* * *
Мое сердце осталось в Париже.
Город замер в закатных лучах.
А разлука все ближе и ближе,
Твердой поступью палача.
И хотелось раздвинуть мне время,
Чтоб от плахи мой род не бежал,
Не взрастил непутевое семя,
Уцепившись в российский причал.
Лишь слепец не падет на колени.
Лишь глухой не сумеет воспеть.
И великих сгущаются тени,
Чтоб Париж покорив, умереть.
11.02.04.
Прекрасная черноволосая, с яркими зелеными глазами, амазонка стояла прямо посредине битвы «Ватерлоо». Затянутая в черный камзол с золотыми пуговицами, она нетерпеливо постегивала тонким стеком по лоснящимся голенищам сапог. Девушка знала, как должно проходить сражение. Веллингтон, чье упорство сравнивали с бульдожьей хваткой, разумеется, не тронется с места. Он будет вгрызаться в землю до последнего, и на этот раз шотландская гвардия, доверенная его командованию, не совершит привычной ошибки, которую они последовательно совершали из века в век. А именно, имея превосходство в силах, покидали удобную позицию на холмах и бросались на противника, напарываясь на выставленные хладнокровно копья, и оставляя на них ошметки тел, и брызги крови.
Сегодня превосходство в силах имел Наполеон. Он как всегда должен был наступать первым. Он не мог ждать. Однако, именно в этот день, Государь решил промедлить с атакой, надеясь на подкрепление, идущего на помощь Груши. Но и к Веллингтону должно было подойти подкрепление.
А дальше – земля достаточно подсохла после хлеставшего всю ночь дождя, Государь показался перед войсками, которые встретили его небывалым воодушевлением, что привело Наполеона в хорошее расположение духа, так как он надеялся, что это предзнаменование победы. Что же было потом? Потом следовал целый ряд сумасшедших приказов. Потому что никак иначе подобные дикие маневры наша амазонка охарактеризовать не могла. Вначале армия французов как будто нарочно налетела на плотный залп английской артиллерии, потом скученные ряды наполеоновской армии, нога к ноге, двинулись на холм, где на них, после того как большинство полегло под ударами вражеских пушек, лавиной обрушилась кавалерия. Кроме того, не разобравшись в местности, часть французской кавалерии на полном скаку слетела в овраг.
Амазонка выругалась сквозь зубы.: «Да- пробормотала она, — видимо, на войне важнее, чтобы противник оказался еще большим идиотом, чем ты сам. Тогда тебя сочтут военным гением и великим стратегом.» Впрочем, она не винила Наполеона за все эти столь явные промахи. Она-то знала, что еще перед Бородинской битвой он поражал своих генералов тем, что не слышал грохота артиллерии. И она знала причины этой внезапной глухоты. Глухота и боли преследовали его до самой смерти. При чем, он считал, что причиной является страшное и до сих пор неизлечимое заболевание – рак, от которого умер отец Наполеона. Но это была другая не менее страшная болезнь. И повинен в ней был человек. Человек, бывший рядом со своим Государем, не пожелавший покинуть его даже в изгнании, в страшных условиях острова «Святой Елены». Когда многие преданные соратники, не выдержав, капитулировали, граф Монтелон оставался со своим императором до конца. Именно у него были ключи от винного подвала Наполеона, откуда он и черпал любимые государем вина, которые не дозволялось пробовать больше никому. А если кто и пробовал, с дозволения самого Наполеона, то он тоже заболевал этой странной желудочной болезнью, которая, впрочем, вскоре проходила, так как не было больше источника для поддержания ее. Но у Наполеона такой источник был всегда. «Проклятые д”Артуа – прошептала амазонка – что за рок нависает иногда над некоторыми фамилиями. Например, все герцоги Бэкингемы кончили свои дни не в постели. Титул этот периодически освобождался, и его присваивали абсолютно новым людям, как, например, Джорджу Вильерзу, фавориту и любовнику Якова I, но и он кончил так же, как и все предыдущие, злосчастные обладатели этого титула. «Может быть, все потому, что впервые этот титул был введен в Англии в 1444 году в честь свадьбы несчастного Генриха VI и французской «маргаритки» — размышляла амазонка: « Генрих VI был привязан к хвосту своей лошади, сын его подло убит, а о судьбе Маргариты и вспоминать не хочется… Вот и графы д” Артуа были родственниками короля, одними из первых пэров, но почти никогда не получали желаемого, может потому так и ожесточились. Зато они всегда были замешены в различных заговорах и преуспевали в этих делах не только мужчины, но и женщины рода. Что до Монтелона – он только игрушка. Злобный пес, не простивший Наполеону его «Гражданского кодекса», которым тот по праву гордился больше любых своих завоеваний. Потомственный дворянин, граф не забыл своему повелителю равенства сословий и стал послушной марионеткой претенциозного д” Артуа. Но все же давать малыми дозами яд много лет и видеть как твой благодетель, человек, считающий тебя своим другом, и защищающий от нападок тех, кто в тайне подозревал тебя в злоумышлении, медленно и в страшных муках умирает… Нет. Это не укладывается в голове. Он еще получит свое. Надо только вначале разобраться с этой злосчастной битвой.»
Амазонка встряхнула копной волос, как будто избавляясь от назойливых мыслей. «Итак, новая битва начинается.» — Она вдруг засмеялась, вспомнив пышную фразу великого комбинатора :
« Командовать парадом буду я» Шутки шутками, а пора было приступать к действиям: « Первыми атаку не начинать! – прошипела она, стоящим рядом адъютантам – «Приготовиться к схеме битвы при Айзенкуре.» — « Не понял.» — озадаченно переспросил помощник. «Встретим англичан их же оружием. Вбить в землю колья, да крест на крест, желательно. Пусть шотландская конница порезвиться… Теперь артиллерия. Расставить по флангам. Одну батарею держать в резерве, если появится корпус Блюхера, и тогда не зевать. Конница, конница куда в овраг поперлась?! Отставить немедленно. Держать ее в запасе. Она тоже встретит англичан. А то, возьми да еще русские подойди.» — усмехнулась амазонка. «Но, – вытаращил глаза помощник – русских не было в планах. Да и если все в резерве, кто же тогда останется?» «Останется пехота. Да не стройте ее в колонны! Рассыпной строй. Лечь на землю. Если передвигаться, то отныне только по-пластунски.» «Как это?» «Ну, ползком. Болван!» — вконец разозлилась амазонка. «Мундиры испачкаются. Да и как же французы – ползком.» — прошептал сбитый с толку адъютант. «Да? А мундиры, превратившиеся в кровавую тряпку, тебе больше нравятся?» — вопросила воительная дева и, не слушая больше причитаний о чести и традициях, оглядела поле боя.
* * *
«И что же ты сделаешь с Монтелоном?» — поинтересовался, одетый в пурпурное, ниспадающее до полу одеяние Император. Сегодня он был рассеян. Ангелы донесли ему о волнениях в русских кварталах. «Я хочу, чтобы он умер той смертью, которую приготовил для своего друга и повелителя!» — глаза Звенислава грозно сверкали. «Да? И ты будешь стоять, и смотреть на его мучения во всех подробностях, как когда-то описал ваш великий русский писатель Гоголь?» — поинтересовался Император – «И ничего у тебя не дрогнет? Может, ты просто красиво убьешь его на дуэли? Тем более, вина его полностью доказана. Врач- норвежец знал свое дело, а история сохранила тело Наполена нетронутым через век, как тело святого. Но ты ведь знаешь, от чего это бывает.» «Мышьяк».- машинально ответил Звенислав, хотя никто не ждал его ответа, но он думал о другом : « Нет. Я не буду драться с ним на дуэли. Я буду, как ты выразился, стоять и смотреть, как он пьет свой собственный напиток.» «Даже если Наполеон заступится за него?» — спросил Император и добавил, увидев, как изумленно вытаращился Звенислав: « Да, да. А что это не приходило тебе в голову? Что ОН сам захочет помиловать своего убийцу? Он ведь необычный человек, как бы сам не оспаривал этого. Не даром эфиопки, из оккупированных им территорий, умирали за него с криками «Виват, император!» Кстати, вот тут мне передали – русские волнуются. С чего бы ты выступал с таких непатриотических позиций, а, может, теперь тебе понравятся планы Гитлера?» «Ну, ты же знаешь, — сердито поморщился Звенислав – при чем тут патриотизм? Это альтернативная история для одного лица, восстановление справедливости, если хочешь. При чем, подчеркиваю, справедливости для него одного. И каждый может создать себе параллельный мир и творить там себе историю, какую пожелает.» «Да, только не все это понимают. – Мудро заметил Император – Вот, например, тот несчастный папаша со своей утонувшей дочкой. Почему бы тебе не помочь ему?» Я что тебе, Робин Гуд? – Звенислав опять пришел в ярость, что постоянно бывало во время их философских бесед с Императором. – «Этот рыбак все для себя может сделать сам. Но нет, ты приучил народ к рабству и теперь они не то, что стать богами, мыслить самостоятельно не осмеливаются.»
