Вечно живущий. № 13.

* * *

Первые лучи восходящего солнца позолотили восток. Серди уродливых химер и причудливых мраморных статуй, свесив ноги вниз с самой высокой башни замка, сидел красивый юноша, с несколько циничным выражением лица. Губы его презрительно кривились, когда он смотрел на царящую под ним в городе суматоху. Звонили колокола, народ, полуодетый, вытащенный из постелей, в ночных пижамах и засаленных халатах, с всклокоченными волосами, толпился на площадях. Все галдели, перекликая друг друга, и никто не понимал, что происходит.
А во дворце великого Императора царило безмолвие. Иногда из ворот робко высовывался кто-то из ангелов, но тут же снова исчезал за массивными створками. Впрочем, юноша не сомневался, что самого Императора уже давно там нет. Да и ангелов почти не осталось в этом, величественном некогда, оплоте могущества. Большинство из них расположились в том же замке, на крыше которого сейчас восседал «Утренний свет». Юноша сплюнул и прошептал: «Иуды.» И с горечью добавил: «Все…Сначала они как крысы бежали от меня, теперь они предали его. Жалкие трусы.» Но от неприятных мыслей его отвлек новый шум внизу. Толпа кого-то приветствовала. «Утренний свет» взглянул на землю и увидел Звенислава, который, как всегда в своем рыцарском вооружении, пытался пробиться к башне. Но люди загораживали ему дорогу, хватая за руки, падая на колени, как внезапно осиротевшие дети, которые не знают, что им делать теперь, когда привычный мир рухнул. Юноша усмехнулся, наблюдая за этой комедией.
«Куда же ты? Что нам делать? Кто теперь за нас заступится?» — гомонила толпа. Но Звенислав уже пробился к лестнице, ведущей на верх главной башни. «Успокойтесь. За вас всегда будет, кому заступиться.» — уговаривал он людей, отрывая от своих доспехов тянущиеся к нему руки. Ножны его меча за что то зацепились, и он тихо выругался. Но вот, наконец, он вступил под мрачные своды древнего замка. Оказавшись на винтовой лестнице, он начал быстро подниматься.
Юноша даже не повернул головы, когда запыхавшийся Звенислав, показался на площадке башни. «Приветствую тебя, брат» — не отрывая взгляда от людского моря, произнес «Утренний свет» А Звенислав, не ответив, сел рядом, так же свесив вниз ноги. Только теперь толпа их заметила, и, видимо, наконец, решив, что надо срочно найти себе нового кумира и владыку, сначала несмело, а потом громче и громче, начала выкрикивать: «Слава великому свету! Да здравствует он на веки веков!» Потом раздалось робкое: «Да здравствует Звенислав! Слава двум божественным братьям!» «Ну, это уже слишком!» — скривился Звенислав: «Совсем они обалдели! Что за люди! Еще вчера они проклинали тебя и верили каждому его слову.» «А тебя это все еще удивляет?» — тихо спросил «Утренний свет»: «Такова их порода. Сегодня любят. Завтра ненавидят. Ты знаешь, сколько раз я с этим сталкивался? И главное, к справедливости настроение толпы не имеет никакого отношения. Посмотри на инквизиторские процессы. Посмотри на великих полководцев или ораторов. Сейчас благодарная толпа несет их на руках, а через мгновенье, по брошенному кем-то навету, уже тащит на костер. И этих людей ты хотел превратить в богов, Звенислав?» «И этими людьми ты хочешь повелевать, «Утренний свет»?» — в тон ему ответил Звенислав: «Что ты хочешь дать им? И разве ты будешь лучше, чем твой предшественник? Что это, месть ему?» «Нет. — грустно вздохнул юноша – Ты не представляешь, как я устал. Устал от этой борьбы, от противостояния. От сраженья за их души. От страданий из-за того, что был несправедливо обвинен во время этой битвы за власть. Нет, я не буду лучше его, и не собираюсь мстить. .. Я не буду лучше, но – и тут «Утренний свет гордо выпрямился, развернув свои широкие плечи и закончил – но я не буду и хуже.» «Зачем же тогда все это? – горько спросил Звенислав, — Если все останется как есть?» «А что ты хочешь? Ты пытался все изменить? Что вышло? Нашлось некоторое количество смелых, что последовали за тобой, создавая свои миры. Этим же миры не нужны. Их устраивает то, что есть. И им все равно, кого славить. Им все равно, кто победит. Завтра же повсюду начнут ставить мои статуи. Воздвигать мои храмы. Молиться мне! А его имя будет проклято так же, как когда-то мое. Что это, месть? Нет. Просто иногда нужны перемены. Им нужны. Поэтому они и идут на бессмысленные революционные бойни, где гибнут тысячами. Но сейчас обошлось без крови. И меня это даже немного пугает.» — но «Утренний свет» не успел закончить фразу, потому что толпа взревела, и, с высоты башни, «Утренний свет» и Звенислав увидели, что на площадь волокут окровавленного, в разодранной одежде, апостола Луку, одного из немногих, оказавшихся верным своему повелителю. «Останови их!» — срывая горло, нечеловеческим голосом выкрикнул Звенислав, и «Утренний свет» уже поднял руку, но толпа, с дикой яростью проголодавшегося хищника, кинулась на несчастную жертву, и через мгновенье от него остались только разодранные в клочья куски мяса. Звенислав бессильно прикрыл ладонью лицо, а на пороге возник сияющий апостол Петр : « Ваш верный народ ждет ваших повелений, великий царь. Коронационный зал уже подготовлен.» — и он радостно улыбнулся во весь беззубый рот, с восторгом глядя на поднявшегося из глубин «Утреннего света».

* * *

Король Филипп председательствовал на совете. Он еще слабо держался на ногах, но голос его обрел прежнюю мощь и звучание. Перепуганные родственники жались друг к другу. Внезапное выздоровление короля не входило в их планы, и они, догадавшись, что их заговор раскрыт, чуть было не пошли на крайние меры. Но король, который обычно везде ходил без охраны и никогда не боялся оказаться в среде крестьян или ремесленников, которые отлично его знали и привыкли к его частым вылазкам, на этот раз окружил себя мощной гвардией, закованной в броню. Солдаты и сейчас стояли вдоль стен, практически взяв в кольцо участников совета.
Первым пришел в себя брат короля Карл Валуа. Откашлявшись, он непривычно тихим, но по-прежнему задиристым голосом, поинтересовался : «Король, брат мой, не скажете ли Вы, что значат все эти вооруженные люди?» И тут же, сообразив, что он еще не принес королю своего поздравления с чудесным выздоровлением, поправился: «Мы, конечно, очень рады видеть Вас в добром здравии, но раньше такие меры предосторожности были Вам несвойственны. Я понимаю, что после перенесенной тяжелой болезни, и после того, как Вы повредили голову, ударившись о дерево..» Закончить ему не дал громовой возглас Филиппа: «Я бы попросил Вас помолчать, брат мой. Сейчас слово хотел бы взять ваш король.» Карл возмущенно подскочил на своем кресле. Он, никогда ни в чем не соглашавшийся со старшим братом, давно привык к тому, что тот пропускает его красивые напыщенные речи мимо ушей, но никогда король столь грубо не прерывал его. Карл Валуа, из упрямства, и зависти к не доставшейся ему короне, проповедовал политику старых дворянских вольностей, независимости земель от центра, с чем так упорно боролся Филипп и даже, выступал за право чеканки собственной монеты в отдельных графствах и герцогствах.
Рядом с ним сидел его любимец и воспитанник Людовик Сварливый. Старший сын короля. Он проникновенно слушал вдохновенные речи своего дяди о традициях рыцарства и необходимости возобновления крестовых походов. Отца, столь откровенно недолюбливающего недалекого наследника, принц не уважал.
Еще одним членом совета был младший сын Филиппа IV – Карл. Он тоже попал под сильное влияние дяди, но отца почитал и сейчас, удивленно хлопая глазами, переводил взгляд с одного на другого, явно ничего не понимая.
Средний сын, тоже Филипп, был самым достойным членом этого семейства. Сейчас он развалился в кресле и полу прикрыл глаза. Лицо его, как и бесстрастное лицо отца, ничего не выражало. Он был горячим сторонником отцовских реформ, и отличался волевым характером.
«Я собрал сегодня малый совет для того, чтобы объявить свое решение о престолонаследии.» — спокойно начал король. Но Карл Валуа, опять не выдержав, снова вмешался : «Но, мой царственный брат, о каком решении Вы говорите? Закон о престолонаследии изменить нельзя. По нему всегда корону наследует старший сын.» «Почему нельзя изменить?» — спокойно поинтересовался король, не сводя взгляда своих немигающих голубых глаз с брата. «Но… — растерялся Карл Валуа – будет непорядок. Возникнет угроза смуты, переворотов.» «Вот как. – усмехнулся король. – А сейчас, значит, нет такой угрозы?.. Я, король Филипп IV, объявляю: моим законным наследником отныне становится мой средний сын Филипп.»
Карл Валуа, в изумлении, замахал руками. Людовик Сварливый глотал ртом воздух, не зная, как выразить захлестнувшее его возмущение. И даже новоявленный наследник широко раскрыл до этого, казалось, совершенно сонные глаза. «Но Вы не можете этого сделать!» — вскричал Карл Валуа, поднимаясь с места. «Да? – голос короля звучал зловеще – Тогда, может, следует начать дело о государственной измене, в которой Вы, брат мой, и Вы, мой сын. – он указал рукой на Людовика – участвовали вместе с «орденом тамплиеров»?» «Арестовать их!» — прогремел король, обращаясь к страже.
И тут же железные руки схватили обвиняемых и выволокли из залы. «Но, батюшка, я не понимаю, что сделали дядя и брат?» — раздался в тишине голос младшего сына Филиппа – Карла. Но ответил ему не король, а брат Филипп: «Они пытались убить короля.» «Ты знал?» — Филипп IV изумленно, и с накипающим гневом, посмотрел на сына. «А кто, ты думал, приставил к тебе такое милое и, главное, сообразительное создание, как Клеменция? Ты ведь женишься на ней?» — и сын, задорно улыбнулся отцу. «Так значит не только ей, но и тебе я обязан жизнью!» — Филипп Красивый подошел и нежно обнял любимого сына.
«Ваше величество! – в комнату ворвался запыхавшийся, красный от волнения, капитан стражи – Ваш сын, принц Людовик, пытался бежать. Он…он упал и расшиб себе голову о мостовую. Насмерть.»
Два Филиппа переглянулись, и лицо короля помрачнело. А Филипп-младший грустно сказал: «Борьба еще не окончена, отец. Тамплиеры всегда найдут себе союзников. Они будут среди членов семьи, среди друзей, среди слуг. Я не знаю, кто победит в этой войне и удастся ли нам обоим выжить, но централизация Франции должна быть закончена.»
В этот момент младший сын короля Карл, прозванный, как и отец, Красивый, и до этого внимательно слушавший их разговор, вдруг судорожно схватился за горло, лицо его посинело, и он рухнул на пол.