1
Почему сказки врут? Будто принцесса, уколов палец о веретено, проспала ровно столько, сколько нужно было ее возлюбленному на то, чтобы родиться и вырасти в прекрасного и отважного принца? Почему в былинах Прекрасная дама говорила, что «не родился еще такой человек», для которого она создана?
«Что за бред я читаю своему малышу?» — сказала Ирка вслух и прижалась к сынишке, нежно целуя его в макушку. Димке было три годика. Благо, это не тот возраст, когда малыш задает много вопросов, и нужно знать ответ на каждый из них.
«Вот подожди, вырастешь, будешь еще мамку жизни учить».
***
В который раз, падая от бессилья что — либо изменить, не зная как справиться с навалившейся на нее внезапной усталостью, она плакала.
Сказать, что слезы душили, — было бы неправильным. Они как бы приоткрывали неведомый люк, откуда снисходил потоком благодатный дождь. И не было преград на его пути, не было временных рамок и наложенных ограничений. А потому, он проникал в комнату и обрушивался водопадом, лавиной, под толщей которой не могли устоять обиды и слабости, злоба и язвительные уколы прошлого. Вот только вода, свет, слитки энергии – что это было? Каждый в отдельности или единый Поток? Мощь, с которой он падал, как бы обтекала тельце на кровати, молниями устанавливая защиту. Полное отсутствие света и звуков. Как остановка сердца – видимая остановка. Мертвая петля времени. Которую можно зафиксировать. Как До и После.
Когда гул умолкал, Ирка долго лежала, не открывая глаз. Постепенно начиная заново слышать и чувствовать. Мягкий воздух в искрящихся, хаотически мерцающих звездочках был вокруг, и чтобы его видеть, не обязательно открывать глаза, достаточно было просто слушать. Легонько трогая паутинки мира, просыпалось к жизни утро – краснощекое на востоке. Дзинькали небесные ходики, и теперь Ирка могла слышать. Пульсировала по капиллярам живая кровь, обогащенная для нового витка жизни.
С ним она позволяла быть себе слабой, открывать сердце насквозь! – как умеют только матери, отдавая в его жизнь благодетель, безграничную благодетель закравшегося в сердце матери тихого счастья.
Когда в обувном магазинчике за соседним кварталом он скажет ей, чтобы выбирала лучшую обувь, и он любую купит, оно зашлось в этой безмерной радости, – глупое и мудрое материнское сердце, — как бы сжалось и расправилось, помолодев на двадцать пять лет.
“ Двадцать пять лет долой”, — тренькало внутри, и Мария Аввакумовна чувствовала, как стучало оно, сильнее и оглушающее громко, как тогда, когда Димка еще не родился, и ухало сразу два моторчика – ее и его, Димки.
С самого начала было выбрано это имя, поэтому когда родился мальчик, никто особенно не противился. Приняли как Димитрий, так и записали при Крещении.
***
Она как бы сама природа, и резать веслом плоть воды — как входить в ее тело.
Он чувствовал в эти минуты, что мир принадлежит ему настолько, насколько это только возможно.
Что с тобой было в тот миг? Что с тобой было, когда благодатное тепло окутало все клеточки ее тела, когда мир ее снов расходился радужными нотками, когда тело пело, а душа летала?
Будто вырвало рывком из его объятий. И впервые стало тревожно. Тревожно и страшно. За его жизнь и его счастье. Будто колотили в стену, бешено орудуя гигантским молотком, и стена не выдержала и разрушилась. Покинув нотный стан, рассыпались ноты, и за их внешним беспорядком она не сразу услышала удары своего сердца. Хватаясь на невидимые стены, пробиралась на грохот будто расстроившегося музыкального инструмента. В коридорчике обрела равновесие, четко осознав, что зовет его:
“ Где ты, малыш?” – и плавно опустилась на пол.
Первое, что она почувствовала, это руки, на которых очутилась. И почему она лежит тут посреди коридора?
“ Почувствовала меня?”
“ Так что ты делал в четыре утра?”
“ Соперницу почувствовала? Не знаю, что делал. Прогуливался по улице”.
Эта девчушка – ну какая она ей соперница? Забеременеет, разве что, и придется ребенка на его фамилию записывать. Как он сказал – молоденькая, но умненькая для своего возраста.
“ Тебе было хорошо в тот момент?”
“ Да что утворилось то? … Обычно было. Мне давно не было хорошо”.
В тот момент, когда ему исполнилось двадцать пять, она впервые потеряла сознание.
2
-Мама, а ты инженер?
Ирка удивленно повернула голову, разогнувшись с тряпкой в руке. Хотела под диваном пыль протереть, да закатившийся липучий шарик для метания вытащить.
Димка полтора года как ходит в этот садик – от НИИ радиоэлектроники. Случайно совсем попали туда. Заведующая знала Иркиных родителей, учились когда-то в одном классе. Даже была влюблена в отца, высокого брюнета.
— Нет, деточка. Я стоматолог. Зубки лечу, чтоб не болели.
— А-аа. А мой папа инженер? – ошарашил ее малыш.
Ну что тут такого особенного, что малыш так думает, ведь садовские дети, общаясь, говорят, кем работают их родители.
— Инженер. А ты кем будешь, когда вырастешь?
— Инженером как папа. – Алешка слез со стульчика и направился к матери. Обвил руками за шею и стал устраиваться на коленях. Ирка ведь так и сидела на полу.
— А как мамка тебя зовет? – зажимая родной комочек в объятьях, спросила. И малыш где-то сбоку, за ухом, прошептал:
-Колобок.
— Ну все, котенок, мамке нужно дела делать.
-Дела, дела… какие еще дела? Я твои дела!
**
Какой бред. Какой правдоподобный, мучительно-неспокойный бред!
В том храме было много народу. Женщины в платочках, а мужчины какие-то мрачно настроенные, или это невозмутимость? Невозмутимость передается всем, даже тебе. Ты неразличима среди толпы, такая же мрачно настроенная, только платка на твоей голове не было. Может, это и причина? Причина того, что так резко все изменилось: будто все сорвались со своих мест и сомкнули вокруг тебя кольцо. И каждый с ужасом чуть ли не пальцем указывал на твою особенность – под завернувшейся на животе майкой у
тебя …
“ Мо-ооор!!” – cтрашно шептали голоса, многоголосье ужасайщей шепчущей братии.
Хочется вырваться. Вырваться – и бежать! Сломя голову, не чувствуя собственных мелькающих коленок, преодолевающих очередную стометровку. Щелчком в мозгу отпечаталось голосом Людмилы Ивановны сказанное: “Хоп!” – а ты уже взвилась с места, не услышав пистолета, и только варежки, — нелепица, зачем — то оказавшаяся в твоих руках перед стартом, — остались лежать у стартовой линии. Лезвия резали лед, завоевывая новые метры и выигрывая время. Кто ты? Кто ты в этот миг? Девочка – конькобежка или девушка юного возраста, или та, на которую только что наложили проклятие эти странные люди в странном храме?
В том – то и дело, что кто бы ты ни была, вырваться из сомкнутого кольца окруживших тебя людей не так-то просто. Ты можешь бежать, но убежишь ли? Можешь кричать, но кто тебя услышит? Губы онемели и не могут выдать ни крика ни шепота. Застыли в непроизнесенном вопросе, так тебя мучающем… Ты хотела переспросить: “Мор? Что это?” Но не смогла.
Ты молча ходила, как обреченная на неминуемую погибель, и видела участливые взгляды, скользила по плоскости вниз, не имея возможности подняться выше. Ждала, собрав волю в кулак, что выход найдется, что остаток жизни нужно суметь принять с должной благостью, как и само свое рождение. Но произносить что-либо тебе не разрешали, говорили, что смогут помочь. Какое противоядие сопоставить с клеймом проклятия?
Но какое-то время ты почему — то ждешь, медлишь. Заговоренную воду пить не разрешали. Молчать и не пить! Страшно. А немота твоих губ мучает и не отступает. Ты силишься все же, сказать хоть что-то! И вдруг слышишь собственный голос.
И рассыпается толпа. Звено за звеном, как на цепочке вокруг шеи, освобождается пространство вокруг, и ты можешь идти… сквозь толпу!.. бежать или плыть… сквозь толпу, минуя странность и невозмутимость.
Вот ты на воле. По холмикам с зеленой порослью, по ласкающей ступни траве ты свободно движешься, не замечая своих рук из-за их невесомости. Там позади ты видела животных и птиц. А цыпленок залетел тебе на плечо. Такой милый, пестренький птенчик.
Ты наслаждаешься каждым мигом, каждым взмахом невесомости…
И вдруг видишь старца, лежащего на земле. У него белесые волосы по плечи и черное одеяние.
Ты склоняешься над ним: “Что с тобой, дедушка?” – и слышишь, как он слабо произносит:
“Я… я никому не верю из них…”
3
Сегодня пятница, завтра выходные. Так хотелось бы Ирке всем семейством выбраться в лес! Костерок развести, испечь дымной картошечки и кушать ее, обжигая пальцы, отколупав часть запеченной кожуры. Димка бы крутился рядом и смотрел на огонь. Ему так нравилось смотреть на огонь. Ему вообще нравилось, когда мама и папа были вместе. Тогда он забирался на колени к ним по очереди, и они его потихоньку тискали. А он повизгивал, когда мама целовала его в шею. Но папа часто был занят. И когда Алешка спрашивал у мамы, где папа, она всегда отвечала одинаково: ушел по делам. Это «по-делам», и когда вообще кто-нибудь из его любимых родителей упоминал про дела, стало для Димки хуже чем угол, в который его иногда ставили. Например, после его «ужасной невоспитанности» .
Андрей сидел за столом и ел приготовленный Ирой борщ, заправленный пережаренными полосками перца, стручковой фасоли и конечно, самой свеклой, томленой с небольшим количеством уксуса.
«Моя Любовь к тебе, — это выход за пределы своего «я» и слияние с тем прекрасным, что заключено в тебе, в твоей душе, в твоем теле.
Первая любовь от Бога, вторая от людей, а третья от того ангела, что с рожками и хвостиком рисуют. А какая у нас с тобой?
У меня, как у мужчины, есть душа — это ты, Женщина.
Мужчина только тогда становится мужчиной, когда он влюблен в женщину. Чем не мой случай?..
Когда любишь, нужно отдавать всего себя и чувствовать, что тебя принимают, — а в любви принять все, может быть, еще труднее, чем все отдать. Мы знаем, что отдаем, но не знаем, что получим».
Опять эти строчки выпорхнули наружу. Откуда она знает это, где она могла это слышать? Ирка отошла от окна, из которого вкусно пахло пиццей. Кто-то из соседей пек пиццу. Прямо раззадоривало ноздри запахом спелых томатов и чуть подгоревшей лепешки.
«Белая нежная птица,
крылья как лилии цвет,
перья что снега отливы,
темного пятнышка нет…»
-Помнишь, Ира, пиццу мы покупали на пляже?.. Гадостью какой то они ее посыпают…
-Это базилик, а не гадость.
«Как же своеобразен базилик на свежих помидорах. Разве пиццу посыпают рубленным базиликом? Не с зеленых, а именно фиолетовых кустиков? Вот, ты будешь мне говорить, что это не базилик, и что у него отвратительный запах».
-Ну что ты, Андрюш, все ругаешься.
4
Два временных промежутка одних и тех же людей. Cпустя годы.
Как взгляд в окно спальни – когда жаль прощаться с проходящим днем, с очередным полным событий, отрезком жизни. Запомнить на всю жизнь расположение этих девятиэтажек, деревьев, которые выросли на твоих глазах, — когда дом заселялся, они едва торчали среди асфальта на клочках свободного чернозема. У тех мальчика и девочки, за которыми Ирка наблюдала много лет назад, ну 7 к примеру, уже не собачка повод погулять, когда они держались за руки. А их ребенок, маленькая голубоглазая девочка. И как удивительно видеть это, в очередной раз сопоставляя себя, взрослую, когда ты чуть не споткнулась, поднимаясь на подножку автобуса, увидев на руках счастливой матери себя! С такими же бантиками, с такими же серыми глазами, в которых жила серьезность не по возрасту.
И куда только все подевалось? Где та прежняя Ирка, у которой поднимался пирог с яблоками в чужой духовке, когда пришлось впервые в жизни растапливать печь. Ни разу в жизни этого не делая. Стараться сохранить огонь, в кучке поленьев, завернув моток бумажных листов, исписанных ровным почерком. Из той самой тетради, в которую вписывала некоторые заметки о прошедших событиях, и где совсем недавно, после ссоры с Васькой, появилась запись в стихотворной форме.
«Потеряться в бесконечности вопросов в непроглядной, бело-серой мгле –
в синих строчках по тетрадным клеткам мы запутались, не находя ответ…»
5
Как ужасно думать, что женщина, в силу своей сентиментальности, долго помнит
мужчину, того, чей образ хранит память, чьи руки были нежны, а поцелуи желанны. Это
останется с ней на всю жизнь и она, женщина, тоскует по той первозданной
нежности, нежданно коснувшейся ее, одарившей такой полнотой чувства. Пройдет еще
несколько лет, прежде чем память, понемногу сглаживая милый образ, напомнит о
былом, и крохи воспоминаний вызовут непроизвольные вздохи и грусть. Непробудную
осень, в которой она задержалась мысленно, будет вновь и вновь призывать ее
память.
Как хочется, прикоснувшись к его ладоням, ощутить то тепло в легком пожатии, его
горячее дыхание у ушка. Хочется произносить, писать его имя где только возможно,
даже на запотевшем стекле уютной кухоньки. Чайник закипит, выпуская пар, а ты
так и будешь стоять у окна, комкая оборку фартука. Ощущать, как замирает сердце,
когда нечаянно резанет слух его имя, произнесенное кем-то. Как знать, возможно,
будет эта встреча и сбудется недавний сон, где она, не решаясь догнать или
окликнуть его, идущего впереди, все же назовет его по имени. Он остановится
вполоборота, и в уголках его губ спрячется улыбка. Они пойдут, как когда-то,
взявшись за руки, и тихий разговор оживит их лица сиянием маленьких
радостей, которые они дарили друг другу прежде.
Этот сон. Каким сладостным было пробуждение по утру, и ты летела на работу,
будто что-то приподняло тебя над землей.
…………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………
Когда смотришь на маленьких детей, видишь, насколько они совершенны в наготе
своей. Ангелочки.
Почему люди взрослые не выглядят такими совершенными? Даже законченность линий
обнаженного стройного женского тела не позволяет долго смотреть на него,
побуждая нас стыдливо отводить взгляд.
Господи, как холодно…
но разве спрячешься в своем мире? облегчение на время, а потом выныривать за
свежим глотком воздуха, раздирать стены непонимания когтями, грызть беспощадно и
неутомимо этот мрак внутри себя; и вырвавшись из блеклой оболочки разложения,
жить. Жить! И видеть свет, идущий изнутри наружу, и снаружи внутрь.
«Андрей, ты совсем про меня забыл.
«Ма-аленькая — говорил ты, помнишь? Мы сидели у камина, и ты потирал бутылку
любимого вина, а потом разлил по бокалам».
«Я часто во сне протягиваю ладонь к вишне, свисающей из-за забора. Привкус сочных ягод, любимая деревня в Беларуси, — и резко отдергиваю руку, как от запретного плода, впрочем, как и все там. Не хочу даже думать, что скоро приезжать туда буду все реже и реже».
И постоянный запрет, будто кем-то наложенный. Ты отдергиваешь руку. А вишни,
сочные, манят недосягаемой спелостью. Как пройти мимо, не распробовав этот
аромат, этот терпкий вкус, в вожделении сомкнутых уст хранящий малую толику, — капельку живительной мякоти, раздавленной губами.
Ты смахиваешь эти воспоминания, красивым жестом заправляя за ушко растрепавшийся
локон. Да что ты сможешь сделать?
Что ты сможешь сделать, чтобы взгляды мужчин не касались запрятанной под блузой
груди, если даже с плеча эротично слетает одна из двух бретелек твоей сумочки.
Поправляя ее, ты только притягиваешь их взгляды. Потому и идешь с одной лямкой
на плече, а вторая подпрыгивает в такт твоей походке. Ты стараешься не
встречаться взглядами, ты редко смотришь в их глаза, а если смотришь, то ищешь
тот оттенок.
(Продолжение следует…)
