* * *
Император и Звенислав нежились в огромном бассейне – джакузи. На этом удовольствии настоял Звеинслав, тем более, что таким образом ему удалось хоть на время избавиться от назойливой опеки окружения Императора. Правда, надо заметить, что Император и в бассейне не расстался со своим роскошным шелковым хитоном. Звенислав, который нисколько не стеснялся своего загорелого великолепного тела с мускулистой безволосой грудью и явственно выступающими мышцами, косился на намокшую одежду Императора, пытаясь угадать, есть ли под ней что-либо, заслуживающее внимания. Ему, совершенно некстати, припомнилась легенда о том, что человек сотворен по образу и подобию божьему. Надо, полагать, имелся в виду Адам, хмыкнул про себя Звенислав, и у него уже было то, чем соблазнилась Ева. Звенислав встретился взглядом с Императором и покраснел, так как тот, совершенно очевидно, прочел его мысли. Но, по молчаливому согласию, эта тема так и не была поднята. Звенислав, несмотря на свою наглость, не решился задавать интересующие его вопросы, а Император смолчал, сделав вид, что ничего не понял.
«Так мы с тобой говорили о том, как следует помочь людям на земле, чтобы они чувствовали себя счастливыми.» — напомнил о прерванном разговоре Император: «Ты, еще во время нашей первой встречи, помнится, обвинял меня в том, что люди по моей вине видят только горе, боль и горечь расставания. В этом мире, надо сказать, ты уже начал справляться.» — Император улыбнулся, вспоминая мир девочки, с ее толпой бездомных котят. « Я даже готов это признать шедевром. Да и уже многие люди начинают проявлять изобретательность, которой у меня не хватило. Я им становлюсь не нужен.» — с притворной печалью в голосе, добавил Император. Звенислав не принял игру. Уж кому-кому, а ему было прекрасно известно, как еще мало самостоятельных миров. Большинство людей, как стадо баранов, предпочитают толпиться вокруг своих ангелов-хранителей и, напуганные перспективой принимать решения самостоятельно, все больше укореняются в чужой, данной им свыше, вере. Их не останавливает даже то, что это сопряжено со страданиями. Поэтому, Звенислав резко ответил: « Ты говорил, что на земле нельзя дать людям свободу воли и выбора. Это связано с тем, что они как раз и отправлены туда, чтобы осознать свою сущность и подготовиться к выбору дальнейшему. Я готов принять такую постановку вопроса. Но не кажется ли тебе, что после долгих, мучительных лет на земле, они привыкают к страданиям и несправедливости, и, чего греха таить, не очень-то в тебя верят. То есть сомневаются в душе. Потому что нет никаких доказательств существования загробного мира и, тем более, того, что этот мир будет лучше предыдущего. Поэтому они и цепляются за призрачную надежду на светлое будущее. Эта призрачная надежда – все, что ты им подарил. А в реальности они видят только, что их близкие безвозвратно уходят, и с ними нет никакой связи. Вот потому люди и превращаются постепенно в трусливых тупых скотов, которые боятся принимать собственные решения, потому что знают свою слабость, и, понимают, что рано или поздно умрут. А тогда, кто знает? Может, за любое проявление свободы воли их постигнет грозная и вечная кара. Ты думаешь, что держишь их любовью, а на самом деле – это обычный страх. Где есть страх, не место любви.» — Звенислав выпалил эту тираду и, оттолкнувшись от бортика бассейна, нырнул в бурлящий поток, вынырнув, отплевываясь, у противоположного бортика. Его уже утомили эти споры, тем более, что в глубине души, он понимал, что и в точке зрения Императора есть доля истины. То, что Звенислав сейчас пытался сделать с людьми – это вытащить их из обволакивающего, такого удобного, тумана тупого равнодушия. «По сути, я ведь хочу сделать их всех лидерами.» — неожиданно мелькнуло в голове Звенислава прозрение: «А что если они сами не хотят этого? Если многие из них созданы для того, чтобы подчиняться чужой воле? Более того, такая доля не кажется им ужасной, а, наоборот, привлекает?» «Но как же, — возникла в голове встречная мысль, — ведь, если они созданы по образу и подобию божьему, они не должны превратиться в тупую скотину. Они все должны быть творцами. Разве не так было задумано изначально? Это что же, ЕГО недосмотр и ЕГО ошибки? И грехопадение, и Каин, и Хам?» Звенислав ужаснулся своим мыслям. В глубине души, он любил Императора, и его упорное желание все переделать объяснялось не ненавистью, а желанием выслужиться и войти в число избранных. Но никогда Звенислав не представлял себе Императора в качестве обычного, не слишком умного начальника, который взял на себя слишком много и теперь не может справиться.
Император, между тем, хмуро наблюдал за маневрами Звенислава, и, наконец, вымолвил : «Не понимаю я тебя. Ты ведь ратуешь за свободу и демократию. За то, что не должно быть террористов и тиранов. И при этом ты сам поддерживаешь таких тиранов, как Александр, Наполеон, Генрих VШ. Похоже, ты вообще тяготеешь к сильным личностям. И народ, за который ты так ратуешь, на самом деле, тебя мало волнует.» Император замолчал, а потом продолжил: «Ты так и не ответил мне, что за жизнь не я, а ты хотел бы устроить для счастья людей на земле. Какой строй, в конце концов? Поясни, хотя бы в общих чертах.» Но Звенислав опять не успел ответить. Он успел только удивиться, что Император, который раньше относился к Звениславу с явной насмешкой, держа его за подобие шута с его экспериментом, сейчас, похоже, начал воспринимать его всерьез. Но их снова прервали.
На этот раз архангел Михаил не нарушил этикета. Он медленно и плавно проплыл над купающимися и, горделиво отряхнув крылья от прилипших капель воды, плавно опустился на край бассейна. Но то, что он сказал совершенно спокойным голосом, прозвучало ударом грома : «Ваше святейшество, разрешите доложить, что на поверхность поднимается «Утренний свет». Он желал бы поговорить со Звениславом.» «Как?!» — Император встрепенулся, подняв вокруг себя брызги воды : «Именно тебе полагалось сторожить его!» Но Михаил только насмешливо развел крыльями.
* * *
Генрих VIII грустил в пиршественном зале. Вокруг него толпились придворные, играли и пели менестрели, красивые девушки пытались обратить на него свое внимание. Правда, справедливости ради, надо заметить, что Генрих в последнее время весьма сильно изменился. Почти ничего не осталось в нем от того стройного принца, а потом молодого короля, красотой которого гордилась вся Англия. Генрих растолстел и обрюзг. Ему постоянно доставляла беспокойство больная нога, из которой периодически тек гной. Но самому ему казалось, что он почти не изменился. Правда, ему стало труднее танцевать, но он, по-прежнему, оставался отличным наездником, стрелком из лука, охотником. Попытки придворных дам завоевать его благосклонность, он приписывал своим неотразимым мужским качествам. В общем, он слишком долго был балован судьбой, чтобы понять, что сейчас молоденькие красотки ищут в нем исключительно власти и денег, а сам король может вызывать в них даже плохо скрытое отвращение. Однако, они продолжали соперничать из-за него. Их не пугала даже перспектива остаться без головы, как это уже случила с двумя женами короля Генриха. Люди редко учатся на чужих ошибках, и сейчас все эти девицы не сомневались, что уж с ними-то этого не случится.
Но сейчас Генрих не был настроен отвечать на заигрывания. Он вообще чувствовал себя абсолютно одиноким в этом, наполненном людьми, огромном зале. Он молча потягивал вино, не глядя по сторонам. Совсем недавно упала голова его новой королевы – Катрин Говард, происходившей из могущественного и крайне амбициозного клана. Генрих еще не успел насытиться своей новой любовью, когда ему принесли неопровержимые доказательства ее измен. И с кем! С людьми, которым он доверял и в которых никогда не сомневался, осыпая своими милостями. Парламент вынес вердикт виновности королевы и приговорил к смерти за измену государства. Однако, Генрих, несмотря на большую настойчивость как некоторых вельмож, так и церкви, долго медлил с подписанием этого вердикта, вспоминая, какой прекрасной казалась ему жизнь с его новой Катериной. Но все же, обида и чувство долга взяли свое. Катрин Говард была, как и ее предшественница Анна Болейн, казнена в Тауэре, путем отсечения головы. Генрих долго переживал и даже плакал, не стесняясь посторонних. И вот сейчас он чувствовал себя самым несчастным королем на свете. А ведь именно он, говорил себе Генрих, столько сделал для своего народа. Вопреки дворянству, он запретил сгонять с земли арендаторов, хотя на этих землях дворяне так хотели разводить овец и это, несомненно, принесло бы большую прибыль в казну. Но Генрих, понимая, что оставшиеся без средств к существованию люди, попросту выйдут на большую дорогу и будут для начала грабить всех проезжающих. А потом и поднимут восстание против своего короля. Города к тому моменту не могли вместить всех согнанных с земель арендаторов, а торговля и промышленность тоже не были достаточно развиты. Поэтому Генрих VIII, несмотря на все робкие протесты своих дворян, не только запрещает сгонять народ с земель, но и приказывает вернуть тех, кто был согнан еще до начала его правления. Кроме того, он открывает приюты для бездомных и ограничивает число лиц, которым официально разрешено просить милостыню. Их число он ограничивает детьми и нетрудоспособными. Остальные же должны искать работу. А за тем, чтобы они ее получили, следят специальные чиновники. Кроме того, Библия переведена на английский язык и каждый теперь может не только слушать непонятные псалмы на латыни, но может сам разбираться в божественной справедливости и читать «Священное писание» на ночь детям. Кроме того Генрих VIII выигрывает несколько войн. При чем войну он ведет одновременно на два фронта и обе успешно. И неужели такой король, горестно говорил себе Генрих, не заслужил любви и благодарности? Почему женщины, которых я так любил, столь подло предали меня?
С Анной Клевской, прозванной им «фламандской кобылой», Генрих развелся чрезвычайно поспешно, не успев, или не пожелав, вступись с ней в брачные отношения. Но, однако, эта женщина обижена не была. Она получила титул «сестры» государя и вполне царский доход. В свое нищее герцогство она возвращаться не пожелала и процветала в Англии, периодически появлялась при дворе своего короля. Который, после того как был избавлен от необходимости, считать ее женой, стал очень приветлив и любезен. А потом случилась история с новой женой Катрин Говард.
И вот теперь Генрих сидел в пиршественном зале и жалел самого себя, не обращая внимания на все старания придворных развлечь его. Но вдруг раздался какой-то странный шум, как будто звон мечей и крики битвы. Генрих мгновенно насторожился, стряхнув с себя оцепенение. «Кто посмел обнажить оружие в моих покоях?» — прогремел он. И тут охрана ввела в зал очень странного менестреля. Он был с лютней, как и полагается людям его профессии, но в руках его темнела свежей кровью, обнаженная шпага, а светлые волосы растрепались, выбившись из-под берета. «Ваше величество! Этот человек сказал, что приехал издалека только для того, что бы непременно спеть Вам.» — сказал начальник стражи: «Мы пытались не пустить его, но он выхватил шпагу и затеял потасовку, тяжело ранив одного из солдат.» Король Генрих грозно насупился : «Ты кто такой, чтобы так дерзко врываться в наши покои? Знаешь ли ты, что тебе полагается за это смертная казнь, кем бы ты ни был» Менестрель низко и почтительно склонился перед королем. И король нахмурился еще сильнее, что-то было не так в этом человеке. Как будто его внешний вид не соответствовал внутренней сущности. Юноша был на удивление миловиден, и, если бы не мужская одежда, король вполне мог принять его за женщину. И тут менестрель заговорил высоким красивым голосом : «Прошу прощения у Вашего величества за то, что нарушил ваш покой столь дерзновенным образом. Но слухи о Вашей доброте, милосердии и благородстве дошли и до моего бедного княжества. И я дал обет, что обязан сочинить несколько баллад в честь столь прекрасного рыцаря, каким является Ваше величество. А так же, что непременно исполню их, даже если за подобную дерзость мне придется поплатиться головой.»
