая же ненормальная, как и ты: «Нет любви, нет любви…» Познакомить? Свободная она случайно.
— Знаешь Лидка, она не в моем вкусе. Моложе немного, да и худая сильно.
— Тш-ш-ш. Она – в лабораторию зашла, услышать может. А ты ей точно нравишься, гад ползучий. И за что тебя девки любят? За бороду, что ли? Есть срочная работа – давай. Или — до завтра свистеть будем?
Срочной работы было всего несколько листов. Сергей отдал их Лиде и вышел покурить. В двух метрах от фотографии под навесом овощного магазина знакомая всем продавщица Люда торговала бочковой селёдкой.
— Привет, как селёдочка, — хороша? – спросил он для поддержания разговора.
— Выгодная, — ответила та. – Сергей заинтересованно поднял брови. – Вот купишь ты пару селёдок, жена их почистить, помоеть, вымочить в молочке, нарежеть, выложить красиво на тарелку, лучком синеньким посыплеть, польёть постным маслицем, сварить картошечки – американки, котлеты, там, биточки состряпаеть. Придут вечером гости. Всё съедять, а селедка – останется!
— Понял, — расхохотался Сергей. Такой хорошей дурки он уже давно не слышал. Выбросил окурок в урну и вернулся в фотографию. – Привет, Вероника Петровна, сказал он сидевшей уже за столом девушке.
— Вот он — гад, единомышленник твой, буркнула Лидка, — Эх, спаровать бы вас – придурков…
Вы, люди, не обращайте внимания на Лидкины грубости. Она – близкий друг Сережкин, еще с тех пор, когда он на фотофабрике работать начал. Не дура. А друг – настоящий. В трудную минуту вашу, себя не пожалеет, всегда поможет, хоть днем, хоть ночью. А разговаривает грубовато, так это же – Одесса.
— Короче, дитё (она лет на десять старше), второго августа, в субботу, мы с Вероникой Петровной в гости к тебе придем, на квартиру, что снял, посмотреть. Стол накрой, паразит: две телки к тебе придут. На базар слетай. Кир хороший купи, вкусного чего!
Внимание, люди! Перевожу на русский:

Придурок — умный, интересный человек, обращение к близкому;
Паразит — приятель, хороший человек; слово – не обидное;
Тёлка — применяется только в сочетании «классная тёлка»; красивая молодая женщина;
Гад ползучий — друг; принятое обращение между близкими друзьями;
Вкусное чего — крестьянская колбаска, брынза, зелень, хрустящие огурчики, бурые помидоры и др.;
Кир хороший — шампанское или коньяк, не портвейн и не водка;
Обрезать яйца — наказать, поругать, сделать замечание;
Слетать — не забыть пойти куда-то, за чем-то.

2 августа 1985 года
— Ой, — сказала Лида, поднявшись с Вероникой Петровной к Сергею на третий этаж, — ой, совсем забыла. У Мариночки моей завтра дела серьёзные в политехе. Нет, как я могла, дура старая, забыть! Всё. Пока. Извините, дети, бегу, бегу, бегу…- и выскочила за дверь, оставив ошарашенных «детей» вдвоем.
Хотите, люди, верьте, хотите – нет, но Сергей Александрович не умел ухаживать за женщинами. В принципе, он был достаточно скромным в этих делах. Обычно женщины сами бросались на него, даже не подозревая по самоуверенности своей, как тяжело будет, когда он захочет расстаться с ними. Забыть его было действительно трудно. Я это слышал своими ушами от наших общих знакомых. Обычно они плакали: «Сол, скажи ему…», «Сол, неужели он не видит, не понимает…» и так далее. Эх, дела сердечные!
Ну, в общем, не знаю, что и как там получилось. Не мое дело. Серёжка вообще никогда никому ничего не рассказывал о своих подругах, даже — весьма случайных. Ни одной живой душе.
Знаю только, что была бессонная ночь, и был день, и были маленькие капельки пота на обезумевших, уставших телах. И была радость. И были те приглушенные восторженные крики, которые сделали человека царем природы. И было непередаваемое человеческими словами чувство обладания, проникновения и неизбежности счастья. И никогда не притупленная годами благодарность Лиде, «спаровавшей придурков». Напоите меня вином, освежите меня яблоками, люди, ибо показались тонкие, нежные ростки настоящей в будущем любви. Выростут ли они?
— Ничего себе, — сказала Верочка,- котик, я даже мечтать о таком не могла.
Давайте согласимся с ней. У меня нет ни малейшего повода ей не верить.