Точно призрак отшумевшей осени, на ночном стекле появился палый лист, и алмазным огнем его поджег мороз. Ледяной, лишенный живой силы свет проникал в комнату, не освещая, но заставляя все тускло мерцать, и лишь пылинки в этом серебристом сиянии обозначались явственно, они жили своей непостижимой мертвенной жизнью. Вдруг они вздрогнули и засверкали ярче, часы гулко известили о наступлении полночи, и вместе с новыми сутками в полумраке родилось еще нечто такое, от чего мраморный лик луны стал еще более отрешенным и далеким. Эхо долго плутало среди темных стен и громоздкой мебели, путалось в недвижных портьерах, тугой волной отражалось от одного предмета и спешно устремлялось к другому. Смешавшись с лунным светом, оно медленно оседало в сумраке, и лишь неимоверно напряженный слух еще мог уловить его отзвук.
Я был погружен в мир вещей, моя власть над которыми когда-то была безраздельной. Я был некогда здесь всему мерилом и точкою отсчета. Теперь же все хранило царственную печать небытия и казалось перемещенным в иную систему координат. Хрустальные, точно высеченные изо льда пепельницы слали к далеким стенам еле заметные блики и были безукоризненно прозрачны. Тусклые эбонитовые трубки выстроились в строгий ряд, утратив навсегда аромат крепкого яванского табака. Бронзовые, хорошо начищенные подсвечники и канделябры давно уже не хранили тепла моих рук. С тяжелого письменного прибора стерлись отпечатки моих пальцев. Все было остывшим и потухшим, как давнее воспоминание, покрыто изморозью и, казалось, не поддается тлену только потому, что кто-то еще отчаянно хранит память обо мне.
Моему взору рисовался образ человеческого существа, которое во всех этих предметах старалось поддержать дух моего присутствия. Но я не смел более считать эти вещи своими. Все в этом доме приобрело тяжесть мраморной плиты и в то же время было эфемерно. Мне грезилась женщина – уже не молодая, но еще прекрасная, мне чудился стук живого человеческого сердца, я чувствовал беспредельную муку, и в сумерках шевельнулось что-то похожее на нежность.
Я проходил сквозь снопы лунного света, не возмущая спокойствия искрящейся в них пыли, не ускоряя бега времени, и мгновение таяло за мгновением с хрустальным звоном в полутьме. Мимо проплывали большие, не отражавшие ничего, кроме подслеповатого света, зеркала, бесстрастные лица в тяжеловесных рамах, объемистые стеклянные шкафы, забитые атрибутами давно минувшей жизни. Я стремился туда, где оставил все это при ярком солнечном свете.
Я стоял в спальне, внешне не нарушая ее молчаливого спокойствия. Но с моим появлением здесь все изменилось, напряглось и теперь источало смутную угрозу. Все, казалось, должно вот-вот взвыть протяжным нечеловеческим воем: и лишенная тени мебель, и лунные блики, дрожащие на белом покрывале; даже мой собственный портрет смотрел на меня из черной рамы с затаенным страхом. Я чувствовал, что та, другая половина постели холодна как могильная яма, я видел, как белоснежное покрывало откидывается, как в темноту вперился потухший взор, как нежные черты искажаются все более. Во тьме блеснул ряд хищных зубо в, и только когда минуло несколько долгих мгновений, я понял, что это крик ужаса.
НАВАЖДЕНИЕ
0 комментариев
Добавить комментарий
Для отправки комментария вам необходимо авторизоваться.
Решила еще познакомиться с Вашим творчеством и должна признать, что это ВЕЩЬ! В самом лучшем смысле слова, когда так говорят на сленге.
Просто потрясающе. В этом маленьком рассказике есть поэзия. Высокая поэзия. Философия. Глубокая философия. Накал ( особенно под конец) А в целом, это даже не поддается рецензированию. Поскольку каждая строчка живая, выверенная, поразительно оригинальная, безупречная.
Чего только стоит:
Точно призрак отшумевшей осени, на ночном стекле появился палый лист, и алмазным огнем его поджег мороз.
Должна признаться, написать и даже подумать так: алмазным огнем его поджег мороз , мне не по силам.
Но у всех нас бывают разные произведения. Лучше, хуже.
Вот Вы говорите, что каждый автор хочет получать гонорар. И все же не каждый. Я пишу, но для меня это не главное. Хотя, например, мой дед был в союзе писателей СССР и получал большие деньги. Мое первое издание совместно с ним — детские сказки. Мне было 4 года.
Кстати, я горячий человек, ингода перегибаю палку. Особенно когда сталкиваюсь с высокомерием. Я его не терплю и во властных структурах. Так что извините за горячность. Именно за это. Если можете, конечно. Но обиды я своей не снимаю. Как и Вы, полагаю. Оба сцепились из-за ничего. Или Вы так не счиатете?
Хочу пошутить и заодно «просветить» Вас насчет двух тем, в которых мы не сошлись — я претендую на то, что старше и опытнее. Старше я на два года. ( Смешно? Мне сейчас да) Вы меня обвиняете в отсутствии жизненного опыта: у меня мемуары вышли в 1999 году. И моего жизненного опыта хватит на десятки жизней и Вам я такого опыта не пожелаю. Но вот проституткой я никогда не была. Три пулевых ранения есть, а этого нет. Уж простите.
Теперь еще один пассаж был о национальности. Я по национальности француженка. Живу в России. Перевожу с английского. Так какой я национальности, а? Что же Вы-то кипятитесь?
Ладно, я успокоилась. Наверное давно не читала Ваши критические статьи ( сейчас улыбаюсь). Может, заключим если не мир, то хотя бы перемирие? Вы вполне напоминаете разумного человека.
… Да, из-за чего сыр-бор разгорелся — мой отравок из романа «Вечно живущий». В общем-то все знают, что я его печатаю частями. Хотя он есть на портале целиком и продолжение тоже. Многие все это осилили. Но Вам же некогда. Вот Вы и заявили , что Звенислав ВИДИМО самый крутой парень. Я разозлилась. Потому что все же авторы портала Звенислава знают, а не знают, так хотя бы спрашивают.
Итак, я изложила свои мотивы. Ваши , мне кажется , понятны. Но вот не собиралась я Вас ни с кем ссорить. Просто умереннее надо желчь выливать. Да, и мне тоже. Согласны? Или стреляться будем? Пистолет у меня есть. Положено. Но один. Ах, да, есть коллекционный дуэльный. Только не говорите, что не стреляетесь с женщинами — хамить-то Вы им можете. Вот опять я попыталась предсказать Вашу реакцию и нахамила сама. Извините.
Почему я все это написала? Просто очень мне понравился мне Ваш расказ и я подумала, что Вы не так плохи. Как автор уж точно. А как человек — жизнь покажет.
С уважением к автору прекрасного рассказа, Злата Рапова.
Микаел, заворожили просто Вашей миниатюрой! Настолько ярко рисуется картина, полная ощущений, каждой выверенной фразой… Очень понравилось. Один только момент, если позволите — выражение «система координат» на мой взгляд несколько сбивает настроение, выделяется своей «математичностью» (прошу прощения). Лучше бы — «в иную реальность».
С уважением, Игорь.
Спасибо, Игорь! Полностью согласен с вашей поправочкой. Обязательно переделаю, но не сейчас…
Микаел, Вам уже хвалебные реценции написали по поводу Вашего «Наваждения». Я не буду оригинальной, если скажу — великолепно! Отточено, притягивает, завораживает, ничего лишнего, одно слово — наваждение. А как звучит: «точно призрак отшумевшей осени», «ледяной, лишенный живой силы свет» , «в сумерках шевельнулось что-то похожее на нежность». Кроме того, что это необыкновенный piece of art, мне ЭТО состояние почти знакомо: я провела детство в огромном фамильном имении под Москвой, где все комнаты имели свои названия, где дом был загроможден старинной мебелью, картинами бабушек, странными предметами, игрушками, шляпами… там жил и еще кто-то, кроме нас… мы это всегда чувствовали. В своих «Детях» я написала (простите за ссылку, но ее я даю лишь для того, чтобы не быть голословной): «…кто-то начинал прислушиваться и приглядываться, сравнивать с прошлым разом, и тогда всем казалось, даже той, которая никому не доверяла, что в доме что-то дышит, охает, двигает стулья, стучит по батарее, бегает мелкими детскими шажками и гремит по Железной террасе. Потом, средняя и самая смелая обычно шла удостовериться, что все-таки это кошки, и тогда что-то темное и размытое с грустным вздохом серым туманом исчезало с задней стороны дома куда-то в ночной лес».
Спасибо за доставленное удовольствие,
Ольга Грушевская