АНДРЕЙ ТОШЕВ
САД ЖЕЛАНИЙ
РОМАН
ВОТ ИДУТ ОНИ, НА ВЕСЬ МИР ОДНИ,
ВОТ ИДУТ ИЗ НИОТКУДА В НИКУДА.
Из маёвской песни
ОГЛАВЛЕНИЕ
Глава 1 Мы любим
Глава 2 Дубосековская, 9
Глава 3 Оплата посмертно
Глава 4 Керамический бампер
Глава 5 Целочка и Фестиваль Мира
Глава 6 От винта, или «Мальчик, который умел летать»
Глава 7 Ты же мне обещал, что всё будет хорошо
Глава 8 Русский и узбек – братья навек
Глава 9 Десять женщин Рустама Стерхова
Глава 10 Опала
Глава 11 Ломки
Глава 12 Что же ты не даёшь мне счастья?
Глава 13 Институт Мозга
Глава 14 Будущее и рассольник
Глава 15 Тебе нужна заурядная жизнь?
Глава 16 Сад желаний
Глава 17 Любовь, курт и Площадь Ленина
Глава 18 В прошлое не возвращаются
Глава 19 Не приезжай!
Глава 20 Разговор по душам
ГЛАВА 1
МЫ ЛЮБИМ
За окном электрички проплыла платформа «Перловская». Закончилась, потянулись лесопосадки и дачи, замусоренная полоса вдоль рельсов. Ранняя пятичасовая электричка была ещё не так забита народом, как полагается общественному транспорту. Нашли свободные места, сели. Сразу потянуло в дрёму.
ЁЁЁЁ
Он поднял глаза и с изумлением увидел, что в небе, затмевая свет уже довольно высоко поднявшегося Солнца, горит неведомо откуда взявшаяся звезда. Он обернулся, чтобы поделиться с кем-нибудь этим удивительным наблюдением, но рядом никого не оказалось. Уже давно его семья, покинув родное племя, перебралась на остров, где кроме них не было больше людей, а он всё не мог к этому привыкнуть. Взглянув опять в небо, он заметил, что сияние звезды усилилось, а сама она движется и, как будто, падает, теряет высоту. Солнце светило ему в затылок и не мешало созерцать удивительное явление.
Он вдруг осознал, что всё начинается и, отвернувшись от становившейся всё более яркой звезды, кинулся к своей хижине, одиноко стоящей вдалеке от берега, на краю лесных зарослей.
— Джуду, Джуду! – крикнул он, подбегая к дому, но вспомнил, что с утра женщины ушли пасти скот и собирать плоды, а сыновья отправились на охоту. В хижине никого не было.
Он побежал по тропинке, по которой ежедневно кто-нибудь из его семейства водил в лес коз и буйволов. Перед тем, как углубиться в чащу, он обернулся и взглянул в небо ещё раз. Теперь на нём горело уже две звезды. Они неуклонно снижались. За ними тянулись длинные жёлтые хвосты.
Он долго бежал по лесу, выкрикивая имена жены и детей. Наконец кто-то из них отозвался.
— Сюда, бегите скорей сюда! – закричал он. – Началось. Надо спасаться. Бросайте всё.
В этот момент раздался грохот. Земля содрогнулась. От валуна, рядом с которым он остановился, отвалился камень и упал ему на ногу.
Солнце затмив, вспыхнуло в небе другое светило,
Взор ослепляя, двигалось быстро к закату.
Вдруг разделилось надвое в утреннем небе,
Словно желая объять ужаснувшийся мир.
Кто же твой враг всемогущий, святая Лаланда?
Солнце он рвёт на куски и швыряет на Землю.
Первый осколок, покинув небесные своды,
В море упал, предвещая погибель всему.
Море вскипело, вздымая ужасные волны,
В чреве сражённом рождая огромного змея.
Вырвался змей, его рёв был могуч и ужасен,
В небо вонзился он, челюсти-скалы сомкнув.
Крылья его развернулись над замершим миром,
Небо и Солнце своей чешуёй затмевая.
В ужасе смертном Земля замерла в ожидании,
Люди не смели поднять обезумевший взор.
ЁЁЁЁ
— Крыша поехала! Крыша поехала! – орал кто-то рядом осипшим голосом.
Рустам встрепенулся.
— Извините, — мужчина пытался закинуть тяжёлую сумку на полку. Электричка тронулась, его повело, и он отдавил Рустаму ногу.
«Скотина», — подумал Стерхов, окончательно просыпаясь.
— Миша, поехали! – крикнула последний раз в тамбуре толстая тётка, заволакивая в вагон тележку.
— Следующая — «Лосиноостровская», — пробурчал в динамике недовольный голос машиниста. Электричка набирала скорость.
Рустам зевнул, осмотрелся. Рядом зябко дремал Серёга. Вагон, по мере приближения к Москве, набирал привычную плотность человеческой массы. Народ спросонья был зол и опасен. Понедельник.
Прислонившись виском к холодному стеклу, Рустам впал в раздумья. Крыша, несомненно, поехала, конкретно поехала крыша. У него и раньше случались эти странные видения. В голове, как на телевизоре, как будто переключались каналы. Уплывала реальная картинка, взамен появлялась другая — смутная и невнятная. Несколько мгновений она держалась. Можно было различить происходящие события, людей. Один раз Рустаму показалось, что он узнал место. Картинка быстро исчезала, уступая место реальности. Сердце после этого билось учащённо, ноги подкашивались. А впрочем, всё быстро проходило. Рустам старался не придавать значения этим приступам. Не хотел думать, что с ним что-то не так. А если задумывался, становилось жутковато.
Видения начались в шестнадцать лет, были не частыми, всего раз десять. Последние полгода они вообще не случались. И он успокоился. Но вот позавчера… опять шибануло. И можно было опечалиться, впасть в тяжёлые раздумья. Но нет. Настроение было слишком хорошим, и ничто не могло его испортить. Эндорфины бродили в крови. Начинался новый этап жизни – новое лето.
ЁЁЁЁ
А было так…
Друг и сосед по общаге Серёга Крутов пригласил Рустама на б…ки. Таким, что поделать, некрасивым словом называется волнительный процесс, когда молодые люди знакомятся с девушками с конкретной целью: к ближайшей ночи довести дело до постели. Так вот, пригласил. Нет, даже навязал. Он, Стерхов Рустам, бабником не был, хотя, конечно, хотел казаться таким. Кто из парней не мечтает о десятках покорённых девичьих сердец, сотнях женщин разных возрастов и национальностей? Но нет, надо смотреть на вещи реально: не бабник. Вниманием женского пола обделён не был, но не умел им как следует пользоваться. Не хватало смелости и энергии. Тем не менее, к концу того лета было у него две постоянно действующие подруги.
Одну звали Наташа. Работала она поваром в столовой «Весна», что недалеко от маёвских общежитий. Другая – Татьяна жила в подмосковной Дубне. Её Рустам отбил у своего соседа по комнате Женьки Левчука. Вернее, она сама переметнулась к Стерхову в первую же встречу, когда Левчук притащил её на пьянку в честь первого мая.
— Ну и шалаву Женёк привёз, — заметил тогда Крутов после того, как в течение вечера Татьяна целовалась и с Левчуком, и с Крутовым, и с Рустамом. — Давай её по кругу пустим.
Стерхов воспротивился:
— Пусть сама определяется.
Спала она в ту ночь с Рустамом, да так и осталась с ним. Теперь приезжала из Дубны каждые выходные, когда Левчук как раз уезжал домой в ту же Дубну.
Рустаму двоих больше чем хватало, так что особого желания напрягаться, ехать куда-то, тем более за пределы Москвы, как предлагал Крутов, не было. Но Серёга не отставал, и Рустам сдался. Крутов надавил на мужскую солидарность.
Дело в том, что Серёга был девственник, или правильнее сказать, мальчик, хотя ему уже перевалило за двадцать. И это его сильно угнетало. Был он, вроде, парень не последний. Не глуп, не дурён, имел сухощавую мускулистую фигуру. Правда, роста не высокого и какой-то не гибкий, угловатый, немножко роботоподобный. У него и рука крепкая, как будто металлическая. Когда здоровался, сжимал ладонь медленно, но сильно, словно автоматический манипулятор.
Ну, в общем, не довелось ему до того лета никого трахнуть. И как часто бывает, стало это для него навязчивой идеей. Затоптав, сидящую в каждом юноше первоначальную робость, Крутов стал клеить девчонок налево и направо. Приставал к ним везде. Выезжал специально в город, высматривал добычу в трамваях и метро. Подсаживался, заводил беседу, пытался назначить свидание, напрашивался в гости. Часто он звал с собой Рустама, потому что вдвоём — легче. Стерхов иногда ходил с ним, пару раз заводил кратковременные знакомства. У Крутова же ничего не получалось. В последнее время Рустам не был озабочен этой проблемой, поэтому Серёга промышлял в одиночку, но, по-прежнему, — безрезультатно.
И вот, в прошлый четверг вечером Крутов прибежал к Рустаму в комнату взволнованный и принялся уговаривать его съездить разбить очередную пару.
— Парочка – верняк, — деловито сообщил он. — Познакомился в универмаге Московском. Учатся в Кооперативном институте.
— Что за институт? – заинтересовался Стерхов. – Что-то я о таком не слышал.
— Готовит работников торговли.
— Подходяще.
— Да! Ну, ты поедешь?
— Когда?
— В субботу.
— Нет, Серёга, что-то в лом. Не восстановил ещё подорванную сессией потенцию. К тому же, ко мне в субботу Татьяна приезжает.
— Стерхов, будь человеком! Я же один не справлюсь.
— Справишься, ты поднаторел уже.
— Рустик, не бросай друга в биде.
— Нет Серёга, не уламывай, Татьяна…
— Да брось ты эту шалаву толстую. Я тебе таких тёлок подгоняю…
— Крутов, я бы Вас попросил… А что, действительно, симпатичные?
— Ну так… на четвёрку, — честно признался Сергей.
— Вот когда на пятёрку подгонишь, поеду. С плюсом.
— Я думал, ты друг мне…
Рустам подумал о том, что Татьяна за тот месяц, что он был с ней знаком, действительно стала уже надоедать ему. Была она совершенно фригидная, никогда не кончала. Правда, от секса испытывала удовольствие, но больше моральное. Ей нравились ласковые слова, которыми Рустам в изобилии награждал её, как и всех своих подруг. Можно было позвонить ей, чтобы не приезжала в субботу. С другой стороны, ехать с Крутовым рискованно в том плане, что девушки могут оказаться страшненькими (как-то Серёга замялся по поводу их внешности). А если едешь в общагу за тридевять земель, значит обязательно с ночевьём. И тут уж задний ход не включишь. Поколебавшись секунд тридцать под жалостливым взглядом друга, Стерхов согласился.
— Ладно, Серж, винище ты проставляешь.
— Замётано! – Крутов просиял. — Слушай, у тебя чай есть?
— Чай есть и сахар, но больше – ничего.
— Классно, у меня батон. Ставь чайник.
И Крутов побежал к себе в комнату за батоном.
Общественное питания в студенческом городке Московского Авиационного Института хоть и было организовано неплохо, до конца проблемы не решало. С семи часов утра начинали работать буфеты в корпусах общежитий. И если находилось достаточно силы воли, чтобы встать пораньше и отстоять очередь, утром можно было заморить червя. Днём работал мощный трёхэтажный комбинат питания в студенческом городке (в народе – Ледокол), буфеты в институтских корпусах. Опять же, кафе «Весна», куда Рустам с недавних пор заходил чаще, помогало. Работало оно до восьми часов вечера, так что там можно было и поужинать. С шести до девяти эстафету опять перехватывали буфеты в общежитиях. А вот после девяти, когда незадачливому студенту, поленившемуся вовремя озаботиться о хлебе, скручивали живот желудочные соки, деваться ему было некуда, кроме как мотать на аэровокзал, где буфет работает круглосуточно. Часто так и делали: скидывались, бросали жребий и отправляли какого-нибудь несчастного товарища своего в ночную темень, в сырость или мороз в сорокаминутную поездку. Но зачастую в аэровокзальном буфете в позднее время можно было поживиться лишь цыплятами табака, что сильно ударяло по студенческим карманам.
Поэтому счастливы были те, у кого в комнате складывался дружный коллектив. Там часто сбрасывались и припасали-таки на вечер булочку хлеба, да грамм четыреста варёной колбасы. Были даже такие чудные примеры тёплых человеческих взаимоотношений, когда покупали и жарили на общих кухнях картошку, бегая по очереди её помешивать. Но, в основном, после девяти вечера студенты жестоко голодали и побирались по соседям хлебом и сахаром. И в этом случае, если встречались три счастливца, у одного из которых была заварка, у другого пачка рафинада, купленная по недавно введённым талонам, а у третьего, – о радость, – не достигший ещё каменного состояния сухарь, не было в эту ночь для них еды вкуснее. И беседа за чайком затягивалась порой чуть не до самого утра.
В общем, Серёга побежал за батоном, а Рустам пошёл с электрокофейником в санузел за водой. Общежитие было наполовину пустым и от этого более уютным. Сессия уже закончилась, у кого-то начались каникулы, у кого-то практика. Большая часть студентов разъехалась. По дороге Рустам подумал, что два года назад был и он таким же, как Крутов, сексуально озабоченным юношей. Вспомнил себя времён начала похода в страну под названием «разврат». Вспомнил и улыбнулся: голодный взгляд, беспонтовый прикид, плоские натянутые шуточки. На первых порах девушки шарахались от него, и долго ничего не получалось.
Общеизвестно, что парни склонны привирать, описывая свои любовные победы, бахвалиться о десятках покорённых девушек, о бурных ночах и невероятных оргазмах. Так уж они устроены, парни. На самом деле, для многих огромная проблема даже познакомиться с девушкой, заговорить. Не все красавцы, не у всех для этого язык правильно подвешен. Сказываются комплексы, воспитание и отсутствие опыта. А опыт нужен во всём: как одеться, как подстричься, как подъехать, о чём заговорить, как гарантированно довести дело до постели. Опыт – самое важное. Он подскажет, с какой девушкой стоит затевать знакомство, а какая не по зубам, кто может подарить настоящую радость, а с которой лучше ограничиться одним днём, или ночью.
Но откуда опыт, если мальчик?
Стерхов в этом отношении, прошёл сложный путь развития, в начале которого стоял сейчас его друг Серёга Крутов. Был Рустам юношей симпатичным. Многим девочкам нравился и чувствовал это. Начитан, умён и внутренний мир имел, какой — никакой. Но был излишне романтичен и строгого воспитания. Думал, что не годится с первой попавшейся встречаться, а нужно найти такую, которую полюбишь. А потом, когда найдёшь, нужно месяцев несколько с ней просто гулять, цветы дарить, за руки держаться. И лишь затем можно о чём-то там подумать.
Ещё в седьмом классе одна девочка влюбилась в него и после классной вечеринки затащила в тёмный угол школьного двора. Признавалась в любви, целовала, плакала, что не отвечает взаимностью. А он сидел как пень, как осёл, потому, что, видите ли, не любил её. Девочка очень переживала.
Рустам и первые два курса института ни с кем не встречался. Девушки пугались его серьёзного вида и жёстких принципов, хотя многие и засматривались. А он все ждал такую, в которую можно было влюбиться, всё берёг себя для неё.
В институт Рустам поступал у себя на родине, в Ташкенте, а после двух курсов перевёлся в Москву, в МАИ. И на первой же вечеринке, а была это встреча Нового Года, наблюдал одну картину, которая сильно повлияла на него в дальнейшем. Его пригласили к себе ребята — одногруппники, такие же общежитийцы. Праздник организовался в одной из комнат на первом этаже. Были Женя Волков с женой (поженились месяц назад), Братья Лебедевы — Борис и Пётр, один из них с подругой. Обе девушки учились в Пищевом институте, который удобно располагается через дорогу от МАИ. Удобно потому, что в Авиационном учатся, в основном, ребята, а в Пищевом – главным образом девушки. Как будто специально так устроили. Маёвцы называли Пищевой институт «Пищами».
Так вот, девчата, которые в маёвской общаге были как у себя дома, пригласили ещё одну подругу из Пищей, которую никто из ребят не знал. И был также Андрей Володин из 113 комнаты. Собрались, всё как положено: стол, шампанское, музыка. Посидели, выпили. Весело было. Через минут сорок Володин уже сидел в обнимку с новенькой девушкой. Ещё через полчаса Рустам видел их целующимися в коридоре около лестничного пролёта. После того, как часы пробили двенадцать, они исчезли на какое-то время. Когда появились, Андрей имел вид не очень довольный. Улучив момент, Борис Лебедев спросил его:
— Что, Андрюха, обломилось?
Тот, ухмыльнувшись, ответил:
— Да недотрога какая-то. То да, то нет. Так толком ничего и не вышло.
Сейчас Рустам вспомнил этот случай. На той вечеринке он понял, что к любовной проблеме нужно относиться проще, что он молодой здоровый парень, и время упускать нельзя. Женишься – потом не погуляешь. Правда, до самого лета ничего у него не получалось. Мешала учёба, было много переводных задолженностей, которые приходилось с трудом отрабатывать. К тому же, на третьем курсе – самые сложные предметы, нереально тяжёлая учёба, на грани срыва. Но зато летом наверстал упущенное сполна.
Воспоминания о том лете пронеслись в памяти, и Рустам мечтательно улыбнулся.
ЁЁЁЁ
— План проникновения Вами разработан, Крутов?
Парни подходили к общежитию Кооперативного института. Для этого пришлось проделать почти двухчасовой путь. Сперва на трамвае до станции метро «Сокол», потом на метро до «Комсомольской», переход на Ярославский вокзал, далее — на электричке сорок минут до платформы «Перловская», что в районе Мытищ. Ну и от платформы пешочком десять минут.
Предстояло решить извечную проблему, неизменно возникающую в таких походах: как остаться в чужом общежитии на ночь. Для этого нужно пройти незамеченными через вахту, где обычно дежурила вредная бабка. Иначе требовалось записаться и оставить на вахте паспорт. А после одиннадцати бабка начинала ломиться в комнату и выпроваживать гостей.
Было отработано несколько стандартных схем. Одну из них Серёга и предложил:
— Значит так, по предварительным данным, сегодня дежурит бабка, которая часто с вахты отлучается. Ждём снаружи, спрашиваем у выходящих студентов дислокацию вахтёрши. В момент её отсутствия проникаем.
Так и поступили. Схема сработала на удивление легко.
— Комната 812, восьмой этаж, – заглянул Серёга в бумажку.
— Как зовут?
— Инна и Марина.
Высотное общежитие Кооперативного института выгодно отличалось от того, где проживали Крутов со Стерховым. Маёвская общага шестого факультета была старой постройки времён спартанского быта. Тридцать комнат на этаже, длиннющий коридор, в конце коридора одна умывальня на четыре раковины, туалет и кухня с вечно неработающими плитами. В комнатах по четыре койки. На первом этаже один душ на всю общагу. В Кооперативном же — современное двенадцатиэтажное здание. Такие парням тоже были знакомы. Гостиничного типа блоки из двух комнат и санузла, где есть и душ, иногда даже ванна. Комнаты на две койки.
Ребята поднялись на лифте на восьмой этаж, прошли по коридору в одну сторону, в другую, прежде чем нашли нужную комнату. В общежитии Кооперативного тоже было немного народа.
— Постой, Серега, давай я. А ты отойди в сторонку, чтобы тебя пока не видели. Рустам подошёл к двери и, чувствуя, как волнуется, занёс руку, чтобы постучаться. Тут в глазах его потемнело. Канал переключился. Исчез пыльный коридор, издалека нарастал какой-то шум.
«Найди меня», — её шёпот донёсся до него, проникая в истерзанную душу и причиняя невыносимую боль. А вокруг шумела толпа, сотни голосов сливались в сплошной гул. Но он уже этого не слышал.
«Найди меня, я буду ждать», – вновь прошептала она в полной тишине, и мир вокруг дрогнул. Свет померк, лица людей стали серыми и размытыми.
Рустам встряхнул головой, отгоняя наваждение. Неприятная слабость заполнила тело. Ноги задрожали, дыхание перехватило. Он прислонился к двери, закрыл глаза.
— Ты что, Руст? – донёсся издалека голос Серёги. – Не тормози.
Стерхов вздохнул глубоко, постоял ещё несколько секунд.
«Неподходящий момент», – подумал он и постучал.
Дверь открылась. В проёме показалась кудрявая девица в кокетливых шортах и майке в жёлто-красную полоску.
— Привет, — улыбнулся ей Рустам. – Как дела?
— Да, вроде, ничего, — изображая безразличие, молвила в ответ девица.
— Дай водички напиться, — как к старой знакомой обратился к ней Рустам.
— Заходи, — невозмутимо произнесла кудрявая, открывая дверь шире.
— Серёга, мы спасены от жажды, — кивнул Рустам другу, и они ввалились в комнату.
Впрочем, это была только прихожая, в которую выходили две раздельные комнаты и санузел.
— Привет, – поздоровался Крутов.
— Привет, привет, проходите, — хозяйским жестом пригласила кудрявая.
Ребята прошли в одну из комнат. Она представляла собой типичное студенческое жилище, была довольно просторной и вмещала шифоньер, стол, четыре кровати (а не две, как ожидал Рустам), четыре же тумбочки, два или три стула. На одной из тумбочек чернел магнитофон «Весна» с подкассетником без крышки, на другой находился квадратный страшненький ночник: сразу видно — изделие советской промышленности. На стенах имелись обязательные картинки и фотографии: группа «Скорпионс», натюрморт с хрустальными вазами, большая фотография кудрявой, фотография какой-то птицы, соломенная вьетнамская шторка. На двери с внутренней стороны кнопками был прикреплён календарь позапрошлого года с Вахтангом Кекабидзе в элегантном костюме и шляпе. Всё это примерно в том же комплекте присутствовало и у ребят в их в маёвской общаге.
Но здесь были и вещи, которые в мужской комнате никак нельзя было встретить. Во-первых, — косметика. Она находилась везде: на тумбочках, на двух настенных полочках, на столе и даже на кроватях. Во-вторых, — большой плюшевый львёнок серого (в прошлом жёлтого) цвета. Ну и два алюминиевых обруча для гимнастики. Кого-то из девушек, видимо, мучило недовольство своей фигурой, вот обручи и были приобретены. Но, как это всегда бывает, заниматься продолжительное время, а тем более постоянно, не хватило силы воли, и дня через два обручи были засунуты в самый дальний угол, за кровати, откуда и выглядывали постоянным напоминанием и укором хозяйке. У Рустама в комнате такую же роль играли два резиновых эспандера, купленные когда-то ребятами в складчину для наращивания мышц.
В комнате, кроме встретившей их кудрявой, находились ещё две девушки. Одна полноватая, в цветастом ситцевом халате с лицом излишне квадратным. А впрочем, вполне миловидная. О другой Рустам с первого взгляда не смог составить мнение: нравится она ему или нет. Но, как часто бывает, показалась она ему знакомой. Задержав на ней взгляд, Рустам оглядел правильные черты лица, высокий лоб, заострённый подбородок, большие и довольно приятные глаза. Прямые волосы, заправленные назад в хвостик, оголяли симпатичные ушки. Видно было, что девушка провела много времени на пляже. Но загар не украсил её, лёг на лицо неравномерно, а носик вообще обгорел и облазил. Короткие шорты, обрезанные из джинсов, и оранжевая майка без рукавов не скрывали довольно красивых рук и ног. Что-то смутило в ней Рустама, а что, он не успел сразу разглядеть.
— Здравствуйте, милые. Вы не ждали нас, а мы припёрлися, – начал лепить Стерхов для начала разговора. Остроумием он никогда не отличался, тем более, когда смущался. Но одно усвоил: при общении с женским полом главное не молчать глубокомысленно. Лучше нести всякую чушь.
— Да ждали мы Вас, ждали, проходите, – заулыбалась девушка в оранжевой майке, вглядываясь в Рустама.
— Меня Рустам зовут, а это Серёга, — продолжал Стерхов, вытаскивая из-за спины Крутова.
У девушек инициативой владела кудрявая.
— Да его-то мы знаем. Я Инна, это Марина (в оранжевой майке), а это Света, – представила она.
Зная свою абсолютную забывчивость к именам при знакомствах, Стерхов повторил про себя несколько раз: «Инна, Марина, Света, Инна, Марина, Света».
— Ну, чем будем заниматься? — спросил он, толкая легонько Крутова: мол, подключайся к разговору.
— Да вы присаживайтесь, – засуетились девушки, освобождая стулья от разбросанных вещей. Парни уселись. Рустам аккуратно поставил на пол сумку, звякнули бутылки. Повисли пять секунд молчания. Рустам бегло осматривал девушек, и при этом уже несколько раз они зацепились взглядами с Мариной. «Марина, Марина», — повторил Рустам про себя.
Боковым зрением Стерхов увидел, а скорее почувствовал, как его друг собирается с мыслями, чтобы продолжить разговор, и уже набрал воздух в лёгкие.
— Давайте я чаю заварю, — опередила его Инна.
— У нас тут, вообще-то, другие напитки совершенно случайно оказались, — полез Крутов в сумку.
Две бутылки вина были извлечены и водружены на стол.
— О, да вы вооружены.
— Это наше не единственное оружие, – парни переглянулись.
Девушки стали собирать нехитрую закуску из того, что находилось в комнате: яблоки, немного уже зачерствевшее печенье, варенье. Инна всё же сходила на кухню и поставила чайник. Собрали разномастные стаканы и чашки, разлили вино. Выпили, как водится, по первой за знакомство. Второй тост разговорившийся Крутов, не откладывая, провозгласил за любовь и в связи с этим за присутствующих прекрасных дам — с.
Одной бутылки на пятерых хватило, чтобы исчезла скованность. Лёгкий весёлый трёп разлился по комнате. Откуда-то взялось остроумие, любая фраза с претензией на шутку вызывала взрыв хохота. Что ни говори, коктейль из дешёвого вина и молодости – лучший напиток.
После общих тем пошли случаи из жизни, затем стали вспоминаться анекдоты. Когда приступили ко второй бутылке, Света ушла. Выяснилось, что она не из этой комнаты, и у неё какие-то дела. Рустама это несколько расстроило. Выбор сужался. Но веселье продолжалось. После анекдотов вспоминали студенческие байки. Наконец Крутов взглянул на часы:
— Уже двенадцатый час. У вас тут не выгоняют посетителей?
— А таких милых посетителей зачем выгонять?
— Ну, всё-таки мужчины в женской комнате.
— А давайте мы вас нарядим девушками, – предложила Инна.
— Точно, вот по приколу будет, — тут же подхватила Марина.
Девчонки загорелись.
— Да мы, вроде, того, правильной ориентации, для вида завозражал Рустам. Шутка с переодеванием, а потом, может быть, раздеванием, чётко укладывалась в основную тему вечера.
— Давайте, давайте, вы тогда здесь долго жить сможете.
— Ну ради этого, Стерхов, видимо, придётся согласиться.
Закипела работа. Девушки пооткрывали шкафы и чемоданы, и через минуту ребятам на выбор была предложена куча юбок, блузок и даже ночных рубах. Крутов затребовал лифчик. Тут же, сопровождаемая шутками и почти уже истерическим смехом, была выдана пара лифчиков.
«Какую же из них?» — никак не мог решить Рустам. Пора было предпринимать более решительные действия. Инна была грубовата и угловата. Марину немного портил облупившийся носик и выступающий животик (вот что не понравилось). А, впрочем, Крутов уже, видимо, определился, и Рустам несколько раз наблюдал его манипуляторы то на талии, то на плече Инны.
«Ну и хорошо», — подумал Стерхов. Он в свою очередь склонялся к Марине. Показалась она ему более добродушной и мягкой.
А парней тем временем наряжали. Надев юбку, Рустам стянул под ней джинсы, обнажив волосатые ноги. Длинные волосы на Рустамовом затылке Марина легко разделила на два хвостика. С Крутовым было сложнее. Ёжик на его круглом черепе не поддавался никаким преобразованиям. В конце концов, Серёге выдали кокетливый берет, который оказался ему весьма к лицу и сразу придал женственности. Девушки взялись за косметику. К этому моменту, пары уже совсем определились. Грубоватая Инна принялась за Крутова, а Марина, посадив Рустама на стул, расположилась перед ним на кровати со своей косметичкой. Стерхову были накрашены губы и подведены глаза. Скосившись на Серёгу, он давился от смеха. Друг его превратился в миловидную круглолицую шатенку. Глупая, но довольная улыбка расплылась на вульгарно накрашенных губах. На щеках рдел здоровый искусственный румянец.
— Сиди смирно, — велела Марина, одёрнув Рустама. – И повернись ко мне, я тебе ресницы докрашу.
Стерхов, еле унимая смех, выпрямился перед Мариной. Лицо девушки было совсем близко, и он стал внимательно его разглядывать.
Носик, хоть и шелушился от излишнего загара, был маленький, кругленький и аккуратненький. Кожа гладкая и чистая. Немного портил рот. Губы тонкие и даже изящные, но разрез рта великоват, хотя это проявлялось, только когда девушка широко улыбалась или оживлённо разговаривала.
Глаза. Глаза красивые, большие и очень интересного цвета. Сначала Стерхов подумал: «Зелёные». Затем, с минуту неотрывно глядя в них, решил: «Серо-зелёные». Ещё через минуту он разглядел янтарные крапинки и уже не мог точно сказать, какого они цвета. И ещё Рустам заметил, что когда девушка улыбается, глаза её становятся прозрачными и от этого глубокими, и приятно притягивают этой своей глубиной.
Марина спокойно и сосредоточенно красила ему ресницы. Иногда окидывала взглядом его лицо и улыбалась. Улыбка эта оказывала на Рустама двоякое действие. С одной стороны она на уровне подсознания, на уровне физиологии говорила ему: «Всё верно, всё правильно, что ты пришёл. Ты мужчина, я женщина, и всё у нас будет хорошо. Так и должно быть».
И сладко становилось от этого чувства, которое внушала её улыбка. Хотелось ему поверить и кинуться в него с головой. Но тут же рождалось и другое, гаденькое, но как бы на втором плане: «Стоп! Что, собственно, так и должно быть? И почему правильно, что я пришёл? А если бы не я пришёл, тоже было бы правильно? И вообще, откуда такая уверенность? Ты всё это уже проходила, и, наверно, не один раз?» И так далее.
Но глаза были красивые, и они всё больше нравились Рустаму. Чувствуя в груди радостно-волнительный трепет, который чувствуют каждый мужчина, когда впервые прикасается к новой женщине, Рустам положил руку Марине на бедро и слегка погладил его. Смотрел при этом прямо в глаза.
Краткий миг первой реакции женщины на первое прикосновение мужчины. Сладкий и волнительный миг. Его ни в коем случае нельзя пропустить. Его нужно прочувствовать и запечатлеть. Просмаковать. Это, может быть, миг рождения ребёнка по имени Любовь. Миг, когда женщина замирает, решая, что же сделать с этим ребёнком: оставить, или не допустить его рождения как нежеланного.
Марина замерла. Потом отвела взгляд от его ресниц. Их глаза встретились. Адреналин уже струился в крови. Волнение. Ожидание. Предвкушение новизны. Девушка мягко убрала его руку.
— Рано еще, котик.
От котика у Рустама потеплело в животе. Он также мягко и бережно взял девушку за локоть, чтобы она не смогла отстраниться, и поцеловал, слегка коснувшись её губ. Марина едва заметно ответила, но тут же перешла на шутливый тон:
— Сиди же смирно, а то получится уродина.
Через пять минут макияж был закончен. Парням нацепили клипсы: Рустаму круглые солнышком, Серёге чёрные ромбиком. Картину завершило большое сердечко у Рустама на щеке, нарисованное губной помадой. Взглянув в зеркало, Стерхов себе очень понравился. Симпатичная брюнетка. Серёга вообще выглядел соблазнительно. Никак нельзя было представить, что из него получится такая симпатяшечка. Не удержавшись, Рустам пригласил Крутова на танец. Тот закокетничал, но согласился. Прошлись в ритме танго по комнате. Рустам стиснул Серёгу в объятиях:
— Ах, будьте моей, будьте. Я давно о такой мечтал …ла.
Девушки полегли на кровати в истерике, держась за открытые рты. В соседней комнате забарабанили по стенке. Не обращая внимания, шумели, прыгали, дурачились и смеялись ещё минут сорок. Наконец веселье улеглось. Время подходило к часу. Вопрос об отъезде парней до сих пор не вставал.
— Нам, наверное, пора, — для вида спонтовал Крутов.
— Да, а то скоро метро закроют, — взглянул на часы Рустам.
Метро закрывали через пятнадцать минут, а до него ещё ехать час.
— Да ладно, мальчишки, куда вы уже поедете, — Инна улыбнулась, – сейчас спать будем укладываться.
Девушки принялись налаживать постель. Парни пошли в санузел переодеться и смыть косметику.
— Ну что, Серый, всё путём? – довольно подмигнул другу Рустам, рассматривая напоследок в зеркало свою накрашенную физиономию. – Слушай, а из тебя классная тёлка получилась. Я торчу.
— Сам себе нравлюсь, – расплылся Крутов в улыбке. – Ну что, ты Мариной займёшься?
— Да уже, вроде бы, всё ясно. Тебе Инна-то как?
— Да я бы, брат, тоже Марину предпочёл. Я вообще-то из-за неё эту парочку клеил. Но ты, ходок, отбил у меня девчонку.
В голове у Рустама начала зарождаться мысль: «Хочешь, мол, бери Марину. Мне, мол, всё равно. Нам гусарам — лишь бы шевелилось». Но, не успев родиться, мысль была жестоко задушена каким-то слегка знакомым чувством. А было это чувство ревностью. И Рустам промямлил:
— А что тебе Инна не нравится? Стройные ножки, круглая попка.
— Не дёргайся, Стерхов, я уступаю. Я же вижу, как она на тебя смотрит. И ты на неё запал.
Рустам смолчал, размышляя над словами друга. Была в них солёная правда. Ещё не осознанно, ещё бесшабашно, но уже начал он ощущать Марину не просто как девочку для одной ночи. Ещё, конечно, не прикипел к ней, не привык, но уже начал.
Крутов взял со стеклянной полки тюбик, на котором было написано по-иностранному, отвинтил крышку, принюхался.
— Зубная паста, что ли?
Выдавил на палец трёхцветную полоску и стал им чистить зубы. На губах его появились маленькие пузыри. В приоткрытую дверь протиснулась Инна
— Иннуля, это зубная паста, или шампунь? – спросил Серёга.
— Паста, паста, дядька из Венгрии привёз. У неё повышенная пенистость.
— Что-что у неё повышенное? – переспросил Крутов, вглядываясь в надписи на тюбике.
— Пенистость, она пены…
— У нас у самих сейчас пенисность повышенная, – пошутил Рустам, – а вы нам пасту ещё подсовываете. Что-то будет, Иннуля.
— Чему быть, тому не миновать, Рустамчик, — хлопнув его полотенцем по заду, ответила Инна. – Давайте, мальчики, освобождайте туалет, спать пора.
Парни выкатились из санузла.
— Пойдём свежего воздуха глотнём перед сном, — потянул Стерхов Крутова за руку.
— Какого воздуха, Руст? Общага же закрыта, нас потом назад не впустят.
— Да здесь балкон есть на этаже, пойдём, освежимся.
Друзья вышли в длинный коридор, прошли мимо нескольких комнат. Общежитие уже спало, почти никого не было. Только одна полненькая девушка с мусорным ведром попалась навстречу и с любопытством оглядела их.
— Девушка, кому здесь можно подарить море любви? – на ходу пристал к ней Крутов.
Незнакомка ускорила шаг и скрылась в одной из комнат. «Гиперреакция на баб развилась у Серого», — отметил про себя Рустам. Вошли в холл, из него вышли на грязный замусоренный балкон. Облокотившись на перила, посмотрели вниз. С восьмого этажа видна была пыльная асфальтовая дорожка, по которой они пришли, одинокий фонарь, соседнее общежитие и магазин. Дальше просматривалась рощица, а за ней в темноте поблёскивала, вроде, вода. Видимо рядом была речка или пруд. Вокруг общежитий разрослись деревья. Из этих зарослей раздавались приглушённые голоса, смех и девичьи взвизги. Потом зазвенела расстроенная гитара и, немилосердно фальшивя, запели:
А ты, чува моя, чува,
Тебя люблю я.
Вытри губы об забор, ляп — та – бду – да,
Дай пацалую.
Стрекотали сверчки, дул лёгкий ветерок, было тепло и приятно. Полная луна бездельничала на небе.
— Волнуешься, Серый?
— Спокоен как камень.
— Да ладно, ты, базальтовая плита. Здесь речка, что ли, или озеро рядом?
— Да вроде того.
— Вот бы искупаться завтра.
Помолчали.
— Тебе Инна, что ли, совсем не нравится?
— Да не, почему, сойдёт. К тому же, выхода уже нет.
— Знаешь анекдот? «Гестапо перекрыло все выходы. Штирлиц ушёл через вход».
Крутов гоготнул так, что внизу перестали петь. Рустам тоже посмеялся, оставшись доволен, что поддержал друга в ответственный момент. Веселье оборвала Инна. Она вышла на балкон покурить. Неторопливо вытянула сигарету из пачки БТ, прикурила от зажигалки, продемонстрировав длинные ногти и один сломанный на среднем пальце. Протянула пачку парням: курите.
Ребята не курили, и Рустам подумал, что вот даже среди них троих выполняется тот закон, то наблюдение, которое он сделал в Москве. Вполне можно встретить некурящего парня. Среди его друзей-одногруппников и соседей по комнате почти никто не курил. Но маловероятно встретить в Москве некурящую девушку. Это наваждение. Это кошмар. Курят все женщины. Курят юные первокурсницы, пока ещё робко прячась в туалетах. Курят его одногруппницы уже открыто, никого не стесняясь на каждой лестничной площадке вместе с парнями. В институте курят библиотекарши, буфетчицы и молодые преподавательницы общественных наук. Старые сморщенные бабки – профессорши смолят по чёрному сигарету за сигаретой. На улице мамаши, отводя малышей в детский сад, втыкают в зубы сигарету, еле вырвавшись из подъезда. Так и идут: одной рукой ребёнка держат, другой сигарету.
Зачем люди курят — непонятно. Зачем курят женщины — недоступно. Лично Рустаму это не нравилось никогда. Избитую поговорку о том, что целовать курящую женщину – всё равно, что облизать пепельницу, он разделял вполне. Но, поскольку, в Москве некурящую девушку найти было, как уже говорилось, невозможно, а без женщин, как известно, «жить нельзя на свете, нет», приходилось облизывать эти самые пепельницы. Никуда не денешься.
— А Марина почему покурить не вышла? — с замиранием сердца спросил Рустам.
— А Мариночка наша не курит, она уже спать легла.
Этого не может быть!! Нет в Москве не курящих баб! У Рустама отлегло от сердца. Слава богу, нашлось счастье и для него.
— Ну, я пойду, а то ей, наверно, там одиноко.
— Иди, иди. Твоя кроватка у окна.
Рустам поторопился обратно в комнату. Там уже было немного прибрано, разложена постель, горел тусклый ночник. На тумбочке негромко ворчал магнитофон (специально не выключен). Марина лежала на ближней от входа кровати, укрытая простынёй. Вторая у окна, как сказала Инна, – для него. Значит две сдвинутые займут Инна с Серёгой. Черти. Ну да ладно, Серёжке нужнее. Ему сегодня важно, чтобы удобно было. Рустам прошёл к своей кровати, быстро скинул на неё одежду, вернулся и прилёг рядом с Мариной. Стал целовать её в щёки, в шею, в губы и глаза.
— Пусти меня, пожалуйста, под простынку, а то я замёрзну, – ласково прошептал он.
Марина откинула простыню. Рустам юркнул под неё и тут же приник к губам девушки. Стал ласкать её грудь сначала нежно, потом возбуждаясь, всё настойчивей.
Зашли Серёга с Инной.
— Смотрите, кровать не продавите, – не могла не заметить Инна.
Шушукаясь, тоже легли. Выключили ночник.
— Стерхов нашёл губами ушко своей новой подруги, легонько укусил мочку и зашептал первые ласковые слова.
Тонкий момент. Из своего опыта он знал, как важно найти правильные слова, свои для каждой. Стандартный набор фраз подходил далеко не всегда. Чувствуют девчонки, когда действуешь на автомате, не прилагая усилий. Но и в этом случае любой приятно каждое ласковое слово. Но как же расцветает новая подруга, когда проявишь творческий подход, специально для неё придумаешь что-нибудь изящное и особо нежное.
— Лапочка, щёчки у тебя такие нежные, шейка сахарная. Целовать тебя одно наслаждение.
Марина слегка удивлённо уставилась на Рустама в темноте, пытаясь разглядеть выражение его лица.
— Расслабься, маленький. Можно тебя до смерти зацеловать?
— Можно, — с небольшой паузой кокетливо ответила Марина.
Она откинула голову назад, и Рустам очень нежно, сантиметр за сантиметром принялся целовать её шею. Это он очень любил. Затем стал спускаться ниже. Но Марина была в майке. Посчитав, что не стоит слишком уж торопиться, Рустам нащупал губами мягкий сосок и стал целовать его.
— Тебе маечка не мешает? – задыхаясь, спросила Марина.
— Ах ты, сладкая.
Быстро устранив помеху и всё больше возбуждаясь, Рустам целовал губы, глаза, ласкал ртом соски.
На соседних кроватях тоже возились и шушукались. Музыка, лившаяся из «Весны» не давала возможность парам слышать друг друга, если говорить шёпотом. Умно.
Серёга и Инна уже три минуты целовались взасос. Потом Инна резко отстранилась, укрылась покрывалом.
— Всё спи, больше у нас ничего не будет.
У Крутова всё опустилось. Неужели опять облом?
— Ты не можешь со мной так жестоко поступить.
Сергей взял себя в руки и продолжил атаку. Проник рукой под покрывало, попытался нащупать грудь.
— Серёжа, у меня есть парень. Поэтому у нас ничего не будет.
— А где же твой парень?
— Домой на каникулы уехал.
— А может, нет никакого парня? — Крутов не сдавался. Его манипуляторы сосредоточенно искали эрогенные зоны.
— А я тебе говорю, есть. – Инна слабела.
— Ну и что. Ведь сейчас я с тобой. Разве я хуже?
Серёга проник уже в заветное место и нащупывал под трусиками клитор. Так далеко зайти ему ещё не удавалось. Настойчивость и подробные инструкции друзей, похоже, давали плоды. Инна всё ещё сжимала ноги, но манипулятору это помехой не было.
— Нежнее и повыше, — наконец сдалась девушка и через минуту тихо кончила.
А Рустам, проведя долгую подготовительную работу, тоже был остановлен.
— Нет, котик, нет, – сопротивлялась Марина. — Только не это.
— Почему, маленький?
— Завязала я с этим.
— А может, не развязывала?
— Да вроде, развязывала.
— Тогда в чём же дело?
— Понимаешь, не могу я сейчас. Было у меня недавно кое-что… Не могу, ты уж извини.
По тону Марины Рустам понял, что сегодня ничего не получится, и как-то сразу охладел. Усталость разлилась по телу. Стоило ехать в такую даль, чтобы так обломилось. Он ещё несколько раз нежно поцеловал девушку, выбрался из-под простыни и перешёл на приготовленную ему кровать. С соседнего ложа сверкнули глаза Крутова. Рустам лёг и почти сразу уснул. Лишь сквозь сон почувствовал, как Марина, поднявшись в свою очередь, поцеловала его:
— Ты уж меня прости.
ЁЁЁЁ
На следующий день с утра пошли на пляж. Поскольку завтракать в комнате было нечем, по дороге зашли в забегаловку и наелись прогорклых беляшей с желудёвым кофе. Стерхов разорился и купил полкило шоколадных конфет. Чавкая, зашли в промтовары, где Рустам надеялся купить плавки. Но плавок не оказалось, пришлось приобрести маленькие шёлковые трусики, которые он там же в магазине, в примерочной, и одел. Крутов оказался в плавках. Это говорило о том, что, готовясь к поездке, он продумал всё до конца.
На пляже благодать. Зрелое уже летнее солнце, которое не очень балует жителей средней полосы России, в этот день старалось угодить изо всех сил. Зелёная, мягкая трава, людей не так много. Расположились недалеко от воды. В купальнике Марина оказалась вполне сексапильной: длинные ноги, сложившиеся формы молодой женщины. Однако небольшой животик так и мозолил Рустаму глаза, внося диссонанс в образ новой подруги.
Поплавав в мутной воде, ребята распластались на расстеленном покрывале. Стерхов потянулся к Марине, обнял её, стал жадно целовать, возбуждаясь. Однако быстро понял, что на пляже этого делать не стоит. Трусы – не плавки. Из них и так член норовит всё время вывалиться…
Лёг на живот, стал загорать. Но рука сама так и тянулась к мягкой женской плоти. Погладила бедро, ножку ниже колена, опять поднялась вверх. Противная рука не давала хозяину покоя. Пришлось лечь на бок, подпереть голову другой рукой, чтобы этой своевольнице было удобнее. Рука дошла до пупка, остановилась, стала гладить маленькую воронку. По телу Марины прошли судороги, на лице разлилось блаженство. В ответ на эти флюиды ниже живота у Рустама взметнулась горячая волна. С трудом сдержав порыв, Стерхов попытался заставить непослушную руку прекратить гиблое занятие. Мерзавка на секунду замерла, но не поддалась. Двинулась выше, легла, ласковым котёнком прижалась к тёплому телу и стала проползать под тугим краем лифчика.
Марина напряглась, открыла глаза.
— У меня там ямка.
— ???
— У меня одного рёбрышка нет.
— !??
— ….
— Что с твоим рёбрышком?
— Молодость глупая…
— Что с тобой случилось, маленький?
— На мотоцикле каталась.
— В аварию попала?
Марина кивнула печально улыбнувшись.
— Сильно пострадала? – озаботился Рустам.
— Сотрясение мозга, в сознание два дня не приходила. Руку сломала, два ребра. Одно так, что вот даже удалили. Хорошо, что не со стороны сердца. А то бы … не лежала сейчас Марина на пляже, а лежала в гробу.
Жалость – чувство, которое часто составляет основу любви. Жалость Рустама Марине была обеспечена. Она наполнила сердце молодого мужчины, не спрашивая разрешения. Чуть придвинувшись, он приподнял половинку лифчика. Правая грудь была изуродована снизу большим шрамом. Под ней действительно была ямка, край которой чётко обозначало уцелевшее ребро. Если не приглядываться, ничего не заметно. Во всяком случае, прошлой ночью он ничего не почувствовал. Растроганный Рустам наклонился и поцеловал шрам, нежно сжал грудь.
— Ты что, прекрати, народ вокруг.
Марина двумя руками обхватила его ладонь и отстранила от груди. Потом вдруг поднесла её к губам, поцеловала и, судорожно вздохнув, приникла к ней щекой. Глаза её увлажнились. Поддавшись взаимному порыву, Рустам и Марина слились в долгом поцелуе.
Поцелуй – недооцененное людьми явление, сложный акт человеческих взаимоотношений. Обмен энергетическими субстанциями, сгустками чувств. Обмен информацией на подкорковом уровне. В поцелуе человек узнаёт, насколько его желание взаимно, и какие это даёт права. Иногда он даёт право на всё. А до него ведь ничего невозможно. Поцелуй меняет людей, особенно первый. Прикоснулся к губам новой женщины, почувствовал её язык у себя внутри, брызнули в кровь гормоны, и забегали чёртики в глазах. И уже не тот ты, не тот. Подменили. Где трезвость ума? Где логичные мысли и поступки? Где солидность, наконец? Придурковатый юноша, глупый и агрессивный, готовый в петлю и в драку.
Но, всё-таки, не зря когда-то мужчина-самец, пойдя против природы, изменил позицию, в которой миллионы лет совокуплялись все животные, и повернул женщину к себе устами. Не зря, чёрт возьми, не зря. Тот поцелуй так много изменил в их жизни. Теперь они не могли спокойно расстаться и пойти каждый своей дорогой. Память постоянно возвращала бы их на этот солнечный пляж.
В соседней группе молодёжь заулюлюкала и зааплодировала. Серёга с Инной, барахтавшиеся в воде, повернулись и застыли, наблюдая. Рустам наконец отпрянул и уткнулся головой в покрывало. Его ломало от сильнейшего возбуждения. Марина поправила волосы, неторопливо встала, красиво пошла к воде. А Рустам остался лежать на животе. Надолго.
После пляжа решили пойти в кино. Показывали «Иглу» с Виктором Цоем в главной роли. Стерхов с Крутовым уже видели этот фильм, но с удовольствием согласились. Они были фанатами Цоя.
На девушек фильм произвёл впечатление. Рустама же не покидало чувство, зависшее в нём после первого просмотра. Тогда, в ДК МАИ после фильма выступал главный режиссёр. Фамилию его Рустам не запомнил, был он из Алма-Аты, казах. В маёвском доме культуры часто устраивались подобные встречи с артистами и режиссёрами. Туда приезжали с выступлениями известные рок группы, барды. И вообще, в родном ДК постоянно происходило что-то интересное.
Так вот, в тот раз после просмотра «Иглы» одна девушка запиской из зала сообщила режиссёру своё мнение: «Мне кажется, что фильм затеян только для того, чтобы Витя и Петя (Пётр Мамонов – лидер группы «Звуки МУ» сыграл в фильме одну из ролей) поиграли в кино, а вы, как режиссёр, сделали на этом имя». Прочитав записку, мужик искренне сообщил, что да, точно так. Витя и Петя поиграли, а я прославился. А с государством он как-нибудь разберётся. Что и говорить, государство не в накладе, фильм кассовый.
И Рустаму он всё же нравился. Особенно заглавная песня – «Звезда по имени Солнце».
«А над городом жёлтый дым,
Городу две тысячи лет
Прожитых под светом звезды по имени Солнце».
Это как будто про его родной Ташкент. В восемьдесят четвёртом две тысячи лет ему отмечали. Мало в Союзе таких древних городов. Москве ещё восьмисот пятидесяти нет. Киеву – матери городов русских – полторы тысячи. А Ташкенту – две. Только узбекские Самарканд и Бухара древнее. Крутов тоже гордился. Его земляк фильм снял. Сёрега — из казахской Караганды.
После кино завернули в магазин. Купили картошки, молока, хлеба, сосисок. Оголодали. Пришли в общагу, быстро всё приготовили и съели.
Марина всё это время вела себя скромно, разговаривала мало, как будто думала о чём-то. Серега тоже был какой-то пасмурный. Когда парней отправили на кухню картошку чистить, и они впервые в тот день остались наедине, Рустам наконец-то смог поинтересоваться.
— Серж, ну тебя можно поздравить?
Крутов хотел изобразить на лице трагедию, но не стал. Ответил просто:
— Нет.
— В чём дело?
— Да ну… Парень у неё, типа, есть. Мацал, мацал, в трусы залез, но дальше – нет. Не насиловать же её. Так и уснули, не трахавшись.
— Прикольно, Серж, у меня то же самое.
— В натуре?
Сергей взбодрился. Ничто так не радует нас, как неудача друга.
— А у тебя-то что? У Вас же всё, вроде, склеилось. Вы так на пляже целовались.
— Да что-то у неё случилось недавно, видимо серьёзное. Я расспрашивать не стал, думал сперва – аборт. А сегодня ещё кое-что узнал. Ну, в общем, ты не одинок.
— Рустик, нам здесь обламывается, пора валить.
— Не спеши, надо использовать шансы до конца.
— Да вряд ли…
— Свалить успеем. Но ты, я смотрю, приуныл.
— Завтра на работу с утра. Ты не забыл? А мне потом ещё на практику переться.
— Пропусти. Из-за одного раза ничего не будет.
Парни подрабатывали дворниками в студенческом городке. И на следующий день им, действительно, на работе нужно было быть в 06.00. А к 08.00 участки должны быть чистыми. Но Рустам не мог в тот день уехать, и это без объяснений. Он знал, что всё у него получится. И у него получилось, в отличии от неудачливого Серёги.
Вечером, когда все уже были уставшими до чёртиков от насыщенного дня и друг от друга, и уже располагались спать, неожиданно заявилась Света. Пошушукалась с девчонками в коридоре, и было объявлено, что она тоже будет спать здесь. Кто-то там к её соседке по комнате приехал. И будет спать на том месте, где вчера тужился Серёга, то есть, рядом с Инной. Крутов после этого без разговоров завалился на кровать, где спал Стерхов, и тут же захрапел. Марина приютила Рустама без возражений.
Едва дождавшись, пока стихнут последние шорохи, Стерхов перешёл от нежных ласк к сути. На этот раз Марина почти не сопротивлялась. После двух просьб дала стянуть с себя трусики. Дрожа от возбуждения, Рустам вошёл в неё. И тут его ожидало нечто особо приятное. После нескольких движений Марина кончила. Потом ещё. И ещё. Чтобы не закричать закрывала руками рот. Стерхов никогда раньше с таким не сталкивался. Он читал где-то, что некоторые женщины могут испытывать оргазм за один раз многократно, но думал, что это большая редкость. Что и говорить, у него таких не было. Татьяна фригидна. Наташа испытывала оргазм в процентах семидесяти случаях, но не боле одного за раз. И то, нужно было потрудиться как лесорубу перед концом квартала. Но так, чтобы множественные оргазмы, да ещё в первый заход… Фантастика.
На этот раз даже не надо было себя насиловать и затягивать действие, чтобы угодить подруге. Рустам деликатно поинтересовался, куда кончать, и Марина положила на живот маечку, ту самую, которая вчера ему «мешала». Оргазм был сильный, полный. Она ему помогла. Уставший он прилёг, крепко обнял девушку, продолжая ласкать. Через минуту желание вновь овладело им.
— Ещё хочу, – сообщил он.
Марина молчала. Он понимал, чего она боится.
— У тебя пастинор есть?
— Есть, вспоминаю, где он.
Помолчали.
— Он в чемодане под кроватью. Придётся встать.
Стерхов поднялся, растянул в раскинутых руках простыню, загораживая их с Мариной от других кроватей. Было ясно, что спит только Крутов. В темноте почти физически ощущались чувственные волны, исходящие от девушек. Марина, встав на четвереньки, полезла под кровать. Рустам едва сдержался. Она вытащила чемодан, открыла, порылась в нём. Зашуршала алюминиевая фольга упаковки. Марина закинула таблетку в рот, отхлебнула из чайника. Легли.
На соседних кроватях до предела напряглись изо всех сил притворяющиеся спящими девушки. Рустама это слегка сковывало, и он решил воспользоваться психологическим приёмом. Расслабился и вообразил, что действует специально, напоказ, как будто снимается в порнографическом фильме. Обнял Марину, крепко поцеловал. И опять всё повторилось. Сладкая дрожь возбуждения. Множественные оргазмы.
«Как же мне хорошо с тобой, милая, — подумал Рустам, — просто счастье», — и кончил. На этот раз, как природа велит.
«Ещё!» — Подумал он, откинувшись на тесной кровати, и тут же отключился.
ЁЁЁЁ
Люди не одиноки во Вселенной, и это естественно. Великая настолько, что неподвластна осмыслению, Вселенная должна быть наполнена жизнью, в том числе и разумной. Проблема в том, что из-за её размеров многие формы этой жизни никогда не смогут встретиться, и многие планеты, населённые разумными существами, так и останутся одинокими навсегда. Людям повезло. Это несомненно, хотя появление пришельцев натворило уйму бед и обернулось гибелью миллионов землян.
Назовём их майронами, а планету, на которой зародилась их жизнь – Майро. Они сами обозначили себя так. Майро – одна из трёх планет, вращающихся вокруг звезды, которую земные астрономы называют Лаланда 21185. На звёздном небе она находится в созвездии Большой Медведицы. Лаланда — красный карлик и невооружённым глазом с Земли не видна. Но расстояние до неё от Солнца совсем невелико, — всего 8,29 световых лет. По масштабам Вселенной — это мизерный путь и, несомненно, человечество проделает его в не таком уж далёком будущем.
По размерам Майро напоминает Юпитер. Звезда Лаланда настолько слаба, что планеты её системы не получают от неё сколько ни будь существенной энергии, и жизнь на Майро зародилась благодаря тому, что планета имеет внутренний источник тепла в виде остатка энергии, выделенной при сжатии вещества в то время, когда планета зарождалась. Можно сказать, что Майро – это бывшая маленькая звезда, потухшая, но ещё не совсем остывшая. Условия на планете далеки от земных. Атмосфера состоит из водорода и гелия. Давление её почти в сто раз больше, чем на поверхности Земли. Океаны же из жидкой двуокиси углерода с примесью аммиака. Но температурный диапазон — примерно как на Земле. Ни в атмосфере, ни на поверхности планеты нет свободного кислорода и воды.
Как ни странно, в этих условиях существует белковая жизнь, принципиально похожая на земную, состоящая, из тех же химических элементов. Основой её является углерод, а растворителем – вода. Но интересно, как живые существа, в том числе майроны, добывают эти элементы. Используя тепловую энергию своей планеты, а также её мощное магнитное поле, они расщепляют двуокись углерода, поглощаемую из окружающей среды, на углерод и кислород, которые идут на строительство клеток. В этом они похожи на земные растения. Большая же часть кислорода связывается в их организмах с вдыхаемым атмосферным водородом, образуя необходимую воду. При этом возвращается часть энергии, затрачиваемая на расщепление СО2. Так же, как и земные животные, с водой они выводят из организма отработанные вещества. За годы существования жизни на планете должно было накопиться много воды. Но этого происходит, потому что вода реагирует с железом и щелочными металлами, из которых, в основном, состоит твёрдая часть планеты.
Вот такие существа майроны: живут в жидкой углекислоте, дышат водородом.
ЁЁЁЁ
— Рустам. Рустик, проснись. Идти пора.
Серёга тряс его за плечё.
— Время сколько? – Стерхов еле разлепил один глаз.
— Половина пятого. Электричка в пять.
Хотелось застрелить друга, только чтобы не вставать и никуда не идти. Но Рустам представил, что девушки могут проснуться, нужно будет прощаться, что-то говорить. Захотелось ускользнуть незамеченным. Стал тихонько подниматься и Марину, конечно, разбудил. Объяснение неизбежно. Нужно было срочно решать, хочет ли он видеть её вновь. Пришлось поставить сверхзадачу собственному «я»:
— Пока надеваешь штаны, будь любезен, определись.
Умственно – логическая часть молчала. Дрыхла, скотина, как всегда в таких случаях. Пришлось подключать душевно-чувственную половину. Та среагировала быстро и бездумно:
— Хочу. И не просто хочу, а, давай-ка, где-нибудь через день – два. Или нет, давай завтра.
— Дура! — прервал её Стерхов. — Завтра у нас Наташа. Или ты забыла?
Душевно — чувственная задумалась. Но поскольку дура и вообще думать не умеет, замолкла.
— Котик, мы ещё увидимся? – Марина протянула руку к его щеке.
— Конечно, маленький, – Рустам потёрся щекой о руку, ущипнул мягкий сосок.
— Ты приедешь? Когда? – В голосе девушки предательски прозвучала надежда.
Стерхов взял паузу и принялся распинывать умственно-логическую половину. Та спросонья была совсем плоха. Неожиданно на помощь пришёл Крутов, который уже собрался и мялся нетерпеливо у двери.
— В субботу он приедет.
— Да, Марин, в субботу… наверное.
— А во сколько?
— Стерхов вопросительно повернулся к другу.
— В четыре.
— Точно, в четыре.
Умственно — логическая, наконец, лениво стала выдавать построения:
— Ехать сюда ведь опять с ночёвкой, так? Значит, до конца недели не сможешь, иначе опять тащиться в такую рань, чтобы на работу успеть. А в субботу отработаешь с утра, отдохнёшь и часикам к четырём, без напряга, успеешь. Следующий день — воскресенье, так что оттянешься.
— Я буду ждать, – Марина потянулась для поцелуя.
Рустам чмокнул её в щёку. Потом нежнее в шейку. Крутов потянул его за рукав:
– Пошли, а то опоздаем.
Стерхов изобразил на лице нежность и романтику, а впрочем, в темноте не видно было, последний раз погладил Марину по щеке и вышел вслед за Серёгой.
— Пошли по лестнице, а то лифт зашумит, вахтёрша проснётся. – Умственно – логическая Крутова работала чётко.
Спустились тихонько. Бабки на вахте не было, дрыхла в подсобке. Дверь закрыта на щеколду изнутри. Хорошо, что не на замок. Если бы сейчас засветились, в следующий раз было бы труднее проникать. Аккуратно отодвинули щеколду, вышли. Поёжились на утреннем холодке, двинулись к платформе.
— Серёга, а ты почему за меня отвечал? – вслух подумал Стерхов.
— А я на субботу тоже тут свиданку назначил.
— С Инной???
— Нет, – Крутов усмехнулся.
— Со Светой, что ли? Ночью к ней залез? – усмехнулся и Рустам.
— Да нет. Я вчера, когда на пляже загорали, отлучался. Помнишь?
— Так, так.
— Ну вот, познакомился ещё с одной парочкой. Напросился на следующую субботу. Пойдёшь?
— Серёга, ты делаешь успехи. Мы как те быки, что ли? Медленно, не спеша, и всё стадо. Только, боюсь, местные парни этого не одобрят.
— Ну ты пойдёшь?
— Да как я пойду?! Я же в это время с Мариной встречаюсь здесь же! Ты сам так сказал.
— Ах да, забыл. Ну почему у тебя всё получается, а у меня нет? У тебя сейчас сколько? Три или четыре?
— Теперь три, получается. Но, между прочим, это мне уже не очень нравится. Встают проблемы.
— Какие это?
— Не знаю, с кем когда встречаться.
— Составляй расписание.
— Да, и их под роспись ознакамливать. Если в следующую субботу сюда, значит Татьяне опять отбой. Начнутся вопросы, не знаю что врать.
— Не беспокойся, она там тоже с тремя. Или с шестью. К Левчуку пойдёт.
— Злой Вы, Крутов.
Лёгкая досада посетила Рустама. Друг прав, от Таньки можно ожидать всего.
Тем временем подошли к платформе. Редкий народ уже толпился на ней. Электричка не задержалась. До свидания, платформа «Перловская». До свидания, Кооперативный. Мы любим тебя! Мы любим твоих девочек!! Мы любим девочек!!! Мы любим!!!!
ГЛАВА 2
ДУБОСЕКОВСКАЯ, 9
До общаги доехали в семь, не выспавшиеся и уставшие. Час как уже нужно было махать метлой. Скоро мастер пойдёт на обход, а на их участках после выходных мусора по колено. Стерхов подрабатывал дворником полтора месяца. На эту работу его подбил Крутов, который уже три месяца бдил чистоту родного студгородка.
Последние курсы института по сравнению с первыми оставляли довольно много свободного времени. Позади были тяжелейшие предметы, при воспоминании о которых в животе начинало противно ныть, а в сердце страшным эхом возвращалось тупое чувство безысходности. Высшая математика – четыре семестра, физика – четыре семестра, теоретическая механика – два труднейших семестра. Сопротивление материалов – два семестра, которые можно считать за четыре. Студенческая поговорка гласит: «Сдал сопромат – можно жениться». На третьем курсе был такой предмет – строительная механика: три пары в неделю. За семестр Стерхов исписал три толстые тетрадки увеличенного формата. И сплошь сложнейшие формулы, в которые мало того, что вникнуть, которые нужно было выучить. Как сдали предмет? Фантастика. А термодинамика, электротехника! Предметы – монстры.
Третий курс самый сложный, после него – по нисходящей. На четвёртом были ещё сложные аэродинамика, теория движения и динамика космических летательных аппаратов. Аэродинамику Стерхов со второго раза еле — еле на четвёрку сдал. Зато на пятом дисциплины – одно наслаждение. Проектирование и конструирование, эргономика, системы жизнеобеспечения, технология производства. Конкретные, интересные, формул мало. Рустаму они давались легко.
К тому же, на четвёртом курсе, идя в фарватере демократических перемен, ректорат Московского авиационного ввёл свободное посещение занятий. Министерство образования разрешило такой эксперимент в пяти ВУЗах страны, в число которых попал и МАИ. Были отменены журналы, где ещё недавно строгие старосты отмечали посещение занятий. Раньше за пропуск определённого количества лекций можно было спокойно вылететь из института. А теперь наступила вольница, стало появляться свободное время. Пользуясь этим, Рустам решил подзаработать денег.
Не то, чтобы он особо нуждался в деньгах. На жизнь ему хватало. Если в большинстве институтов стипендия составляла сорок рублей, то в ВУЗах, где готовились кадры для оборонных отраслей, студентам доплачивали ещё по пятнадцать. Кроме этого, если в последнюю сессию не было троек, и было, хотя бы две пятёрки, стипендия увеличивалась на двадцать пять процентов. На пятом курсе она ещё повысилась и составляла уже больше восьмидесяти рублей. Родители присылали семьдесят пять рублей, а иногда и сто. На эти деньги прожить можно было легко. Но Стерхов хотел приобрести качественную аудиоаппаратуру: катушечник высшего класса, колонки типа АС-90, усилитель. Была у него слабость к хорошему звуку. С детства нравилось коллекционировать альбомы рок групп, делать из них сборники, обмениваться записями с друзьями. На это со стипендии не накопить. Да и просто пора было создавать задел на будущее в виде сберкнижки. Накопительство – одна из истинных целей человеческой жизни, в чём человечество стыдится себе признаться, безрезультатно ища цели в высших материях.
Первый рабочий опыт Стерхов получал на Сахарорафинадном заводе имени Мантуллина. Туда его сагитировали одногруппники – Женька Волков и Борис Лебедев. Они уже были люди семейные, у Волкова — ребёнок маленький. Так что их жизнь раньше заставила дополнительные заработки искать. Поскольку днём учились, работать приходилось по ночам. За ночную смену и платили больше. Профессия называлась прикольно: оператор сахара. Называлась прикольно, а работать – не прикольно. Работа адова. И поскольку постоянный персонал на ней не задерживался, привлекали студентов. Формальности при трудоустройстве были минимальные, почти их не было. Первый раз нужно придти с паспортом, тебя куда-то записывали, присваивали табельный номер, и вперёд — выдавали мастеру. Дальше можно было выходить на работу когда заблагорассудится, никакого графика никто не навязывал. Но желающие подработать студенты всегда толпились на заводе.
Когда Рустам впервые попал в цех, он ошалел. Шум стоял такой, что разговаривать было невозможно. Приходилось в ухо собеседнику орать. В цехе работали три линии по производству сахара-рафинада. Из небольших окошек в стене выезжали резиновые ленты конвейеров, на которых располагались стройными рядами свежеиспечённые кусочки рафинада. Параллельно каждой ленте шла другая, на которой находились коробки без крышек. Коробки изготавливались из картона здесь же специальным автоматом. Картон разматывался из огромного рулона, подвешенного на оси.
Три других автомата брали рафинад с одной ленты и перекладывали его на другую, в коробки. За три движения автоматы укладывали три ряда сахарных кусочков. Как они брали своими механическими пальцами рафинад и не давили его, разглядеть было нельзя. Может быть, на них были присоски? Наполненные коробки подавались на другую ленту, довольно длинную, в конце которой следующим автоматом на них одевались крышки. Запечатанные коробки шли дальше, за очередным поворотом укладывались в брикеты по двадцать штук и запечатывались в целлофан. Потом – на склад.
Когда-то, видимо, линии были полностью автоматические, — безлюдная технология. Но было это, наверное, годах в шестидесятых. С тех пор оборудование устарело и постоянно ломалось. К каждому автомату были приставлены люди, чтобы вовремя устранять неполадки.
Рустаму отвели место между двумя, один из которых укладывал сахар, другой одевал крышки. Задача состояла в следующем. Если в коробке, идущей по конвейеру, не хватало нескольких кусочков, нужно было их доложить. Если не хватало много, и доложить не успевал, коробка сбрасывалась на пол. В полу имелись специальные отверстия, куда сахар спихивался шваброй. Далее он, видимо, снова поступал в переработку. Если останавливался автомат, запечатывающий крышки, требовалось снимать коробки с конвейера и ставить на стол. Это было не так уж легко. Конвейер шёл быстро, стоило зазеваться, и коробки летели на пол. Если же останавливался автомат, укладывающий рафинад, нужно было коробки со стола ставить обратно на конвейер. В первую смену о края картонных коробок Рустам сбил руки до крови. К следующему разу обмотал пальцы изолентой.
Кроме шума в цехе стояла ещё и вонь. Непонятно было, что так гадко пахло. Возможно масло. Им, распылённым до мелкодисперсного состояния, вперемешку с воздухом продували всё оборудование, чтобы на нём не скапливалась сахарная пыль, — она взрывоопасна.
В середине смены полагался короткий обед в местной столовой. Вернее — ужин. Бесплатный. Талоны выдавал мастер. Кормили гадостью. После ужина жутко не хотелось возвращаться обратно в цех.
Платили не много – около шести рублей за смену.
В течение монотонной рабочей ночи, чтобы не подохнуть от скуки, нужно было о чём – то думать, на что-то смотреть. Глазел на женщин, работающих на том же конвейере. Были они плоть от плоти рабочий класс. Часто бегали курить. Проходя редкий раз мимо курилки, Рустам слышал отборную брань. Никакой романтики эти дамы не внушали. Но на одну из них Рустам всё ж таки заглядывался. Была она лет тридцати. Густой ровный загар ли покрывал её тело, или она была смуглой от природы, но взглянуть на обнажённые части тела было приятно. На лицо страшненькая, но фигуру имела классную. Короткий белый халат подчёркивал все достоинства. Грудь больше среднего, как любил Рустам, тонкая талия, широкие бёдра, точёные ножки. Особенно ножки нравились. Её рабочее место находилось на возвышении, и она закидывала ногу на ногу так, что их можно было прекрасно рассмотреть. Один раз Стерхов засмотрелся, замечтался и пропустил момент, когда встал один из автоматов. Коробки, взлетая вверх, посыпались с конвейера. Та, что стала этому причиной, повернулась к нему и что-то прокричала. Было не слышно, но по лицу он понял: что-то грубое.
Пару раз съездили на Мантуллина втроём, потом выходили, кто когда мог. Рустам героически несколько раз загонял себя туда в одиночку. Ехать нужно было минут сорок на родной шестёрке, трамвае шестого маршрута, что проходит около Маёв. Где-то на середине пути возникало неодолимое желание выйти из трамвая и пересесть на встречный. Однажды Рустам так и сделал, и больше на Мантуллина не ездил. Только за расчётом пришёл. Получил что-то около девяноста рублей.
А долго там никто не выдерживал. Было это в конце четвёртого курса.
В начале пятого Стерхов с Борисом Лебедевым устроились уборщиками на станцию метро «Речной вокзал». Полное название профессии тоже громко звучало: машинист уборочной машины. Хотели устроиться на ближайшие к Маям «Сокол» или «Войковскую», но там вакансий не было.
Работа тоже ночная. С часа ночи, когда метро закрывалось, начинали мыть платформу. Для этого имелись две громоздкие уборочные машины. Заливаешь в них воду шлангом, подключаешься через длиннющий кабель к электропитанию, надеваешь резиновые перчатки, чтобы током не ударило и шуруешь зигзагами по платформе. Первое время Стерхов с трудом справлялся с неповоротливой колымагой. Она на собственном ходу, так что толкать её не нужно было, а только поворачивать вовремя. Иногда машина не поддавалась, упиралась как ишак, ехала прямо, грозя свалиться с платформы на рельсы. Стерхов тогда в панике отключал её совсем и потом долго возился, поворачивая обездвиженное железное тело.
Между колоннами машиной не удобно было убирать, она там не разворачивалась. Поэтому приходилось и шваброй поработать. Кроме этого, при входе на станцию, возле турникетов тоже нужно было полы мыть. Там грязи к концу дня по щиколотку накапливалось. Эскалатор им не доверяли, его содержала в порядке местная уборщица.
В метро тоже нашлась женщина, на которой приятно было остановить взгляд. Молодая голубоглазая дежурная по станции Валентина Сергеевна поила ребят чаем. Она слегка заикалась, и это Рустаму нравилось. Его вообще возбуждали небольшие дефекты у женщин: заикание, хромота, лёгкое косоглазие, очки. И ещё Валентине Сергеевне была очень к лицу метрополитеновская форма. Стерхов пытался с ней флиртовать, но она осталась к нему вполне холодна.
Однажды парням дали мётла и отправили наверх — убирать площадь перед станцией. Тут Рустам впервые понял одну правду. Что может сделать с Землёй человек? Только загадить её. Днём, когда пространство города заполнено людьми, не видно, что оно заполнено ещё и мусором. Его много. Очень много. Тонны, десятки тонн, сотни разбросаны по улицам, улочкам, переулкам и площадям. Когда люди расходятся по домам, город не пустеет. В нём остаётся Мусор. Тысячеголовый и тысячеглазый, многотелый он выглядывает отовсюду. Он перебегает дороги, перелетает площади, гоняется за последними прохожими, бросается на них с порывами ветра. Он порождение человека, часть его сущности. Он питается людским трудом и людской ленью. Он развивается и мутирует вместе с людьми. Этот монстр постоянно жиреет и наглеет. Он уже не смывается водой и не гниёт в земле. Он душит человечество. И когда оно умрёт, мусор останется. Великий Мусор. Это будет грандиозная свалка.
Но пока человечество ещё борется с ним. Армия в десятки тысяч дворников, уборщиц и мусорщиков выходит на битву еженощно и ежедневно. Это вечная борьба, в которой победы быть не может, но поражение – вполне. Вот и тогда поражение было налицо. Местный дворник всего второй день не вышел на работу, а впечатление было такое, будто вся человеческая цивилизация гадила здесь всю свою историю. Лебедев со Стерховым вступили в тяжёлую изнурительную борьбу. Ребята они были здоровые и не ленивые, и к шести часам утра мусор нехотя отступил. В основном. Отдельные его подразделения укрылись в узких щелях между киосками и на отдалённых подступах к площади. Но в целом он был погружен в мусорную машину и отправлен на свалку.
В разгар работы к ним пристала уличная проститутка. Престарелая и пьяная, самого низшего ранга. Она пыталась словить какого ни будь клиента, но поскольку никто не подворачивался, решила пристать к парням. От неё за километр разило перегаром. Держась на расстоянии, чтобы не чувствовать мерзкого запаха, Рустам с Борисом, не отвлекаясь, завели с ней беседу за жизнь. Стерхова интересовали подробности её бытия. Он пытался узнать, как существуют такие социальные элементы. Проститутка отвечала профессионально — уклончиво, видно было, что всё врала. Несколько раз предлагала отдаться прямо вон там, за киоском. Подошедшая на помощь парням уборщица из метро грубо выругалась на неё.
— Да я что, я только с молодыми людьми беседую, – неагрессивно ответила та.
— Вон твои молодые люди идут, – указала уборщица на милицейский патруль, вышедший со станции.
Пьяная дама предпочла ретироваться.
Обычно работу заканчивали часа в четыре утра. Идти до общаги было далеко, поэтому влезали в вагон, который первым, в шесть часов должен был отправиться в путь, и дремали, разлёгшись на сидениях. Добравшись до своего койко-места, обычно ни на какие занятия уже не шли.
На этой работе тоже долго не выдержали: через два месяца взяли расчёт. Лебедев вскоре нашёл работу в кооперативе по строительству аттракционов «Американские горки». Парень он был очень способный, умница. Учился почти на одни пятёрки, имел первый разряд по шахматам и самбо. Характером спокойный, рассудительный, уравновешенный. В кооперативе стал быстро продвигаться.
Рустам тоже не бросил трудовую деятельность. В конце пятого курса, потянувшись за Крутовым, устроился дворником в студенческом городке МАИ. Неожиданно эта работа ему понравилась. Во-первых, хорошо платили: за участок — двести рублей в месяц. По советским временам это было прилично. Окончив институт, на инженерской должности, он мог рассчитывать максимум на сто восемьдесят. Стерхов быстро понял, что летом, когда большинство студентов разъедутся на каникулы, мусорить будет не кому. В мае он присмотрел и взял второй участок, тихий, на котором не было общежитий, а только один жилой дом и детский сад. Теперь он зарабатывал четыреста рублей в месяц плюс стипендия, родительские. Всего получалось пятьсот пятьдесят, за вычетом налога, пятьсот. Для советского студента сумма нереально большая. Правда, в это время она уже никого не удивляла. Появились кооперативы, где можно было заработать и побольше.
Во вторых, сама работа не так уж напрягала. Приноровившись, участок можно было убрать за два часа. На второй – ещё два. Выйдя на работу в шесть часов, как это требовалось, к десяти можно было управиться, ну, максимум к двенадцати. На летних каникулах никаких проблем с режимом, естественно, не возникало. Грядущая преддипломная практика также не сулила проблем. Студентам, распределённым после института в другие города, практику назначили в самом институте, на профильной кафедре. А являться туда ежедневно, да ещё с утра, было совсем не обязательно — это не завод.
Рустаму даже понравился ежедневный физический труд. Он вошёл в режим. Подъём в пять тридцать, быстрый завтрак. С шести до десяти — работа на свежем воздухе. Возвратившись, принимал контрастный душ, обедал. Дальше – хочешь, спать ложись, хочешь развлекайся. В теле бодрость, в кармане денег полно. Друзья, подружки, кабаки, кина. Концерты. Лето. Свобода. Молодость. Счастье!!!
В тот день они с Крутовым опоздали. Но это было не страшно. Главное — убраться на участках в утренние часы, чтобы мусор никому глаза не мозолил весь день. Насадив в дворницкой новою метёлку на черенок и выкатив свою фирменную тележку, Стерхов двинулся на борьбу с этим монстром. Вооружён он был метлой, совковой лопатой и ещё кое-какими приспособлениями.
Обучение в авиационном институте, где давали системные знания, в том числе по конструированию, технологии различных процессов и по организации производства, не прошло даром. Для повышения производительности дворницкого труда он придумал специальный инструмент. Основа — в виде швабры, только поперечная перекладина гораздо шире. На эту перекладину он прибил три щётки, которыми подметают полы в помещениях. Щётки пришлось специально купить в магазине. Получилась щётка — гигант. Ей он подметал асфальтовые покрытия. Если поверхности были достаточно ровные, получалось очень быстро. Просто пробегал из одного конца в другой, держа щётку перед собой. Затем в другую сторону – следующую полосу. В конце сметал мусор в кучи. Коллеги – дворники сперва посмеивались, но затем некоторые последовали его примеру.
Также сделал себе тележку для мусора. Нашёл шасси от старой детской коляски, установил на неё большой деревянный ящик. Попросил сварщика приварить удобную ручку, за которую можно было толкать. Тележкой мусор вывозить гораздо удобнее, чем вёдрами таскать. В общем, облегчил себе работу как мог.
Махая метлой, он размышлял над тем, как управляться теперь уже с тремя подругами. И нужно ли столько одновременно. По всему выходило, что нет. Во-первых, обязательно начнутся накладки, подозрения, объяснения. С двумя то … Потом, не хватит энергии, душевных сил, потенции, наконец. Всё-таки, для Рустама в общении с женщинами главным был не секс, а нечто другое. Секс, конечно, да! Но, приятнее была душевная теплота, радость, которую он получал от общения с девушками, нежность, которую они сами, по своему желанию иногда дарили. Но прежде, чем получить, нужно потратить эту душевную теплоту. А она ниоткуда не берётся. Её надо взращивать в себе, тратя силы, время и желание. На троих не хватит. Носиться с одного свидания на другое, не успевая перестроиться, путать имена, не досыпать. Стерхову вспомнилось: «Жене сказал, что пошёл к любовнице, любовнице сказал, что пошёл в жене, а сам отправился спать».
Нет! Да! C кем-то нужно кончать. Рустам улыбнулся каламбуру своих мыслей. Наверное, с Татьяной. Художественной ценности, так сказать, она для него не представляла. Не красавица, полноватая. Особенно ноги подвели — явно не идеал. И курила. После секса сразу же хваталась за сигарету, чем портила Рустаму весь кайф. Он с трудом переносил запах сигаретного дыма у себя в комнате. Правда, она высококлассно делала минет. И её не приходилось уговаривать. Рустам ей очень нравился, может быть, она даже была в него влюблена, хотя об этом не заговаривала. Но, всё-таки, с Татьяной пора расставаться.
С Наташей ещё можно было провести достаточно приятных часов. Хотя и с ней у Стерхова в последнее время тоже начались проблемы. Наметилась трещина в их отношениях. Работала она поваром в кафе «Весна». Была не местная, не москвичка. И этим резко выделялась на фоне хамоватой, нагловатой и высокомерной массы баб – работниц этой забегаловки. Как выяснил Рустам вскоре после их знакомства, в Москву приехала она из белорусского Могилёва вместе с матерью и братом. Приехала совсем недавно, с полгода назад. Мать, бывшая давно в разводе, вышла замуж за москвича, который и перевёз их семью в столицу. Проживали в двух комнатах трёхкомнатной коммунальной квартиры. В Могилёве она окончила кулинарное училище. Сразу после приезда в Москву устроилась работать в «Весну», где её и заприметил Стерхов. Она готовила салаты и выносила их на раздачу.
Чем она его зацепила? Тут тоже сыграла роль его необъяснимая тяга к девушкам, которых можно было за что-то пожалеть. Никаких дефектов у неё не было. Но была она маленькая и худенькая, чем и внушала жалость. Не красавица, но с изюминкой. Глаза её серо-голубого цвета таили искру чего-то такого, что притягивало его на уровне подсознания. Не ум, не печаль, не сексапильность. Какая-то что ли задумчивость. До того, как Рустам в один из вечеров дождался её у выхода из кафе с целью познакомиться, она, вроде бы не замечала его, не выделяла из толпы посетителей ни кивком, ни улыбкой. А когда при знакомстве взглянула заинтересованно, оценивая, Рустам почувствовал её немножко над собой. Быть может, эта искорка в её глазах была иронией?
В случае с Наташей всё продвигалось у Рустама так, как если бы это было три года назад, когда сам Стерхов был строгих принципов. Сексу предшествовала долгая фаза ухаживаний, прогулок, хождений по кино и паркам. Даже через недёлю после первого свидания ещё не разрешала она себя целовать. Потом, когда поцелуи вошли в норму и стали ей нравиться, Стерхов долго не мог добраться до эрогенных зон. Ну и безобразно много времени понадобилось, чтобы согласилась она прийти к нему в общежитие: почти полтора месяца. А до этого приходилось целоваться и обниматься в подъездах. Ведь холодно на улице девушке с расстёгнутой курткой и задранным свитером.
Рустам, конечно, знал, в чём дело. Было ей восемнадцать лет, и была она девочка, что, между прочим, его не радовало. Он хотел от женщин радости и удовлетворения, а не проблем с дефлорацией и залётами. Опыта ведь не было. Приходилось обо всём думать самому. Как не залететь, как научить её получать удовольствие и доставлять удовольствие ему. Этот процесс гладко не проходил. Но, в конце концов, притёрлись. Понравилось.
Она говорила:
— Ну почему мне с тобой так хорошо? – и бросалась в объятья.
Он нежно целовал её и спрашивал:
— У тебя сегодня какие дни?
— Не знаю, – прижимаясь лицом к его груди, отвечала она с хитрой улыбкой.
— Глупенькая, я же просил тебя…
— Залётные, – с вызовом бросала она, прищурив глаза.
— Вот и полетаем, – не выдерживал Рустам, и они оказывались на кровати.
Иногда в разговоре Наташа переходила на украинский язык, и это Стерхову очень нравилось. Однажды, на комплимент Рустама о том, какая у неё чистая и гладкая кожа, она сказала:
— Знаешь, как будет по-украински «уход за кожей»? Догляд за шкирою.
Через месяц после знакомства Рустам узнал, что мать Наташи – украинка, а отец — чуваш. Да! Великая страна – Советский Союз. Сотни национальностей живут в ней. Живут и перемешиваются. Миллионы полукровок. Новая историческая общность, советский, блин, народ. Рустам и сам был типичное дитя этого народа. Отец русский, мать узбечка. От одной национальности досталась фамилия, от другой – имя. По паспорту русский. О чём родители думали? Какой может быть русский с именем Рустам? Хотя он знал примеры интересней. Сталкивался один раз с негром, которого звали Глеб Счастливый. Так тот по паспорту тоже русский был!
Рустам самонадеянно думал, что Наташа в него влюблена. Был период в их отношениях похожий на любовь. Однако со временем понял, что эта девушка – себе на уме. После того, как она узнала, что Рустама распределили ехать после института в Ташкент, отношения их пошли на убыль. Видимо чётко сработал в симпатичной женской головке предохранитель: попав из глубокой провинции в Москву, оказаться опять в провинции – недопустимо. Поэтому развития отношений быть не может. Видно было, что переживает. Боролись в ней два чувства. Ведь и нравился он ей. И все — таки первый мужчина для женщины что — то да значит. Жалко ей было порой до слёз, но отношения приходилось сворачивать.
А Рустаму что? Он на ней жениться и в мыслях не имел. Повариха…
Погруженный в эти мысли, Рустам заканчивал уборку на своём первом участке. Участок этот был, надо сказать, тяжёлым. На нём находилось общежитие факультета двигателей. Довольно большое, пятиэтажное, загнутое буквой «П». В первый же день как Стерхов принял этот участок, он узнал, что студенты этого факультета – редкие свиньи. Через три – четыре часа после того, как он начисто выметал территорию, она уже не производила впечатления убранной. А к началу следующего дня она производила впечатление никогда не убираемой.
Гадили все, но, в основном, студенты, живущие в общаге. Они весь мусор выбрасывали в окна, как будто на каждом этаже не было мусоропроводов. Если со стороны главного входа этого было поменьше, то внутри буквы «П» существовала постоянная свалка. На асфальт летели картофельные очистки, пакеты из-под молока и кефира, бутылки, старые вещи. Один раз выбросили даже чемодан. Больше всего было бумаги: клочки, тетрадные листы, листы ватмана, фрагменты конспектов и целые конспекты, разорванные учебники. Видимо после сдачи очередного экзамена многие студенты уже физически не могли находиться в одном пространстве с любым напоминанием об опостылевшем предмете. Давая выход накопившейся ненависти, они разрывали книжки и тетрадки зубами и выбрасывали их в окно.
По конспектам Рустам вычислял фамилии свинтусов и ходил к ним в комнаты ругаться. Иногда один, но, при возможности, старался привлечь коменданта или председателя студенческого совета. Некоторых отучил.
В плотной породе мусора, как слюда в граните, обязательно имелись вкрапления использованных презервативов, что свидетельствовало о сексуально – гигиенической просвещённости студентов.
Участок был ещё сложен тем, что одной стороной примыкал к большой площади перед входом в МАИ. А Московский Авиационный – это не одно, и даже не несколько зданий. Это огромная территория, заставленная учебными корпусами, лабораториями, ангарами. И площадь перед ним большая. Через неё проходили ежедневно тысячи человек. Они оставляли десятки тысяч единиц мусора. И часть его постоянно задувалась на участок Рустама.
В довершении, в том самом общежитии двигательного факультета находилась администрация студенческого городка, и участок, поэтому, был на виду у начальства, которое начисляло зарплату и премию. В общем, хлопот хватало. Но справлялся.
Вот и в то утро, наведя идеальную чистоту с помощью своей чудо – техники, отругав девушек, которые бросали бычки мимо урны, он направлялся на второй участок. По сравнению с первым он был – семечки. Там в нормальном жилом доме жили нормальные люди. Там жили бабушки, которые могли убить соседа, если он около мусоропровода ронял немного луковой шелухи. Там располагался детский сад. У детей не было ни учебников, ни конспектов, ни презервативов. Они любили свои книжки, а строгие воспитатели следили за тем, чтобы дети их не рвали и не выбрасывали на улицу.
Ещё на краю участка стоял сгоревший дом с заколоченными глазницами окон. Сквозь щели досок можно было рассмотреть обрушившиеся перекрытия. Рустам всегда думал, что полы и потолки в многоэтажных зданиях из железобетонных плит, или, на худой конец, из толстых досок. В сгоревшем доме обвалившиеся потолки были из какой – то трухи, сквозь которую проходили крест – накрест полосы связующего материала, похожего на солому. Не удивительно, что они так легко когда – то рухнули. А ведь это здание было точно такой же постройки, что и их общежитие. Берегите себя, студенты!
В сгоревшем доме никто, конечно, не жил. И это хорошо: меньше мусора на участке.
Погрузив метлу, щётку и лопату в тележку, Стерхов задумчиво брёл по студенческому городку. По дороге ему встретились две девушки из его группы: Ольга Злобина и Лариса Ивановна Вайзбург. Это были подруги – не разлей вода, интересная парочка. Вайзбург Рустам стал называть Ларисой Ивановной после того, как узнал её настоящее отчество – Яновна. Как известно, Иван, Ян, а также Жан, Джон, Айвон, Хуан, Иоган – все эти имена разных народов произошли от одного еврейского имени – Иоанн. Кроме этого, была она старше всех в группе, лет на пять, или даже шесть старше Стерхова. Ну и, почему-то, когда Рустам видел Вайзбург, в голове его сразу всплывало: «Ларису Ивановну хочу».
Он её слегка хотел, хотя была она бесформенная и не красивая. Острое лицо, острый нос. Бледные ресницы, когда она их не накрашивала. Носила очки в тонкой металлической оправе, отчего была похожа на учительницу – синий чулок. Волосатые ноги брила редко. Но неглупая, или жизненный опыт давал о себе знать. Можно было с ней интересно поговорить на разные темы. На всех парней смотрела с интересом, так Стерхову казалось. Может быть потому, что мало ей в жизни доставалось мужского внимания. И поэтому подсознательно Лариса Ивановна готова была использовать любой случай.
С Ольгой Злобиной – второй девушкой — у Рустама была связана небольшая история. На третьем курсе он решил за Злобиной приударить. Ольга тоже не красавица. Грушеобразное лицо, глаза слишком широко расставлены. Телом плотная, хотя толстой назвать нельзя. Как молодая свинка. Не то, чтобы она Рустаму нравилась. Просто после упомянутой новогодней вечеринки он решил предпринять решительные действия в отношении слабого пола. Поскольку из – за плотной учёбы и переводных задолженностей искать знакомств на стороне времени не было, он стал присматриваться к одногруппницам. Самые симпатичные, естественно, были заняты, некоторые уже замужем. Одна красавица, поколебавшись, дала Стерхову отбой. Дошла очередь до Злобиной. Ольга сначала заинтересовалась, стала поддаваться. Уже она брала его под руку, когда они шли с лекции на лекцию. Уже он держал её за плотную ручку, садясь рядом на занятиях. Но в какой – момент включила Злобина задний ход. То ли он где — то перегнул, слишком круто взял, слишком плоско шутил, то ли сыграла роль его провинциальность, ведь жил он в Москве только полгода. Но стала Оля его избегать. Ладно, подёргавшись еще дней восемь, Стерхов отвалил. Но отношения остались нормальными.
Интеллектуальное развитие Злобиной было на средне женском уровне. Способная разобраться во многих житейских ситуациях, она почти абсолютно не могла разбираться в сложных формулах, которыми изобиловали большинство предметов в МАИ. Принципы высшей математики, аэродинамики или теоретической механики были ей не доступны. Для Рустама оставалось всегда загадкой, как девушки, подобные Злобиной, учатся в таких ВУЗах, как МАИ. Как они умудряются сдавать экзамены?
Однажды он многое понял благодаря Ольге. Был такой предмет на четвёртом курсе: организация планирования и управление производством, ОПУП сокращённо. И этот ОПУП читал опупеть какой бездарный преподаватель. Невнятно и сбивчиво выдавал он разрозненные данные. Не договорив одно предложение, перескакивал на другое. Начинал рисовать на доске схему, делал две линии и вдруг вспоминал случай из жизни. Записать что-либо на лекции было невозможно. Посетив три занятия, Стерхов на ОПУП ходить перестал. Надеялся перед зачётом полистать учебник и как-нибудь выкрутиться. Так поступили многие, пользуясь свободным посещением. Хитрый препод стал устраивать переклички и отмечать непосещенцев. Перед зачётом выяснилось, что учебника по ОПУПУ нет. Предмет проводился исключительно на разработках кафедры. В общем, мимо зачёта Рустам пролетел. Стал лихорадочно искать у кого-нибудь конспект. Но большинство друзей и знакомых были в такой же ситуации.
В момент отчаяния, когда оставалось два дня до последнего срока пересдачи, Рустама спасла Злобина. Она великодушно одолжила конспект уже потерявшему надежду парню. Открыв тетрадку, Стерхов опешил. Ровным аккуратным почерком, доступным понятным языком были изложены все темы. Все схемы на месте, выполнены цветными ручками. Заголовки подчёркнуты с помощью линейки одинарной, двойной, или волнистой линией, в зависимости от важности. Формулы обведены в цветные рамочки. На полях чуть ли не розочки и плющи нарисованы. Как можно было вести такой классный конспект не то, что на ОПУПЕ, на любом предмете? Фантастика.
Причина того, что у Рустама с Ольгой ничего не получилось, скоро выяснилась. В конце третьего курса – начале четвёртого стало всем в группе очевидно, что Оля и Лариса – не просто подруги. Рустам, опять же по своей провинциальности, слабо разбирался в таких вещах, очевидного не видел. Однажды на лекции Злобина и Вайзбург сидели впереди, он и ещё несколько ребят из группы — тремя рядами выше. Вдруг Дима Вода, сидящий рядом, затолкал Рустама в бок:
— Смотри, — указал в сторону подруг.
Ольга положила голову на плечё Ларисе, потёрлась об него щекой. Затем стала Ларису целовать. Думала, за волосами не видно.
— Лесбиянки, — констатировал Вода.
Вот эта парочка попалась навстречу Рустаму.
— Рустамчик, привет, — первой его увидела Вайзбург.
— Здравствуйте, Лариса Ивановна, привет, Оля.
— А — а чем это ты занимаешься? — Увидев Стерхова в дворницком прикиде, Злобина не могла скрыть интереса.
— Очищаю планету, Оленька.
— Ты дворником работаешь? – пыталась выяснить очевидное девушка.
— Не дворником, а машинистом метлы! – с пафосом ответил, поднаторевший в названиях профессий, Стерхов, вознеся указательный палец в небо.
— И как ты докатился до жизни такой? – вступила в допрос Вайзбург.
— Что значит, докатился? Спроси, как я взошёл на эту … вершину … этого … самоотречения! Ради того, понимаешь, чтобы вы могли своими ножками пройти по чистой улице, а не спотыкаться об использованные презервативы.
Подруги переглянулись и прыснули от смеха. Проблема использованных презервативов была им не знакома.
— А ты сессию сдал? – вспомнила Злобина о больном.
— Легко! – выпалили Рустам.
Последняя сессия, действительно, далась ему без проблем.
— Везёт. А мы вот идём технологию пересдавать.
— Привет Зернову.
Рустам усмехнулся. Как можно было при таком усердии и педантичности иметь ещё и задолженности?
— И как это ты всё успеваешь? – без улыбки поинтересовалась строгая Вайзбург.
— Долгие годы упорных тренировок.
Рустам попытался томным взглядом проникнуть сквозь очки Ларисы Ивановны.
— Ну пока.
Девушки, напоследок окинув взглядом с ног до головы Рустама и его инвентарь, зашагали к проходной, взявшись под ручки и шушукаясь. Какая тема для сплетен на последних перед каникулами встречах одногруппниц: Стерхов — дворник.
А Рустам, быстро управившись со вторым участком, затащил оборудование в дворницкую и взметнулся к себе на этаж. В комнате никого не было. Двое соседей: Женька Левчук и Дмитрий Сметанко по кличке Кефир на выходные уехали домой в Дубну, а оттуда сразу на практику на Химкинское НПО им. Лавочкина. С третьим соседом — Димой Погореловым вообще была история. Он недавно бросил институт и переселился жить к какой — то девушке – москвичке.
Переодевшись, Рустам взял полотенце, мыло и отправился в душ. Душ располагался на первом этаже общежития и представлял собой омерзительнейшее место. Стены и пол были выложены кафельной плиткой поносно — коричневого цвета. В раздевалке не на что было присесть, и приходилось снимать и надевать штаны, едва балансируя на одной ноге, или прислонившись задницей к грязной стенке. В самом душе хорошо, если горели две тусклые лампочки. Чаще горела одна. Иногда – ни одной. Из шести кабинок смеситель работал максимум в трёх. Да и в тех не было разбрызгивателей, и вода лупила по макушке мощной струёй. Некоторые студенты приходили со своими разбрызгивателями, видимо когда — то снятыми здесь же, которые после гигиенической процедуры откручивали и опять уносили. Но самым несносным было то, что часто засорялся сток. Воде некуда было уходить, и она поднималась порой по щиколотку. Грязная использованная вода.
Но как — то это всё не задевало народ. Всё народу было по фигу. Не привык он возмущаться из рук вон плохой работой коменданта, администрации студенческого городка и проректора по хозяйственным вопросам. Молодость не думала о склоках, скандалах и своих ущемлённых правах. Молодость думала о другом.
И Рустаму всё это было безразлично. Переживал он неудобства и покруче. Например, в течение почти двух лет не давали житья клопы. Клопы–ы!!! В конце двадцатого века, в центре Москвы, в общежитии передового ВУЗа.
Этих мерзких тварей с кроватью подсунул в их комнату один семейный студент. Когда, приехав из Ташкента, в начале третьего курса Рустам заселялся в общежитие, в комнате никто не жил. Была она пуста, видимо, покинули её в прошлом учебном году выпускники. Комендант предупредила Стерхова, что туда определены два второкурсника, но они на картошке. В комнате было две односпальных кровати типа «тахта», одну из которых и занял Рустам. Дня через два в сопровождении коменданта заявился какой-то кент и предложил выгодный обмен: он забирает две односпальные кровати, а взамен приносит из своей комнаты полутора спальную. Им с женой, видите ли, на ней тесновато стало. Комендант поддакивала: мол, тебе на широкой удобней будет, а соседям твоим я что-нибудь подыщу, когда они с картошки вернутся. Ладно, Рустам как новенький не рулил тут, да и обмен казался выгодным.
К концу первой ночи возлежания на новой мебели, Стерхов осознал всю трагичность этого обмена. Почувствовал. Потом уже ребята из соседней комнаты, с которыми он успел познакомиться, запоздало предупредили, что их общежитие старой постройки передаёт приветы современной молодёжи от славного поколения создателей советской авиации. В некоторых комнатах водятся клопы. Жить они могут в любых щелях, но особенно любят деревянные кровати, из которых их выжить практически невозможно.
Невозможно. Невозможно! Невозможно выжить клопов из деревянной кровати.
Клоп кусает как комар. Только волдырь больше, чешется сильнее и держится дольше. Если лёг спать и быстро не уснул – хана тебе. Не уснёшь долго. Клоп подбирается в тот момент, когда сознание уже начинает проваливаться в сон, но ещё остаётся по эту сторону реальности настолько, чтобы почувствовать лёгкий дискомфорт в области мягких тканей предплечья. И ты вскакиваешь в бешенстве: «Опять эти твари мне спать не дают!!» Укус тут же раздувается и начинает чесаться. А виновник уже скрылся. Очень быстр. Успокоившись немного, снова ложишься. Потом опять вскакиваешь, включая свет. И так несколько раз. Но бесполезно. Пока не начнёшь реально засыпать, они не появятся. Но стоит чуть прикорнуть, снова почувствуешь на себе дыхание этих вампиров.
Сначала Стерхов пытался травить их дихлофосом. Это не принесло никаких результатов, только сам слёг с отравлением. Пытался выискивать и давить. Очень мало обнаружил, а они продолжали досаждать. Однажды зимой, когда на улице тридцатиградусный мороз стоял, разъехавшись на каникулы, парни оставили окна открытыми. Думали, вымёрзнут. Зря. Только чайник заварной испортили. Забыли из него чай слить, он замёрз, и чайник лопнул. А в первую же ночь Стерхова опять загрызли.
Соседям по комнате в этом плане легче было. Комендантша выдала им железные кровати, а в железных клопы не живут. А чтобы они по ночам не лезли, парни кровати от стен отодвигали и ножки ставили в банки с водой. Но всё равно их покусывали. С потолка, что ли запрыгивали? А Стерхов мучился невероятно. К концу четвёртого курса клопов особенно развелось. За одну ночь Рустам выбивал их по тридцать штук. Стена около его кровати покрылась красной крапинкой.
Наконец администрация студгородка приняла меры. Заключили договор с кооперативом. Пришёл мужик: за спиной два маленьких баллона с какой-то жидкостью, в руках насос с пульверизатором.
— Клопы, тараканы есть? – спросил.
— Есть!!! – в четыре глотки заорали парни.
— Показывай.
Рустам первый бросился. Постель, матрас откинул:
— Лей, братан! Не радиоактивная? На потенцию не влияет?
— Не боись, для человека абсолютно безвредная.
— Лей тогда вот сюда, и сюда. Сюда тоже лей, и побольше. Говоришь, поможет??! – с надеждой.
— Гарантирую, клопов больше не будет у вас.
— Спасибо, товарищ, – долго трясли мужику руку.
И в натуре, как не бывало клопов. В ту ночь после стольких мучений впервые спали они лёгким воздушным сном. Шикарно выспались и с утра чувствовали себя людьми. А на следующий день прибежал радостный Славик Лебедев из пятьсот третьей комнаты:
— Рустик, какое счастье, у нас теперь тараканов нет!
Да, было и такое. Ну, да бес с ними, с клопами, грязными душевыми и мусорными кучами. Когда впереди вся жизнь, на такие мелочи внимания не обращаешь. Рустам разогрелся под мощной струёй воды, делая её постепенно всё горячей. Затем резко отключил горячую, а холодную – на максимум. И издал радостный вопль. Хорошо. Кайф. Потом снова пустил горячую, так, что кожа едва терпела, и снова ледяную. После нескольких циклов душа пела, сердце плясало, а тело стремилось от тверди оторваться и парить. Растеревшись до ожогов полотенцем, Стерхов попарил над грязными полами коридоров к себе в комнату. Взлохматил перед зеркалом мокрую шевелюру, от перевозбуждения подтянулся двадцать раз на турнике, который сам установил когда-то в комнате. Что теперь? Теперь на обед. А потом? Спать? Нет, утренняя усталость уже прошла. Что же у нас сегодня? Ну, конечно! Она! Радость моя! Лебединая шейка! Наташа!
ЁЁЁЁ
После ухода Рустама Марина сладко уснула. Приснилось ей, что после купания переодевается она в сухое, зайдя в лес, и вдруг видит, что из-за кустов наблюдает за ней какой-то парень, или даже двое. Сперва она беспокоится и стесняется. Потом сердится. Потом расслабляется и представляет, что наблюдает за ней кто-то, кто ей очень нравится.
Солнечный луч, пробиваясь сквозь листву, щекочет глаза, заставляет щуриться. Припекает, становится жарко. Она открывает глаза и видит Инну, которая сидит перед круглым зеркальцем и сосредоточенно выдавливает прыщики.
— Ты почему не косишь? – спрашивает она у подруги. — Скоро дожди пойдут, трава упадёт.
— В руках у Марины коса. Она взмахивает ей, и трава легко падает под ноги. На полянке солнечно и весело. Неподалёку косят другие женщины, где-то среди них мама. Марина приближается к краю полянки: там тоже нужно выкосить. Лес манит прохладной тенью. Она знает, что сейчас из леса начнут вылетать комары, будут залетать под юбку и жалить в самые нежные места. Её коса позвякивает о траву, как будто трава металлическая.
Марина открывает глаза и опять закрывает. Шторы раздвинуты, солнце заливает комнату. Посреди комнаты Инна, отодвинув стол, крутит бёдрами обручи.
— Вставай, соня, — предлагает она.
— Дом приснился, сенокос, – сообщает Марина, нехотя просыпаясь. Реальность возвращается медленно. В ней есть что-то хорошее. Ещё мгновение, и она вспоминает: Рустам! Сладко потягивается, улыбаясь.
Инна включает магнитофон. Из динамиков льётся «Недотрога»Преснякова.
А за окном бушует месяц май
И кружит в белом та а а нце.
Пусть губы шепчут мне: «Прощай»,
Глаза кричат: «Оста а а нься».
Хорошо. В жизни появляется какая-то отдушина. Подумав об этом, Марина забеспокоилась. Как бы не сглазить. Чтобы переключиться спросила Инну:
— Что будем делать сегодня?
День был абсолютно свободным. Сессия только что закончилась, практика начиналась только через два дня. Все студенты, кроме должников, переживали неделю счастья. Это когда просыпаешься утром — и не нужно никуда бежать, ничего сдавать, ничего учить впопыхах за пять минут до того, как зайти на экзамен. Нервы, стресс, конспекты чёртовы, преподаватели – всё в прошлом. Спокойно засыпаешь с чувством нереальной лёгкости в душе и так же cпокойно просыпаешься. Впереди только приятное: каникулы, поездка домой, лето.
— К Рустамчику пойдём, – подколола Инна.
«Вот язва», — Марина поморщилась
— А я Геночке всё расскажу, что ты с другими мальчиками трахалась, – решила она в корне пресечь начинающийся у подруги приступ зависти.
Бывает с ней такое. Если Цветковой достаётся что-то лучшее, не может Инна долго успокоиться. Ворчит и подкалывает целый день, впрочем, незлобно.
— И я Павлику тоже расскажу.
— Рассказывай. Мне всё равно.
Марина зевнула, завернулась опять в простыню.
— Ладно, вставай. – Инна стянула простыню. – Пойдём на пляж.
— Не пойду, надоело на пляж.
— А Рустамчик твой приедет ещё? – вернулась Инна к теме. Любопытство не удерживается внутри девушек долго.
«Как бы не сглазить, — подумала опять Марина. — Хотя, что это я так переживаю?».
— Сказал, приедет.
— Когда?
— В субботу. А у тебя что с Сергеем?
— Да ну, не понравился он мне. Ну так, не очень. Мы и не трахались. А вы, гады, не могли подождать, пока мы со Светкой уснём.
Марина молча улыбнулась.
— Ты же знаешь, я без Генки сама не своя. Мужика так хочется. А тут ещё вы.
Она бросила в Марину простыню.
Марина села на кровати, ноги коснулись запылённого пола. Надо бы прибраться в комнате.
— Путро, а ты Гену своего любишь?
Долгая пауза.
— Путро – о? – Марина рассматривала отслоившийся лак на ногте. Путро молча крутила бёдрами.
— Я Вас люблю как булку с маслом, Вы мне дороже двух котлет, – продекламировала Марина, удаляясь в санузел с умывальным набором.
Оставшись в комнате одна, Инна Путро прекратила вращать обручи, засунула их за кровать, села опять перед зеркалом и принялась накрашиваться. «Почему Маринке так всегда везёт? – думала она. — Этот Рустам — хороший парень. Симпатичный, умный». Вот и год назад познакомились девушки с парой москвичей, и Цветковой достался лучший. С квартирой! Он даже хотел жениться. Поселил её у себя, а она, дура, сбежала. Вот если бы Инне так повезло. Хотя её Гена тоже ничего. С опытом мужчина. Женат был, знает женскую психологию. В нужный момент умеет успокоить и развеселить. Правда, не москвич, — такой же лимитчик, как она.
Инна тяжело вздохнула. Очень хотелось остаться после института в Москве, а не ехать по распределению в какую-нибудь глушь. Распределения ещё не было, но трудно от него ожидать чего-либо хорошего. В Москве оставляли только москвичей, да тех, кто замуж вышел за местного. За три года учёбы Инне этого так и не удалось. В Кооперативном обучение – четыре года, включая диплом, так что, в запасе осталось всего ничего.
Вернулась Марина, чистая и счастливая. Мурлыкала что-то себе под нос, вытирая мокрые волосы. Решили пойти погулять на площадь Пушкина, возможно сходить в кино в «Россию». Пушкинская площадь – известное в Москве место встречи влюблённых, пытающихся влюбиться и проходимцев от любви. Здесь даже в строгие времена на скамейке можно было увидеть женщину сорока лет целующуюся взасос с восемнадцатилетним юношей, сидя у него на коленях. Здесь парочку девушек вполне удачно могла разбить пара ребят. И девушки этим пользовались. Поход сюда раз в два – три месяца был уже почти традицией, особенно когда у подруг не было постоянных парней.
На этот раз ситуация была такова. У Инны был постоянный парень, но он уехал на каникулы домой в Саратов. У Марины — парень, с которым она не так давно знакома, всего один месяц, и с которым была уже в крупной ссоре. Кроме этого — Рустам. Но с ним ничего не ясно. Поэтому девушки сочли себя условно свободными. А, впрочем, конкретной цели с кем-либо познакомиться, они перед собой не поставили. Так, просто погулять, сходить в кино, потом, возможно, в какое-нибудь кафе. Две их соседки по комнате сразу после экзаменов уехали домой. Они отучились только год, и тяга к дому у них была ещё велика. Она уменьшается по мере продвижения от курса к курсу. После окончания третьего Инна с Мариной решили с поездкой домой не спешить, даже после окончания практики. Хотелось в полной мере насладиться свободой, летом, любовью…
Но сперва нужно было прибраться в комнате. И они стали прибираться.
ЁЁЁЁ
В четверг, отработав на вверенных ему участках и сложив инвентарь в дворницкую, Стерхов обнаружил на вахте, в общем почтовом ящике, письмо от Татьяны. Это было удивительно. Раньше Таня ему не писала. Каждый раз они заранее уславливались о следующем дне встречи, и аккуратно в этот день она приезжала. Никакой переписки, никаких перезвонов. Только последний раз Рустам звонил ей и, соврав, что ему нужно сдавать задолженности, попросил не приезжать. Сам же отправился с Крутовым. И вот теперь письмо. Интересно.
Поднявшись к себе в комнату и распечатав конверт, Стерхов извлёк аккуратно исписанный одинарный листок в клетку. «Красивый почерк», — отметил он про себя. Прочитав письмо, Рустам понял не всё. Среди ласковых слов и поцелуев Таня сообщала ему, что заболела, у неё простуда, и поэтому она не приедет в ближайшие выходные, как договорились по телефону. Это понятно. Но, в связи с этим, она очень испугалась за них обоих и поэтому просит простить её. Теперь дело уже идёт на поправку, и, возможно, что эта простуда – ничего страшного. Она надеется, что у них и дальше всё будет хорошо. Слово «простуда» в двух местах было взято в кавычки, чему Стерхов не придал значения.
При внимательном изучении письмо должно было поставить перед Рустамом некоторые вопросы. Но он отнёсся к нему легкомысленно. Главная, как он подумал, новость его обрадовала. Татьяна в выходные не приедет, а значит можно спокойно ехать в Кооперативный к Марине. И не нужно опять звонить и врать. С Наташей он вчера встречался, можно ещё пару раз встретиться на этой неделе, чтобы она за выходные не успела по нему соскучиться. Тем более что она в эти выходные работает. Ближайшая неделя, как будто, проблем не предвещала.
Приняв, как всегда, душ, он стал искать компаньона для похода в столовую. Крутов умчался на практику в Долгопрудный, Левчук – в Химки. У четвёртого курса практика в разгаре. Подумав, Рустам спустился на первый этаж и отправился в соседний блок общежития. На входе в него, сразу за вахтой, висели стенды с информацией о советских космонавтах, учившихся когда-то на шестом факультете МАИ. Под ними, вырезанный из фанеры, стоял дорожный камень-указатель. Надпись на нём гласила: «Пойдёшь направо – сердце потеряешь (в правом блоке располагался женский этаж). Пойдёшь налево – желудок потеряешь (в левом блоке работал буфет). Прямо пойдёшь – жизнь не вернёшь (электрощитовая)».
Стерхов перешёл в другой блок и поднялся на пятый этаж, в 503 комнату. Там жил один из его лучших друзей – Слава Лебедев.
Славик и Борис Лебедевы – братья близнецы. Но они скорее разные, чем похожи друг на друга. Борис плотный и коренастый, небольшого роста. Слава худощавый и ростом повыше на полголовы. По характеру оба спокойные и рассудительные. Но спокойствие Славика мягкое и доброжелательное, готовое придти на помощь. Спокойствие Бориса – сдержанное и оценивающее, готовое в любую минуту к отпору. Борис практичный и конкретный человек. Лишних телодвижений не делает. Славик же склонен к фантазиям, с ним хорошо рассуждать о жизни.
Борис давно уже был женат на студентке Пищевого института. Жену звали Олей. Жила молодая пара в общежитии Пищевого, где им, как семейным, выделили комнату. Славка продолжал холостяцкую жизнь в маёвской общаге. К близкому общению со слабым полом он ещё только готовился. Проходил, так сказать, теоретическую подготовку под руководством опытных друзей. Славкины соседи по комнате: Игорь Щеглов и Всеволод Быковский – ребята, хорошо подкованные в этом вопросе. Любовью занимались детально и на постоянной основе. Славик же отставал по этому предмету. Был слишком робок, комплексовал. Никак не удавалось его растормошить и раззадорить.
Пятьсот третья только проснулась. Студенты смаковали неделю счастья. Славик, с влажной от умывания чёлкой, заправлял постель. Быковский ещё не встал, нежился под одеялом. Щеглова не было.
— Привет, парни, – Рустам пожал мягкую Славкину руку с длинными пальцами и тёплую со сна ладонь Севы. – А куда Щеглов упорхнул уже?
— Конструирование сдаёт, – ответил Лебедев.
Игорь Щеглов – вечный задолжник. Когда основная масса студентов начинала сдавать экзамены, на нём каждый раз висели ещё два — три зачёта и курсовой. Допуск к сессии он получал, когда все сдавали уже третий или четвёртый экзамен. Но при этом Игорь мог закончить сессию вместе со всеми, а мог и раньше, чем многие.
— Обедать идём, – бодро предложил Рустам.
— Завтракать, – поправил Быковский.
— Ну, уж кому как. Вставай, собирайся.
— Не, я посплю ещё, – Сева сладко зевнул.
— Славян, пойдём, — решил не тратить время на Быковского Рустам.
Лебедев быстро оделся, и вдвоём они скатились по лестнице. Около почтового ящика задержались. Ящик представлял собой узкие многоярусные полочки – клетки. Под каждой клеткой стояла буква алфавита. Почтальон приносила корреспонденцию вахтёрше, а та раскладывала её по фамилиям. Убедившись, что ему писем нет, Лебедев стал просматривать адреса на чужих письмах и телеграммах. Он коллекционировал ляпы с названием улицы, на которой стояло их общежитие. Адрес был такой: улица Дубосековская, дом 9. Но на письмах и телеграммах чего только не писали: Дубовская, Дубиновская, Дубосиновская, Домосековская. Чуть ли не Гомосековская. Славик все эти названия аккуратно вносил в записную книжку. В этом был он весь.
На этот раз ничего прикольного не оказалось, и парни двинулись дальше. По выходе на улицу встал вопрос: куда идти? Вариантов было четыре: «Ледокол», «Весна» и, так называемая, «Башня» — высотное общежитие факультета самолётостроения со столовой на первом этаже и столовая пищевого института. Последняя находилась дальше всех, поэтому, её не рассматривали. В «Весну» тоже не хотелось. Рустам потянул Славика в «Ледокол». Он старался обедать там.
Дело в том, что в МАИ, как и в каждом учреждении в те времена, существовал профсоюз. Чем он занимался, для студентов, в основном, было тайной. Но одну хорошую вещь сделал: ввёл талоны на питание. Каждый талон – 50 копеек. Укладываешься в эту сумму – обедаешь бесплатно. Превышаешь – просто доплачиваешь. Талоны раздавал профорг группы, по пятнадцать на человека. Студенты – москвичи, которые обедали дома, часто отказывались в пользу общежитийцев. За последние два месяца их группе талоны не дали, так как профорг – разгильдяй не сдавал вовремя профсоюзные взносы. Честно говоря, студенты сами были виноваты, так как выбить эти копейки из них было иногда не реально.
Выручил Крутов. «Ледокол» находился на его дворницком участке. Однажды, выкидывая мусор в контейнер, он увидел там несколько пачек погашенных талонов, выброшенных кем-то из администрации комбината. Довольно толстые пачки, перетянутые резинками, были аккуратно извлечены и принесены в общагу. Там Крутов со Стерховым и Левчуком их внимательно просмотрели, и убедились, что многие погашены, то есть, перечёркнуты, простым карандашом. Тут то им фишка и попёрла. Разделив талоны между собой, они стёрли на них карандашные крестики и обеспечили себя льготным питанием на три – четыре месяца.
Рустам выдал Славику талон и повлёк его по свежевыметенным дорожкам на встречу с гороховым супом и люля-кебабом. Лебедев как-то непривычно молчал и выглядел таинственно. На губах его гуляла кривая улыбка, лицо выражало отрешённость. Предчувствуя интригу, Стерхов стал склонять друга к откровенному разговору.
— Славян, какой-то ты сегодня загадочный. Случилось что?
Славик молча шагал, глядя себе под ноги. Рустам утвердился во мнении, что Лебедев хранит страшную тайну, готовую, однако, вот-вот вырваться из его лёгких.
— С кем-то познакомился? Колись! — бросил Стерхов наживку и почувствовал, что горячо.
Парни подходили к Ледоколу.
— Рустик, посоветоваться с тобой хочу, – наконец выдавил из себя Лебедев.
Пауза. Они взошли на второй этаж. Там стояла очередь человек в пятнадцать.
— Пойдём на третий.
Поднялись ещё на два пролёта. Пристроились в конец небольшой очереди.
— Так-так, Славик, я внимательно.
Лебедев сконфузился, отступил на два шага в сторону и тихим голосом поведал Рустаму сногсшибательную историю.
Уже давно у него установились хорошие отношения с упомянутой парочкой: Ольгой Злобиной и Ларисой Вайзбург. Девушки часто обращались к Славику с разными вопросами по учёбе. Безотказный Лебедев всегда шёл навстречу. Задерживался после занятий, объяснял. Стерхов вспомнил, что пару раз девушки даже приходили в общежитие, и он видел их в компании Славки что-то увлечённо им втолковывающего. Чем дальше, тем больше Лебедев чувствовал на себе интерес этих особ.
И вот дней пять назад, когда сдавали последний экзамен, они подошли к нему и пригласили вечером домой к Злобиной отметить окончание сессии. Поколебавшись, Лебедев согласился, хотя страшно занервничал. Ольга жила совсем недалеко от студгородка – в районе «Войковской». Пешком – пятнадцать минут.
Рассказывать Щеглову и Быковскиму пока не стал, боясь их чересчур бурной реакции. В субботу Славик заходил поделиться к Рустаму, но того в общежитии не оказалось. Так что на встречу отправился без советов и моральной подготовки со стороны друзей. Одел лучшую рубашку, купил новые носки, туфли почистил.
— Шампанское взял? – перебил его возбудившийся Стерхов.
— Вот шампанское, Руст, не догадался. Ограничился коробкой конфет, – сконфуженно отвечал Лебедев.
— Ну-у, блин, Славик!
Лебедев изобразил раскаяние.
— Ладно, дальше давай.
Славик продолжал, а Рустам, ошарашенный таким сюжетом, нетерпеливо вставлял между его фразами: «Так, так, так. Ага, ага. Ну-у, блин!»
Придя на встречу, Лебедев обнаружил хорошо одетых и пахнущих Злобину и Вайзбург. В зале был сервирован фруктами и бокалами журнальный столик. Страшно волнуясь, Славик прошёл в зал, где был усажен в кресло.
— Тихая музыка, интимное освещение? — забегал вперёд Рустам.
Тем временем они дошли до раздачи и взяли подносы.
— Сейчас, – Славик потряс указательным пальцем. Не мог он одновременно заказывать блюда и говорить на такую важную тему.
Пришлось Рустаму умерить своё любопытство и тоже заняться формированием обеда. В меню значились традиционные щи, куриная лапша, суп молочный, котлеты, бифстроганоф, рыба жареная. На гарнир предлагались картофельное пюре и гречка. На третье – компот из сухофруктов, чай и напиток грейпфрутовый. Также имелись яйцо под майонезом, винегрет, салат из морской капусты, ватрушки с повидлом, ватрушки с творогом.
Молочный суп Стерхов с детства ненавидел. Щи тоже недолюбливал. Из столовских первых блюд он предпочитал суп гороховый, где горох был разварен до мелкопесочного состояния, или харчо. Ни того, ни другого не было, поэтому он взял лапшу. На второе он брал блюда, где мясо было налицо. Он также любил и котлеты, но бес его знает, из чего их делают в столовых. Взяв биф-строганоф с картофельным пюре, компот и ватрушку, Стерхов подумал, и добавил ещё салат из морской капусты. При всём неаппетитном виде, есть в ней что-то такое, что заставляет время от времени употреблять её в пищу. Может быть недостающие в организме вещества: йод, или что-нибудь там ещё.
Славик взял щи, рыбу с пюре, грейпфрутовый напиток и уложился в талон. Рустам доплатил двадцать девять копеек. Покидав на поднос вилки и ложки, нашли свободный столик, не очень залитый щами. Расположились. Тут же Стерхову пришлось возвращаться: забыли хлеб, как всегда.
Усевшись наконец, друзья протёрли ложки салфетками и возобновили беседу.
— Освещение – день ещё был, — продолжал Лебедев ровно с того места, где они прервались, — а музыку потом включили. Спросили у меня, что я предпочитаю. Я заказал Манфрида Мэна, но у них не оказалось …
— Ну, блин! Нашёл, что заказать. Откуда у них Мэн? Они про него и не слыхали. У них, наверное, только Модерн Токинг, да Ласковый Май?
— Кстати, Злобина сперва хотела Ласковый Май поставить, но Лариса не дала, сказала, что я их засмею.
— Умная женщина. Ну и что они предложили тебе?
— В каком смысле?
Стерхов картинно закрыл глаза рукой, выждал паузу.
— Давай по порядку. Что они предложили на музыку?
— Джо Дассена, потом Стинга поставили.
— Стинга? — Рустам удовлетворённо кивнул. – Ну, и что дальше?
— Потом Ольга вышла, а мы с Ларисой стали беседовать.
— О чём?
— Ну, сперва о сессии, как сдал, да как они сдали, то да сё.
— Так, так, так.
— Потом она стала расспрашивать, откуда я родом, кто родители.
— Ага, ага.
— Потом Ольга вернулась. Принесла мороженое и бутылку вина.
— Та – а – к!
— Попросили меня открыть, я открыл, разлил. Выпили.
— За что?
— За встречу. Вайзбург добавила: «Которую мы с нетерпением ждали».
— А — а – г – а – а! – Рустам кивнул многозначительно, доедая лапшу.
Славик перешёл ко второму.
— Вот, — продолжал он, — потом стали спрашивать, есть ли у меня девушка.
— Мммм! – промычал Рустам полным ртом.
— Ну я сказал, что здесь, в Москве сейчас нету. Рассказал им про Надю.
— Это та, что в Благовещенске?
Славик кивнул. У него не было никакой девушки ни в Москве, нигде. В Благовещенске жила его одноклассница, которая когда-то в школе ему нравилась. Он одно время поддерживал с ней переписку. Прошлым летом ездил к ней. Но вернулся разочарованный, и на этом всё закончилось.
— Так, дальше что?
Запал Рустама пошёл на спад. Он уже чувствовал, что дело закончилось ничем. Слишком хорошо знал Славика.
— Ну вот, потом стали есть мороженое, выпили по второму бокалу. Они всё хихикали, что у такого парня как я, обязательно должна быть девушка, много девушек. Что я должен их мухобойкой отгонять. Спросили, есть ли у меня мухобойка.
— Ну ты им показал мухобойку?
По лицу Лебедева стал расползаться румянец. Он сконфуженно улыбался.
— Нет, вот знаешь, Рустам, я был не готов …
— А что так? Она же у тебя ещё новенькая, муха не сидела, не то, что баба. – Рустам начинал закипать. Такой шанс представился Лебедеву. С двумя!!! С лесбиянками!! Которые сами этого хотели! Ни у кого такого не было. Ни у него, ни у Щеглова, ни у Быковского, ни у Артура из триста двадцать третьей, а он бабник тот ещё. Рустам Злобину домогался безрезультатно. А Славика сами позвали. Караул!
— Ладно, дальше что?
— Потом Вайзбург меня пригласила танцевать.
— Ты, конечно, отказался.
— Нет, согласился.
— Так.
— А потом неожиданно отец Злобиной пришёл. Хотя родители должны были быть на даче.
— И это тебя спасло.
— Да, вот… спасло.
— Ну и чем закончилось?
— Они меня пригласили в четверг на дачу.
— Ага, значит, шанс ещё есть.
— Я вот думаю, Руст, ехать или нет.
— Как это не ехать? Да ты что? Славик! Убью тебя!
— Да ну не совсем они мне…
— Да ты сам уже не совсем!!! Ты обязательно, слышишь меня, обязательно поедешь!
Чтобы сбить напряжение, Рустам отпил полстакана холодного компота. Он сильно распереживался за друга. Живо представил себя на его месте. Как волнуется так же, как Славик, но ретироваться и не думает. Как танцует с Вайзбург, обнимает её за нечёткую талию, привлекает к себе. Они целуются в губы, он опускает руки на её ягодицы, Лариса не сопротивляется. Рустам аккуратно усаживает её на диван, начинает раздевать. Расстёгивает блузку, под ней чёрный кружевной лифчик. Застёжка спереди, он расстёгивает и её. Вываливаются большие груди с крепкими тёмно-коричневыми сосками. Рустам их жадно ласкает. Лариса Ивановна закатывает глаза. Ольга за всем этим наблюдает, возбуждаясь. Рустам поворачивается, смотрит ей в глаза. Член его рвётся из ширинки. «Зачем же она одела джинсы?» — думает он. Прикидывает, как будет их снимать. Вайзбург уже стонет в его опытных руках. Злобина нервно теребит бусы у себя на шее.
— Я наверное не поеду, – прервал его фантазии Лебедев.
— Я тебе не поеду! Попрёшься, как миленький!
Стерхов глубоко вздохнул, унимая возбуждение.
— Славик, ты пойми, такого у тебя больше не будет никогда! Тебя хотят сразу две женщины. И обе не прочь делить тебя друг с другом. Группен секс. Ты не представляешь, от чего отказываешься.
Говорил так Стерхов, а сам понимал, что бесполезно. Слишком трудная это задача для парня, у которого ещё ни одной женщины не было. Не решится он. Не в тот момент Славке этот шанс подвернулся, не созрел он. Да он же ещё в таком состоянии, что трахнет кого-нибудь, и будет думать, что обязан жениться. А как жениться на двоих? Если честно, то Рустам и сам в глубине души за себя не мог поручиться, что не спасовал бы в такой ситуации. Всё-таки один на двоих… А вдруг не встанет от волнения. Такие случаи со всеми бывают, в том числе и с ним были. Двойной позор. А вдруг не удовлетворит кого-нибудь, или обоих. И поддержать некому. Вот если бы двое надвое…
— Слава, ты просто волнуешься, – решил вернуться к реальности Стерхов. — Возьми себя в руки. Возьми шампанского, вина сухого, не знаю, водки. И езжай.
Лебедев доел обед и сидел, тупо уставившись в пространство. Рустам дожёвывал ватрушку.
— Знаешь, что я тебе скажу? Если ты сейчас этот шанс упустишь, ты сам себе этого по жизни не простишь.
Парни поднялись из-за стола, отнесли подносы с грязной посудой.
— Cпасибо, – крикнул Лебедев в окошко посудомоечной.
— Жалста, – недовольно донеслось в ответ.
Спустились на улицу.
— Славик, — не унимался Стерхов, — сейчас мне некогда, надо кое с кем встретиться. А вечером я к вам зайду, и мы детально обсудим план твоих действий. Идёт?
Лебедев обречёно молчал.
Похлопав друга по плечу, Рустам повернул в сторону троллейбусной остановки. Сегодня у Наташи вечерняя смена, а значит, днем она свободна…
ЁЁЁЁ
Вечером того же дня Стерхов и Быковский усадили Славика Лебедева для проведения среди него подготовительной работы. Щеглов опять отсутствовал. Полчаса назад Рустам отвёл Лебединую Шейку на работу, а сам, уставший, вернулся в свой номер и уже хотел было завалиться спать, но вдруг вспомнил про рассказ Лебедева. Сон испарился. Стерхова выбросило из комнаты, взметнуло по этажам, и вот уже он взахлёб рассказывал Быковскому о невероятном приключении, которое просилось произойти со Славиком, и которому тот глупо и бездарно сопротивлялся. Сева заценил. Сева выпал в осадок. Сева был ошарашен, но впрочем не долго. Рустам теребил его за локоть и жаловался на Лебедева: какой тот кретин и осёл, и что за столько лет соседства они не смогли сделать из него ловеласа. Славик молчал с укором. Быковский — человек наглый и грубый. В любовных делах эстетики не искал. Лишних нежностей не плодил. В философию не вдавался. Но при этом весельчак и жизнелюб. Он выразился просто:
— Убить!
— И содрать физиономию, и с ней самим сходить, – добавил Стерхов.
Славик, чтобы куда-нибудь деваться, полез за гитарой, что висела у него в изголовье, снял её, и запиликал «Под небом голубым».
— В общем так, Ростислав, твои тут истерики: идти, не идти – это всё не серьёзно, – начал обстоятельно Рустам.
— Трахнешь, а мы проверим, – подключился грубый Сева.
Лебедев не отвечал.
— Ты не переживай, технология проста, – продолжал Стерхов. – Чтобы скованность преодолеть, нужно, как можно скорей выйти на поцелуй.
— Точно, засосёшь, а там уже легче.
— Чтобы она к поцелую подготовилась, и не дёргалась в последний момент, сперва можно не в губы сразу, а допустим, в щёку, – пояснял Рустам.
Быковский сморщился.
— Или в руку. Ручку поцеловать любая позволит. А сам смотришь на её реакцию. Видишь — не противится, продолжаешь, — развивал теорию Cтерхов.
— Славик, надо, чтобы она скорей возбудилась, – перебивал Быковский. – Поэтому целуешь взасос, а сам нащупываешь зоны.
— Это правильно, — встревал Рустам, — но не всегда нужно торопиться. Тут многое зависит от настроения. Некоторым не нравится, когда на них сразу кидаются. Некоторые любят затяжные ласки.
— Ну да, бывает, – согласился Сева. – Но когда погладишь клитор, она уже всё забывает.
— Погоди, до клитора ещё нужно как минимум грудь обласкать.
Славик изо всех сил пытался сделать равнодушный вид. Перебирал струны на гитаре, а рот кривила маслянистая улыбка, и стыдливый румянец выдавал смущение. Сева перехватил мысль Стерхова:
— Грудью лучше заниматься стоя сзади. Так и блузку удобно расстёгивать, и сразу обеими руками можно… Возьмёшь за сосок, она уже трепещет вся – таких я люблю.
— А ещё удобно — сидя на скамейке без спинки. Садишься на скамейку верхом, так, чтобы она у тебя между ног под углом сорок пять градусов сидела… — делился опытом Рустам.
— А если нет скамейки? – впервые подал голос Славик.
— Ну на даче, может быть, как раз есть.
— Короче, Славик, — продолжал Быковский, — если она тебя до груди допустила, куй железо. Быстро её раздевай.
— Последний рубеж – трусы. Если здесь не сопротивляется – считай твоя, – не отставал Рустам.
— Но если даже сопротивляется, прояви настойчивость. Почти всегда это только понты.
— И вот здесь клитор тебе поможет. Смело суй руку.
— По локоть.
— И делай массаж матки…
— Ха – ха – ха!
Им было весело, этим молодым жеребцам. Славик тоже смеялся, но смех этот был напряжённым. Друзья навалились не на шутку. Сплоховать, ударить в грязь не хотелось перед ними. Давно хотелось почувствовать себя мужиком. Но свалившаяся моральная ноша была слишком для него тяжела. Не питал он ни к Ольге, ни к Ларисе тех чувств, которые могли бы соединить их. Не были они девушками его мечты. Не то это всё, не то. Да и робел он, комплексовал. А если честнее, то откровенно боялся своего будущего первого сексуального опыта. А то, что предстояло проделать это сразу с двумя – это вообще какой-то сюрреализм. Но с другой стороны, конечно прав Рустам: такого в жизни больше никогда не представится. Но всё же нет. Нет — и точка. Нет — и проблем нет. И сразу камень с души. А может, все-таки..? От этих колебаний Славик заходил в тупик.
А друзья напирали. Быковский рассказывал в подробностях, как быстрее и удобнее снять с женщины трусы. Потом переключился на то, что Славик сам обязательно должен быть в белых трусах и в белых же носках.
— Поверь, если увидят тебя в таком прикиде, сразу поймут — бабник.
Лебедев всё больше загружался. Отродясь он носил только классические семейные трусы темно-фиолетового цвета.
Перешли к противозалётным мерам. Не только для девушки, но и для парня, самое страшное в интимных отношениях – нежелательная беременность. Много было известно случаев, когда молодые и здоровые, полные сил и энергии ребята безвременно уходили в омут семейной жизни из-за маленькой оплошности, допущенной по глупости, по нетерпению, а может быть по коварству подруги.
В разгар лекции пришли Щеглов и Лёха Барабанщиков из пятьсот пятой и приняли живое участие в разговоре. Разогрели тему. Залёт как зловещее явление предстал во всём своём ужасе и мраке. За примерами далеко ходить не надо было. Джон Волков – общий друг. Залетев в начале ещё третьего курса, не имея опыта и желания сопротивляться, прервал полёт беззаботной молодости и вынужден был жениться. Может и избежал морально-этических проблем, но зато получил комплекс жилищно-бытовых и финансовых. Да и главная жертва была принесена – свобода.
Андрюха Скобелев из девятнадцатой группы залетел по глупости с ужасной страхолюдиной. Но кремень, наотрез отказался жениться. Свободу сохранил, но крови и нервов потерял не меряно. Подала она заявление в милицию, якобы за изнасилование. Письмо в деканат накатала вместе с родителями. Ходили домой к нему, донимали, на улице встречали. На Андрюху дело завели, из комсомола его исключили, хотели из института выгнать. Еле выпутался. Похудел, нервный стал и злой, но не уступил. Говорил, чем с такой женой жить, лучше в тюрьме отсидеть. Так и пришлось сделать ей аборт.
Ну и ещё ряд случаев не менее показательных, был представлен.
Поэтому Быковский рассказал подробно и доступно, что нужно делать, чтобы не залететь: как кончать, куда кончать, что делать перед вторым заходом. Как использовать презерватив, но лучше его, на фиг, не использовать, потому, что кайф не тот. Рустам тоже блеснул познаниями и предложил Лебедеву запастись заранее противозачаточным препаратом пастинор, который нужно принять женщине после близости.
— Даёшь ей потом и следишь, чтобы выпила, – умничал Стерхов.
— Так что гони, Славик, в аптеку. Возьми презервативов, пастинора и заодно уж пенициллина, – съязвил Барабанщиков. – Вы что на парня набросились? Он вон уже пятнами пошёл.
Быковский, не деликатничая, пересказал Лёхе и Игорю новость, которую полчаса назад поведал ему Стерхов. Причём приукрасил её несуществующими подробностями и липкими комментариями в своём стиле. Рустам ощутил неловкость. Разболтал о друге то, что он, может быть, и не хотел всем раскрывать. А теперь история пойдёт по ветру гулять.
А Щеглов с Барабанщиковым, как ни странно, отнеслись к происходящему сдержано. Игорёк заявил:
— Не пара они нашему Славику.
— Не пары они, – поправил Леша. – Бросьте вы глумиться над ним. Как вы себе представляете, он один их завалит?
— А ты бы завалил, Барабан? Отдался бы Вайзбург со Злобиной? – Быковский оживился.
— Я свою пиписку не на помойке нашёл, – гордо ответил Барабанщиков.
— Не на помойке… — с иронией произнёс Сева. – Ты свою пиписку сдай на консервацию.
У Севы в голосе проскользнуло раздражение на Лёшу Барабанщикова. Дело в том, что на последней вечеринке Лёха повёл себя не лучшим образом. Месяца полтора назад отмечали день рождения Щеглова. Присутствовали Быковский, Барабанщиков, Славик Лебедев, подруга Щеглова Надька Привалова, всеобщая подруга Ольга Зацепина по прозвищу Ольга Камастра и ничья не подруга Вика Савчук. А также Эдик Сафронов и Зоя Шарипова, за которой Сафронов последнее время ухлёстывал. Расклад нормальный.
По достижении компанией определённого состояния начался, конечно, разврат. Игорь со своей Надькой, Сафронов Шарипову быстро оприходовал. Сева потянул цепкие руки к Камастре. Про Савчук никто не думал. Это была белая ворона. Дожив до четвёртого курса в смешанном женско-мужском общежитии, она умудрилась ни с кем не переспать и не пожертвовать своей девственностью в угоду желанию и всеобщему течению. Видимо, было это так важно для неё – сохраниться для будущего любимого человека нетронутой. При этом она не то, чтобы была совсем недотрогой. Иногда, правда редко, позволяла себя целовать. Но как до главного доходило – жёсткое нет. Многие пытались покорить этот бастион, ведь Вика – девочка симпатичная. Тут и Щеглов приложился, и Барабанщиков. У Быковского было несколько нулевых попыток. Ещё несколько ребят бесполезно землю рыли.
Ольга Камастра же, наоборот, была легко доступна. Её как женщину знали все присутствующие, кроме Славика. На вечеринках напивалась до беспамятства, и этим парни часто пользовались. Иногда могла сама придти и под видом того, что к её соседке по комнате приехали родственники, попроситься переночевать. Конечно пускали. И при этом ведь была она не дурна, а даже красива. Правда ножки чуть-чуть колёсиком.
Ну в общем, Быковский совсем уже привлёк к себе Камастру, когда вмешался Лёша. Отозвав Севу за дверь, он уговорил его уступить Ольгу.
— Ты ведь её в любой момент получить можешь, почти живёшь с ней. А у меня бабы уже три месяца не было, – аргументировал он.
Действительно, Камастра из всех предпочитала Быковского, и позволяла ему с собой всё.
— А ты займись Савчук. Она, по-моему, в последнее время к тебе льнёт. Неужели ты её так и не завалишь? – давил на слабое место Барабанщиков.
Пошевелив пьяными мозгами, Сева решил, что да, Камастру он уже знает вдоль и поперёк. А Вика – не испробована. При этой мысли, как всегда в предвкушении новой женщины, возбуждение охватило Быковского и застило опыт прошлых неудач.
— Ладно, бери, – великодушно согласился Сева. – Только ты с Камастрой идёшь к себе. А мы с Савчук пойдём к ним.
— Лады.
Ольга с Викой жили в одной комнате в другом крыле общежития. Две их соседки как раз отсутствовали, о чем было известно. Значит, если Барабанщиков с Камастрой – девчачий номер свободен. Лёхе же надо было из своей комнаты всех разогнать. Пятьсот третью занимал Щеглов на правах именинника. Барабанщиков быстро метнулся и договорился со своими, чтобы они испарились часа на два. Вернувшись, перераспределились. Лёха подсел к Камастре, а Быковский занялся Викой.
Сафронов с Зоей скоро ушли. Барабанщиков, объявив «на посошок», опрокинул полную рюмаху водки, и полез целоваться с Ольгой. Сева штурмовал бастион. Игорёк с Надькой наблюдали за происходящим, прикалываясь. Славик прикидывал, куда бы отойти.
Наконец Барабанщиков с Камастрой убыли. Деликатный Лебедев тоже ретировался. Пора было и Быковскому уводить свою пассию. Но не тут то было. Применив всё, на что был способен, и даже больше, изрядно вспотев, и уже начиная злиться, Сева ничего не добился. Никак не соглашалась Вика проследовать с ним в свою комнату. Никак! Измотавшись, он вышел в туалет. Когда вернулся, дверь была заперта. Открывший на стук Щеглов, сообщил, что Савчук уже ушла. Втянув подмигивающую физиономию Игорька, дверь снова захлопнулась перед Севиным носом.
Быковский поспешил в другое крыло, поднялся на четвёртый женский этаж и стал ломиться в комнату Вики.
— Вика, открой, я знаю, ты там. Викуля!
— Нет её здесь, Сева, – ответила дверь голосом Камастры.
— Что, Оля? А где Барабан?
— Лёша баиньки.
За дверью послышался двухголосый девичий смех.
«Всё ясно. Скотина, Барабанщиков!» Быковский нервно зашагал обратно, поднялся на свой пятый этаж и ворвался в пятьсот пятую. Пьяный Лёха дрых с открытым ртом.
— Ты, гад, ты всё испортил! – Сева стал трясти его за грудки.
Лёха едва открыл мутный глаз и опять провалился в небытиё.
— Алкоголик! – в безнадёге выругался Быковский.
Оттянув на себя верный вариант, Барабанщиков не сумел им воспользоваться. Вот этот случай и припомнил Лёхе Быковский. Тот слабо отшутился, что, мол, и на старуху бывает проруха.
Тем временем Славик, пытаясь закончить уже ставший невыносимым для него разговор, заиграл и запел фирменную маёвскую песню. Любимая всеми, особенно в мягком тихом исполнении Славы, песня тут же разлилась по маятным студенческим душам, растопив неплотный слой наносного цинизма и затронув в каждой душе нежные романтические струны.
В синих лужицах небо кружится,
Над бульваром притаилась тишина.
Долгожданная улыбается
По проспекту Ленинградскому весна.
Вот на Соколе бы выставить милицию,
Чтоб весну в МАИ подольше не пускать.
Там студенты, им ещё учиться бы,
Им бы сессию сдавать.
Но весна прошла мимо Сокола,
Улыбнулись постовые на часах.
И теперь уже где-то около
Затерялась в институтских корпусах.
Разбрелась по коридорам и по лестницам,
По притихшим опустевшим этажам.
Пятикурсники уходят с лекции
Первокурсниц провожать.
Вот идут они на весь мир одни,
Вот идут из ниоткуда в никуда.
И, наверное, им завидуя,
Загрустили воробьи на проводах.
Пятикурсник улыбнулся вдруг рассеянно
И девчонке вместо слов таких пустых
Протянул вдруг синие, весенние
С неба снятые цветы.
ЁЁЁЁ
— Я же не учу тебя, как жить, вот и ты меня оставь в покое, – Марина наливалась злобой.
— Если ты хочешь, чтобы я тебя в покое оставил, зачем опять позвала?
Паша сидел на стуле в одних трусах.
— Штаны одень, сейчас девчонки придут, – Марина двумя пальцами подала ему джинсы. – Оденься вообще!
— Не буду я одеваться, я, может, ещё хочу, – Паша нагло запустил руку девушке между ног.
— Убери лапы, – Марина саданула парня по руке так, что его передёрнуло.
— Да ты что, сучка, – сдержанность в общении со слабым полом никогда не входила в достоинства Павла, – охерела?
Он схватил Марину за волосы, потянул к себе. Марина изо всех сил толкнула его в грудь так, что Паша пухнул задницей на кровать, чуть не переломив её пополам. При этом больно потянул её за волосы, но при падении отпустил.
— Убирайся, вали отсюда! Я сейчас ребят позову!
Цветкова задохнулась от злости и испуга. Выбежала в коридор, соображая на ходу, к кому можно обратиться за помощью. Как назло, все знакомые парни разъехались. Можно было спуститься вниз и с вахты вызвать милицию. Но это было бы уже слишком. Скандал, разговоров не оберёшься. А это сейчас абсолютно ни к чему. Сейчас как раз решается, кого из общежития выселят. Мест не хватает, а приоритет — у первокурсников. Считается, что старшекурсники уже достаточно освоились в Москве, чтобы найти себе жильё самостоятельно. Однако без жилья остаются прежде всего те, к кому у деканата и коменданта есть претензии: кто за общежитие не вовремя платит, учится плохо, устраивает пьянки, оргии, скандалы. Поэтому светиться сейчас никак нельзя.
Постояв в коридоре и немного успокоившись, Марина решила зайти к девчонкам из 711 комнаты и там переждать. Она знала, что Паша, несмотря на бычий вид и понты, трусоват и скорее всего предпочтёт быстро ретироваться. Зря она его пригласила. Хотела сравнить с Рустамом, чтобы в субботу определиться, если Рустам предложит продолжить отношения. Да и вообще, скучно было. В понедельник у них с Путро не получилось никого охмурить. Во вторник она ездила к своей тетке, что живёт в Москве. В среду началась практика в овощном магазине в Мытищах. Устала за день, голова разболелась.
И вот в четверг вспомнила о Паше, решила сделать с ним ещё одну попытку. Сделала. Позвонила ему на свою голову. Примчался. Поначалу всё нормально. Ласки, поцелуи. Анекдоты. Путро деликатно ушла, как будто в магазин. Ну, перепихнулись, конечно. Марина сразу поняла: не то. После Рустама Пашу не принимала душа. Хоть и формы у него покрупнее, и до оргазма он её довёл два раза, но всё время ждала тех ласковых слов, которые ей Рустам шептал. А тело уже не принимало грубых Пашиных рук. Всё время представляла себе Стерхова.
А в конце эта скотина Болдин разговор завёл: почему она его не целует туда? Марина взбеленилась: с какой стати? А он: «Мне все дёвчонки так делают». Ну и сразу стал он ей омерзителен. Скотина, болван! Вот и закончилось чуть не дракой.
Светка Алябьева из 711 была у себя. Увидев Марину, сразу поняла, что с подругой что-то не то.
— Ты что, Маруся, что с тобой?
Цветкова не выдержала, расплакалась, всё рассказала.
— Вот урод. Зачем ты с ним связалась?
— Не спрашивай, Свет, дура я.
— И где он сейчас, в комнате у вас сидит?
— Не знаю, может, ушёл. Боюсь одна идти.
— Ладно, здесь подожди, а потом вместе поднимемся.
Чтобы отвлечь Марину, Алябьева стала показывать ей косметику, которую купила недавно у фарцовщиков на Рижском рынке. Марина понемногу успокоилась.
— Свет, а что у тебя с твоим? – проявила она в свою очередь участие.
— Да плохо, Маринка, и не спрашивай.
Помолчали.
— Ну расскажи, не держи в себе.
Драма, которая случилась три месяца назад с Алябьевой, не сходила с языков подруг до сих пор.
В Кооперативном институте, как во многих ВУЗах столицы, проходили обучение иностранцы. Были здесь студенты из Монголии, Ливии, Анголы и Болгарии. И была ещё небольшая группа ребят из Ливана. Жили они во втором корпусе, где им были отведены несколько номеров. Двое из них учились со Светкой в одной группе. Ну и возник у Алябьевой с одним из них роман. Эмиль Хобейки, так звали ливанца, стал появляться в их общаге с полгода назад. Симпатичный парень, высокий, кудрявый, смуглый. Большие глаза, чёрные как маслины. Правда, на вкус Цветковой, несколько худощав. Говорил по-русски довольно сносно.
Алябьева втюрилась в него по уши, цвела и пахла. Втайне признавалась подругам, что всю жизнь мечтала выйди замуж за иностранца. К этому и вела. Хотела уехать жить за границу. Цветкова с Путро тогда ещё долго с ней спорили о том, что иностранец иностранцу рознь, и что сомнительная выгода жить в какой-нибудь Анголе среди этих обезьян, или в Монголии среди верблюдов. А про Ливан вообще ничего не знали и не могли представить, где это. Путро только припомнила, что там вечная война идёт. Алябьева же успела наслушаться рассказов Эмиля и не на шутку загорелась перебраться в Ливан. Климат мол, море, да и вообще – заграница.
Короче говоря, действовала Светка по стандартной для таких случаев схеме – залетела от Эмиля. Глупо и безоглядно. А потом узнала, что у него ещё одна девушка есть – москвичка. Ясное дело — учинила скандал, во время которого и сообщила, что беременна. В самый неподходящий момент. Эмиль ответил, что не верит. И ещё сказал, что у него на родине разрешается иметь много жён. А сам, между прочим, православный. В общем, такой же скотиной оказался, как все мужики. Перестали общаться.
Сообразив наконец, в какую попала ситуацию, Алябьева запаниковала. Рушились все её планы. Если замуж не выходить, рожать ребёнка никак нельзя. Из общежития попрут, институт не закончишь. Куда податься? К родителям в Астрахань? Хуже не придумаешь. Ну и решилась Светка на аборт. А через неделю после этого пришёл Эмиль мириться. Когда узнал про аборт, сперва промолчал. А через некоторое время объяснился, что любил её и готов был жениться, но поскольку она его ребёнка убила, он с ней жить не сможет.
Вот такая вот история. Светка, конечно, в депрессию впала. Хотела вены перерезать. Еле вытащили девчонку. А Эмиль, как ни в чём не бывало, продолжал наведываться к ней, когда было желание. О женитьбе она больше не заикалась.
И сейчас говорить на эту тему не захотела. Вместо этого напомнила, что можно уже и в комнату к Цветковой подняться. Поднялись. В комнате сидела Путро и спокойнейшим образом пила чай. Набросилась на Марину, что та ушла и дверь на ключ не закрыла. Пришлось и ей рассказать. Обсудили тему. Марине уже страшно надоело говорить про Пашу, и она предложила погадать на картах. Достали карты.
— Эх, мы же ими играли на прошлой неделе.
— Нужно, чтобы нецелованная посидела.
Переглянулись. Нецелованных в данной местности не было.
ГЛАВА 3
ОПЛАТА ПОСМЕРТНО
Наступила пятница. Вечером Серега зашёл к Стерхову напомнить: завтра едем в Кооперативный. А Рустам и сам ждал этого с нетерпением. В течение последней недели он постоянно вспоминал Марину. Вспоминал её лицо, тело, ямку под правой грудью. Думал о том, как хорошо ему было с ней в ту вторую ночь. И к тому же, продолжали портиться у него отношения с Наташей. За неделю три раза встречались они, и каждый раз всё было хуже, чем в предыдущий. В четверг уже отказалась она придти в общежитие. А в пятницу, хоть у неё и был выходной, вообще не захотела встречаться. Видимо, клонился к закату их роман.
Крутов же трепетал и томился в предвкушении очередной попытки. Договорились выйти в два часа, больно долго до Кооперативного добираться. Посидели, попили чайку. Рустам лёг спать в хорошем настроении, предвкушая приятные волнения следующего дня.
ЁЁЁЁ
Он должен был стать шаманом племени. И стал им. Но после этого чуть не погиб. Когда умер главный шаман Трабентаур, его покровитель и учитель, ему наследовал Тнапишти. Но началась великая засуха. К обычному сроку не выпали дожди. Трава не взошла, и нечем было кормить скот. Берири — конкурент и враг, возбудил против него племя и совет вождей. Убить его всё же не решились. Убить шамана – на это не хватило смелости ни у кого, даже у злобного Берири. Его изгнали. Его, и его жену Джуду, и молодую жену Кейсе, и трёх его сыновей с жёнами.
Всё это вспоминалось ему сейчас, в момент напряжённого ожидания. Его немногочисленное семейство находилось на плоту. Животные, заранее намеченные для спасения, находились здесь же со связанными ногами. Не было только Кейсе. Она умерла недавно при родах, так и не разрешившись от бремени.
Тнапишти в который раз осматривал плот. Джуду и дети выглядели напуганными. Они никак не могли смириться с мыслью, что им снова придётся покинуть земную твердь и куда-то плыть. И ещё они не могли поверить, что плот — огромное скопище брёвен, вязанок тростника и бурдюков из шкур буйвола — сможет держаться на воде, тем более с таким грузом, какой набрал Тнапишти.
Они и в первый раз страшно боялись. Тогда он делал всё впопыхах. За ними по пятам шли посланные Берири убийцы. Тнапишти чувствовал их в двух днях пути. Чувствовал и почти загнал свою семью в надежде оторваться и запутать следы. Наконец они вышли к какой-то большой реке и пошли вдоль неё. Догонявшие немного отстали, но продолжали идти по их следу. Берири тоже был сильным шаманом и даже на таком расстоянии мог руководить преследователями. На очередном привале доведённый до отчаяния Тнапишти приказал жене и детям бить в тамтамы. Это было опасно: преследователи могли услышать их. Но иначе он не смог бы воссоединиться с Великим Оирши и попросить у него совета. Нужно было ещё зажечь костёр, но тогда бы их точно заметили. Он долго танцевал под барабанный бой, пока наконец все члены его задрожали, голова запрокинулась к небу, и Великий Оирши вселился в него. И раскрылись глаза его, и просветлел разум. И божественные силы наполнили тело. Он узнал, как спастись самому, и уберечь своё семейство.
Солнце второе упало на землю Лаланды,
И задрожала земля, обезумев от боли.
С громом разверзлись источники бездны великой,
Всё поглощая в стенающем чреве своём.
Горы тряслись, извергая каменья и пламя,
Кровью земной заливая леса и долины,
Пламя достигло небес, опаляя и звёзды,
Падали звёзды как слёзы горящие вниз.
В бездне развёрстой исчезли озёра и реки.
Лес и долина, пылая, сошли в подземелье.
Люди и звери, и всякие твари погибли.
Всё поглотило сражённое чрево земли.
Суша исчезла, не стало прекрасной Лаланды.
Море сомкнуло над ней небывалые волны.
Волны, которых не видывал мир от рожденья,
С громом сойдясь, во все стороны смерть понесли.
ЁЁЁЁ
На следующий день после обеда Стерхов тщательно побрился, освежился одеколоном «L’ Orental», распечатал целлофановый пакет с новыми белыми трусами. В этом он был с Быковским солидарен. Белые же носки не любил, потому что они быстро пачкаются. Одев подутюженные выходные серые штаны и голубую рубашку, был готов к тринадцати сорока пяти. Зашёл к Крутову. Серёга отсутствовал. Поздоровавшись с его соседями по комнате: Гаём Подольяном, закончившим в этом году первый курс, и Артуром Зимородком, закончившим ещё только подготовительное отделение, Рустам узнал, что Крутов после работы спал. Пять минут назад вскочил и, как угорелый, побежал в душ. Ясно: проспал Серый. Стерхов сел ждать.
Влажный Крутов появился без пяти.
— Серёга, опоздаем, упустишь счастье своё, – Стерхов протянул ему руку.
Зимородок оживился. Этот жизнерадостный красивый парень из Вильнюса появился в общежитии несколько месяцев назад, поступив на подготовительные курсы. Обаятельный и лёгкий в общении он сразу всем понравился, особенно девушкам. И потянулась их вереница в триста двадцать третью комнату, хоть сети в коридоре расставляй. Настоящий бабник был этот Артур, классический.
Вот и сейчас, прочувствовав тему, залюбопытствовал:
— К девочкам идёте?
— К ним, – улыбнулся Рустам.
— Возьмите меня.
— Давай возьмём его, Серж. В пару тебе.
— Пусть я лучше буду один сверкать, чем на фоне этого красавчика бледнеть, – логично воспротивился Крутов.
— Ну, дело твоё. Это его девочки, – в сторону Зимородка сообщил Стерхов.
— Мои… — напяливая штаны, недовольно бубнил Серёга. – Были бы мои, я бы и тебя с собой не брал.
Артур не огорчился. Ему хватало. Это он так, для поддержания разговора.
В этот момент дверь отворилась пинком ноги, и на пороге возник Иван Козлов – колоритная личность шестого факультета. Иван был вечный студент. Когда Крутов только поступил в МАИ и появился в комнате робким первокурсником, Козлов строго, по отечески, приветил его. К тому времени учился он уже пять лет и перешёл на третий курс. Два раза отчисляли его за несдачу экзаменов по основным предметам, которые ему никак не давались, и два раза он восстанавливался. В Московском авиационном неуспевающим предоставлялась уникальная возможность не быть отчисленными окончательно. В институте существовал ПССО – постоянный студенческий строительный отряд, или «подсос».
Это был последний шанс для студентов, которые заваливали сессию так, что уже не в состоянии были ликвидировать задолженности до начала следующего семестра. Такие писали заявление в ПССО. Деканат рассматривал. Если была хоть какая-то причина горе-студента не исключать: болел, занимался общественной работой, спортсмен и так далее, то оставляли его на год, но не учиться, а работать. МАИ – контора большая, и всякой чёрной работы там полно: дворники, гардеробщики, охранники на проходных, подсобные рабочие в буфетах. Граждане москвичи на такую работу не шли, а вот студенты под страхом отчисления хватались за неё. «Ушёл в «подсос»», — про таких говорили. Подразумевалось, что параллельно с работой студент позанимается по проваленным предметам, поумнеет. И если год без проблем отрабатывал, то восстанавливали. Даже не год получался, а меньше, потому что заваленный семестр приходилось начинать заново.
Иван Козлов два раза в подсос ходил. Ему шли на встречу потому, что был он активистом всяческих общественных направлений. Первый раз в институт поступил, армию уже отслужив, а к таким уважения больше было. Он и в стройотрядах активно участвовал, и в жилсовете общежития заседал, и в комитете комсомола крутился. Но главным его увлечением был клуб самодеятельной песни — КСП.
Движение КСП в конце восьмидесятых переживало свой расцвет. Тысячи студентов, молодых специалистов, старых бородатых романтиков участвовали в частых концертах, собирались на огромные фестивали под открытым небом. Пели песни известных бардов о тумане, тайге, костре, любови и, конечно же, о гитаре. А также свои песни. Многие этим грешили. И каждый первокурсник, заселявшийся в разные годы в триста двадцать третью комнату, а также в соседние, был затянут, вовлечён и какое-то время отдал этому страстному увлечению Ивана. Тут само собой приходилось съездить на Грушинский фестиваль, несколько раз сходить в походы и научиться брать на гитаре три аккорда: ля-минор, ре-минор и ми-мажор. Но самое главное, приходилось слушать пение Козлова. И это было основной причиной того, что долго в КСП никто не выдерживал. Слуха у Ивана не было абсолютно. Пение его было мелодичнее, чем рёв медведя, но не намного. Зато потребность в нём – неодолимая. Он, видимо, и сам чувствовал, что его исполнение слегка несовершенно, поэтому особенно любил петь с кем-нибудь дуэтом: так недостатки скрашивались. С трудом отбились каждый в своё время от такого дуэта Стерхов и Дима Погорелов – талантливый автор-исполнитель, бывший сосед Рустама по комнате.
В общем, многие прошли через КСП, и все покинули его с чувством иронии и лёгкого высокомерия к этому движению. Но каждый год с прибытием молодого пополнения студентов ряды маёвского КСП вновь восстанавливались. Это явление получило в общежитии название «козловщина». Более старшие студенты, глядя, как трепетные первокурсники c Козловым во главе убывают в свой первый поход, гремя котелками и гитарами, говорили: «Ну вот, и их «козловщина» засосала».
Правда, чем дальше, тем труднее становилось Ивану восстанавливать ряды КСП. Романтические настроения среди молодежи неумолимо шли на убыль. Гай Подольян был каэспэшником всего три месяца. А Зимородок, услышав в первый раз пение Ивана, сказал напрямик:
— Козлов, знаешь, как твоя фамилия по-литовски будет? Баранаускас.
В отместку Иван пел Артуру каждый день.
Сегодня Козлов был хмур и неприветлив.
— Здравствуй, Ваня. Что невесел? – обратился к нему Стерхов.
— Да достал этот препод, падла, второй раз уже заваливает.
— Динамика? – вспомнил Рустам самый трудный предмет в восьмом семестре.
— Эргономика!! Коззёл.
ЁЁЁЁ
Из общаги вышли в пятнадцать минут третьего. Рустам всё спешил и подгонял Крутова. Тот был задумчив и вял, видимо переспал. Доехали до метро, зашли на станцию, протиснулись в вагон. В субботу людей не много, нашли место, сели. Крутов прикорнул.
На Динамо вдруг объявили: «Поезд дальше не идёт, просьба освободить вагоны». Что за дела? Такого никогда не было. Народ вокруг заволновался. Недоумевая, вышли из вагона. На платформе другое объявление: «По техническим причинам движение между станциями Динамо и Маяковская приостановлено. Просьба воспользоваться наземным транспортом». Какая-то авария, видимо, случилась?
Вышли наверх, а там уже толпа огромная. К остановке не подойти. Минут сорок потеряли, прежде чем штурмом взяли двенадцатый троллейбус. В спрессованном состоянии доехали до Белорусской. Там опять в метро. Теперь к четырём уже не успевали точно.
ЁЁЁЁ
Марина начала волноваться ещё в пятницу вечером. Уже подзабытое чувство радостного трепета от предстоящей встречи с понравившимся парнем сменялось назойливыми сомнениями. А вдруг не приедет? А вдруг она оказалась девочкой на одну ночь? В субботу с утра чем только ни старалась себя занять, а занималась одним: ждала. Ждала и переживала. Даже удивлялась сама себе. Долго примеряла наряды. Отложила белые брюки и любимую светло розовую майку. В два часа приняла душ. Потом долго и тщательно красилась, меняла причёски.
Путро, ходившая на почту на заказные переговоры со своим Геной, потом ещё куда-то, вернулась в половине четвёртого и обнаружила подругу похожую на только что спущенную на воду дорогую яхту: красивую и устремлённую вдаль. Не обойдясь без нескольких скользких шуток по этому поводу, Инна, на всякий случай, тоже решила привести себя в порядок. К четырём обе были готовы ко всему.
Однако в четыре никто не явился. Не было никого и в половине пятого. Марина под разными предлогами два раза выходила уже на балкон и смотрела вниз: может быть, Рустама не пускает вахтёрша, и он стоит у дверей общежития. Но никто там не стоял. Время шло к пяти, и настроение её неотвратимо ухудшалось. Глядя на подругу, которая уже готова была разреветься, Инна предложила плюнуть на всё и пойти в «Зарю».
Кафе «Заря» было их излюбленным местом проведения досуга, когда водились деньги. Готовили там неплохо, но цены поменьше, чем в ресторанах. Многие официанты и бармен были знакомыми. Располагалось кафе недалеко от станции метро «Проспект Мира». Часы показывали уже десять минут шестого, и Марина, обозлившись на гада Рустама, который оказался таким же болтуном, как и все мужики, согласилась. Оставшись в общежитии, она погрязла бы в обиде и жалости к себе.
Вышли на улицу, пошли к электричке. Пара симпатичных эффектных девушек, явно прогуливающихся ради развлечения, вызывала интерес проходивших мимо парней, знакомых и не знакомых. С разных сторон доносились приветствия и присвистывания. Навязывались провожатые. И тут, при подходе уже к платформе, Марина увидела Рустама. Губы непроизвольно растянулись в улыбке, пальцы нервно сжали ладонь подруги. Не обманул! Приехал!
ЁЁЁЁ
Выйдя из троллейбуса, зашли на Белорусскую, да не на ту, на радиальную. А надо было на кольцевую. Пошагали по переходу. На кольцевой тоже что-то долго не было поезда. Или это Рустаму так показалось потому, что торопились? Добрались до Комсомольской. Здесь, как всегда, толпа. Пока пробрались к Ярославскому вокзалу, ещё минут десять потеряли. Тут опять задержка: ближайшая электричка только через двадцать минут. Крутов напрягся. Стерхов же наоборот, успокоился. Дальше от него ничего не зависело, электричку он раньше не подгонит.
Наконец уселись в вагон, тронулись. Неожиданно Стерхов спросил:
— Серёга, а ты жениться хочешь?
— Хочу, – не раздумывая, ответил Сергей. — Ну не так, чтоб прям сейчас. Но хочу хорошую семью создать, крепкую. У меня ведь отца нет. Ушёл, когда мне ещё года не было. Мать меня сперва одна растила. Потом отчим, один, другой. Второй пил, бил меня. От этого у меня и со зрением не всё в порядке.
— Со зрением у тебя не всё в порядке?
— Да, когда пишу или читаю, очки одеваю. А ты, Руст? – поинтересовался в свою очередь Крутов.
— Нет, пока не хочу. Надеюсь найти такую женщину, чтобы с ней жизнь захотелось прожить.
— Женщину?
— Нет, девушку, – подумав, ответил Рустам. – Для меня важно, чтобы она девочкой была. А тебе?
— А мне, наверное, всё равно. Лишь бы моя была, душа в душу жили бы.
— Понимаю. Ты знаешь, я где-то класса с шестого, когда спать ложился, представлял себе девушку, ну, девочку свою любимую, вымышленную. Как я ей руки целую, в любви объясняюсь, на коленях стою перед ней. Каждую ночь разные любовные ситуации представлял и долго не мог уснуть от восторга. Где-то, наверное, на протяжении трёх лет. Потом это угасло немного, но полностью прошло, только когда первые женщины у меня появились. Но никому, кроме той вымышленной, я в любви не признавался ни разу. Ласковыми словами какими только не называю их, но что люблю – никому такого не говорил. Сидит во мне это – ожидание идеала.
— У меня тоже такое было, только не в шестом классе, а в девятом — десятом. И я по конкретным женщинам бредил, причём старше меня. Мне матушка друга моего — одноклассника очень нравилась. Я тоже разные с ней ситуации представлял. Так, что даже потом стыдно было ему в глаза смотреть.
Электричка набилась людьми, и уже нельзя было говорить, чтобы посторонние не слышали.
— А интересные платформы на этой линии: Лосиноостровская, Лось, – переключился Стерхов.
— Здесь, по-моему, заповедник лосиный.
— Слушай, а что это за речка, где мы прошлый раз купались, я так и не спросил?
— Яуза.
Дальше ехали молча. Оба погрузились в воспоминания о своей доинститутской жизни. Серёге вспомнилось, как с тем самым одноклассником, будучи ещё совсем пацанами, они стырили с автобазы, что находилась недалеко от их двора, тяжеленный аккумулятор, разобрали его и, расплавив свинцовые пластины на костре, отливали в глиняных формах кастеты в виде якорей. Увлеклись, задержались допоздна. За другом пришла мать, отругала и забрала их обоих с пустыря. Тогда он её и заприметил.
Стерхов же вспоминал, как он, действительно, по полночи грезил о своей девчонке. И в какой-то момент превратилась она из вымышленной в реальную девочку, в которую он безнадёжно влюбился с тех пор, как увидел в пионерском лагере. А в седьмом классе она перевелась в их школу. Он мечтал о ней, а на улице была весна, апрель или май – уже совсем тёплое время в Ташкенте. Окно было открыто, а за ним, по краям их двора, строили сразу два новых дома. Строили в три смены, не останавливаясь и по ночам. Горели прожекторы, рабочие перекрикивались. И было всё это очень романтично.
К Перловской подъехали в двадцать минут шестого. Выбрались из вагона и быстрым шагом, обгоняя толпу, направились в сторону общежитий. Тут Крутов затеребил Стерхова за руку:
— Вон они.
И Рустам увидел Марину, улыбающуюся так, что даже язык высунула. У самого сердце заколотилось часто. Подошли, остановились друг против друга. Повисла пауза. Рустам не видел Инну, а Марина не заметила Крутова. Наконец он обнял её за плечи и поцеловал в губы, аккуратно чтобы не вымазаться в помаде. И ещё раз. И ещё. А Марина закрыла глаза, и всё её естество говорило: «Я твоя».
ЁЁЁЁ
— Я уже думала, ты не придёшь, — нежно жаловалась Марина, положив голову ему на плечё.
Электричка мерно отстукивала обратно на Москву. Крутов остался на Перловской, вернее углубился в студгородок, разузнав предварительно, где находится нужный ему корпус. Инна сидела рядом. Втроём ехали в «Зарю». Рустам, закинув руку, обнял подругу, стал целовать в губы. Марина жадно отвечала. По их телам разлилась сладостная дрожь. Сидящие напротив Путро и бабка с лукошком отвернулись в разные стороны. Издалека глазели.
— Значит, если бы на пять минут опоздали мы, я бы тебя и не увидел больше? – пригасив наконец возбуждение, спросил Рустам.
— Да вы на полтора часа опоздали.
— Не виноватые мы, сегодня всё было против. Может, это судьба нас испытывала?
— А ведь и правда могли не встретиться, – девушка погладила его руку. — Не опаздывай больше, ладно.
ЁЁЁЁ
В «Заре» было людно, шумно и дымно. Три места для них нашлись, — помог знакомый официант. Заказали шампанского, бутылку белого, немного поесть. Шампанское Рустам очень не любил открывать в кампаниях. На памятной свадьбе Бориса Лебедева он окатил человек десять, открывая тёплую бутылку. Так, что потом даже в тарелках у некоторых плескалось. Но сейчас обошлось, очень старался. Разлил, выпили за встречу. Перекусили, ещё выпили. Пригласил Марину танцевать.
Тихая хорошая музыка лилась из динамиков. Прекрасно, что не пела кабаковая группа. Шампанское начало ударять в голову. В танце обнялись, прижались друг к другу. Хорошо, боже, как хорошо! Рустам замечал заинтересованные взгляды мужчин в сторону своей подруги, и это ему льстило. И очень приятно было, что Марина неподдельно ему рада.
Музыка закончилась, Марина потянула его к столику. Но вдруг, на их пути возникла женщина лет тридцати – тридцати пяти. Чернявая и на лицо довольно симпатичная, но фигурой пузатенькая и не совсем трезвая.
— Разрешите пригласить Вашего кавалера?
Вновь зазвучала медленная музыка.
— Пожалуйста, – улыбнулась Цветкова, отпуская его руку.
Кавалер с новой дамой проследовал опять на танцевальное место.
— Венера, – представилась дама, обвив его шею руками.
— Рустам.
— Татарин?
— Нет.
— А кто?
— Какая разница? Разве Рустам – татарское имя? – Стерхов не любил отвечать на вопросы о своей национальности.
— Нет, – подумав, пропела Венера. – А я татарка. И мне нравятся такие тёмненькие тоже.
Сделали несколько оборотов. Стерхов уверенно вёл.
— Хорошо танцуешь, – сообщила Венера.
— Бальными танцами когда-то занимался, – похвастался Рустам.
— О, вальс …
— Танго, фокстрот, самба, румба, джайв.
— Джайв? Это как?
— Джайв – это сложно. А вообще могу показать несколько танцевальных элементов, если хотите.
— Давай.
— Начнём с простого. Ножки вместе, правой рукой отталкиваетесь от моей левой и делаете полный оборот. Поехали!
Венера не успела опомниться, как Рустам уверенным движением крутанул её, с трудом поймав в конце оборота потерявшее равновесие тело.
— Ух! – только и произнесла его партнёрша.
— И ещё раз.
Женщина сделала оборот уже увереннее.
— И в другую сторону.
Опять потеря равновесия и отчаянные усилия Рустама.
На них уже обратили внимание. Цветкова и Путро смотрели во все глаза, и ещё какой-то мужчина за вторым от входа столиком.
— Здорово, только это надо делать на трезвую голову, – запыхалась Венера.
Танец закончился. Не зная, куда вести даму, как положено по танцевальному этикету, Рустам вытянулся и кивнул головой – благодарность за танец. Венера неумело присела.
Вернулся за свой столик, а женщина проследовала к тому мужчине, который о них глаза обмозолил.
— Да ты, оказывается, танцор, – с лёгкой ревностью произнесла Марина.
— Да, победитель международных соревнований. – Стерхов потянулся губами к её щеке. Марина великодушно разрешила.
— А меня так не кружил.
— Хочешь?
— Хочу.
— Ты для этого ещё мало выпила.
— А эта женщина много выпила?
— Достаточно.
— Тогда наливай.
Бутылка шампанского уже стояла пустая. Рустам разлил по бокалам вино. Звякнули, выпили. Инна всё смотрела куда-то в сторону, кого-то искала. Потом повернулась к Стерхову.
— Ну развлекай нас, Рустамчик.
— Развлечь, говорите, – Рустам обвёл глазами зал. – Сейчас.
За одним из столиков он, ещё танцуя, заметил, что пели, аккомпанируя на гитаре. Сейчас гитара стояла там без дела. Встал, подошёл к компании. Поздоровался.
— Ребята, одолжите гитару на полчасика. Дамы мои скучают, просят развеселить.
Он указал на Цветкову и Путро. Дамы скучали.
— Держи, – огромный мужик, видимо хозяин инструмента, передал ему гитару в волосатом кулаке. – Смотри: унесёшь — земля круглая, – побуравил он Стерхова пьяными глазами.
— Не беспокойся, земляк, через полчаса принесу в целости.
Рустам вернулся к своему столику.
— О, да ты ещё и певец, – Марина заинтересовалась.
Инна продолжала кого-то высматривать.
— Ну что, подпевать будете?
— Подпивать будем, – сострила Инна. – А репертуар какой?
Рустам осваивал гитару со школьных лет, как и большинство его друзей — самостоятельно. Довольно неплохо умел он исполнять некоторые популярные песни. Часто аккомпанировал и пел с разного рода кампаниями у костров, на школьных огоньках, на студенческих пьянках и лупоглазым девицам. Сам любил тихие мелодичные песни Окуджавы, Машины Времени, Воскресенья. Но знал, что сейчас лучше всего начать с чего-то задушевного, но не очень печального. Начал с «Извозчика» Розенбаума.
День такой хороший,
И старушки крошат
Хлебный мякиш сизым голубям…
Любой маёвец, или пищевичка при маёвце, сразу подхватили бы. Эти молчали. Не знали слов. Хотя, вроде, нравилось. Отработал «Извозчика», начал «Заходите к нам на огонёк». Тут, вроде, стали немного подпевать. Закончил. Разлил ещё вина. Выпили. И только приготовился исполнить «Гоп стоп» того же Баума, как подошла опять Венера.
— Девочки, я украду вашего парня.
Ну что ты будешь делать! Девочки отдали его опять.
— Не надо меня крутить, – начала Венера, повиснув на шее у Стерхова. – Ты мне лучше скажи, я тебе нравлюсь?
Она была уже совсем пьяная, и Рустаму вспомнилась сцена из «Семнадцати мгновений весны».
— Очень, — не стал он раздражать даму.
— А мой говорит, что я старая стала и толстая.
— Нет, ну что Вы, нет.
Живот женщины тёрся о его лобок.
— Давай поцелуемся.
Это уже совсем ни к чему. Рустам был не настолько пьян, чтобы валить женщину на глазах её мужа и своей новой подруги. Эту мысль в более вежливой форме он ей и высказал.
— А они вон тоже… – язвительно заметила Венера.
Действительно, её муж, не будь дураком, танцевал уже с Мариной.
— Раз такое дело, давайте целоваться. Только не здесь, – нашёлся Рустам. А лучше приходите завтра в семь вечера на Пушкинскую площадь, к памятнику. Я Вас там буду ждать.
Венера вскинула на него глаза, пытаясь понять, шутит он или нет.
— А если приду?
На несколько секунд Стерхов и сам задумался, а не закрутить ли? Но потом представил, что назавтра, протрезвев, она или забудет всё, или не решится. Да и ему зачем это надо, когда начинается новый роман, и вроде хорошо начинается. Мелькнула мысль: а не приколоться ли, назначив свидание. А самому не придти. Но не стал этого делать. Ответил так.
— Приходите, конечно. Я буду ждать. Пароль – три зелёных свистка.
Зависнув на пять секунд, женщина наконец сообразила:
— А ты стервец.
Она сделала несколько пьяных движений головой.
К счастью музыка закончилась, и Рустам поспешил отвести Венеру к её столику и усадить. На обратном пути пересёкся глазами с мужем.
А пока танцевали, волосатый мужик забрал свою гитару.
— Ну что, ещё бутылочку шампанского, и домой?
ЁЁЁЁ
Проводили Путро до Ярославского вокзала и посадили в электричку. А Марину Рустам уговорил — к нему в общежитие. Доехали до «Войковской», там пешком до общаги — двадцать минут. Шли по трамвайному мосту, часто останавливались и целовались. Вечер был – ну что за прелесть! Полная луна, лёгкий – лёгкий ветерок, наполненный ароматами невидимых цветов. Звуки медленно плыли в тягучем воздухе. Светящийся трамвай — родная шестёрка — догнал их на мосту, и надо же, остановился на спуске, чтобы забрать их, хотя остановки там не было. Как романтично!
Стерхов был уверен, что комната его свободна. Кефир с Левчуком должны были уехать домой в Дубну, так как суббота. За то, как провести на ночь в общежитие подругу, Стерхов почти не волновался.
Ещё год назад сделать это было трудно. Два года назад об этом нельзя было и подумать. Через вахту чужой мог пройти, только оставив свой паспорт. В помощь строгой вахтёрше каждый вечер дежурила пара студентов от военной кафедры, что-то типа народных дружинников. Тогда ещё можно было заставить народ выполнять общественные поручения. У каждого общежитийца – пропуск. И не прокрадёшься без него. Порядок бдели строго. Но буквально на глазах этот порядок сперва ослаб – исчезли студенты. Затем ещё просел — были забыты пропуска, вахтёрши стали не такими требовательными. А потом окончательно рухнул: перестали спрашивать кто, куда и зачем идёт. А часто на вахте и вообще никого не было. Свои и чужие, с девочками и без, пьяные и очень пьяные теперь спокойно барражировали по общежитию. Это заканчивала своё позорное шествие по стране перестройка. Признаки разложения общества стали заметны уже явно, в том числе и в их общежитии.
Но в тот момент Рустаму это было на руку. Вахтерша была на месте, но с ней Рустам имел хорошие отношения, поскольку работал дворником, а она любила таких положительных мальчиков, которые без дела не болтаются.
— Здравствуйте, Зинаида Степановна! – вежливо поздоровался Рустам, расплывшись в улыбке.
— Здравствуй, Рустам, – добродушно кивнула бабка, и больше – ни слова. Только глаза прищурила.
Поднялись на третий этаж. Марина с интересом осматривалась.
— Страшненько тут у вас.
— Да, ремонт не делали лет двадцать.
Рустам стал открывать ключом дверь, а она открыта. Что за дела? Батюшки! И Левчук здесь, и Крутов здесь, и даже Димыч Погорелов. Сидят, пьют чай с батоном. Как всегда, интересно беседуют.
— Привет, светлая компания!
Стерхов прошёлся по рукам. На Крутове задержался.
— А Вы почему здесь, молодой человек?
— Да я уж сегодня два раза рассказывал, – кисло ответил тот, – тебе не буду.
Так, у Серёги ещё одна холостая ходка.
— Как дела? Тебя что, выгнали? – это Погорелову.
— Да нет, моя на практику уехала, а с матерью её я не хочу один оставаться. Перекантуюсь, пока не вернётся.
— Ясно. А это Марина, познакомьтесь, – Цветкова как скромная стояла в двери. – Мариша, это Дима, это Женя, а это Крутов.
Рустам погладил Серёгу по ёжику.
— Очень приятно, – стандартная фраза.
— И нам тоже очень, очень приятно. Очень — с, – Левчук привстал и длинно вытянул шею.
Марина улыбнулась, но не смутилась. Рустам пододвинул ей единственный свободный стул, сам сел на кровать.
— Так, значит, вы здесь обжираетесь?
На столе неаккуратной россыпью — только хлебные крошки. Стерхов нагло отломил большую часть куска, зажатого в руке Левчука, и отправил в рот.
— Ты, Руст! – возмутился Женька.
— Ничего не знаю, пользуетесь моим кофейником, платите дань.
Потянулся к куску Крутова. Тот проворно отдёрнул руку. Тогда Рустам взял его стакан и отпил половину чая.
— О, да у вас и чай с сахаром. Жируете.
— У вас всегда такой богатый стол? – полюбопытствовала Марина.
— Нет, обычно ещё богаче. Ха – ха – ха, – заржали парни.
— Кушать хочешь, маленький? – догадался Стерхов.
— Не отказалась бы, – Цветкова с сомнением окинула взглядом совершенно пустой стол.
— Тогда я сейчас свожу тебя в прелестное заведение. Пошли.
Они поднялись и вышли из комнаты.
— Мы куда?
— В буфет. Женский туалет, кстати, этажом ниже, в конце коридора. Иди, если хочешь, я тебя буду ждать на первом этаже, – не дожидаясь вопроса, проявил заботу Рустам.
Марина ушла, а Стерхов метнулся назад в комнату.
— Мужики, ну что вы насыпались сегодня ни с того, ни с сего!?
— Да мы уже обсуждаем, куда переселяться.
— Во, Диман, Женька, будьте людьми. Серёга, у тебя в комнате, по-моему, одно место свободно. Козлов, вроде, хотел к своей мадам сегодня идти? Дим, давай туда. Женёк, а ты попробуй в триста двадцать шестую. Хочешь, я схожу, договорюсь?
— Да ладно, вали отсюда, сам найду, куда приткнуться. Вообще-то, навешать бы тебе хорошенько, — Левчук поднёс кулак к носу Рустама. – Сволочь ты.
Нервничал Женька, злился на Стерхова за Татьяну. Была она его первой женщиной, а Рустам так нагло отбил её с полпинка. А ведь для него она – одна из многих. Вот сегодня — наглядный пример — привёл новую. Но Левчук не злой и не агрессивный совершенно. И со Стерховым их связывала трёхлетняя дружба и симпатия. Переживал внутри.
До Рустама дошёл порыв друга, когда он уже спускался по лестнице. Но не виноват он был в данном случае. Вернее, виноват в том, что не погнал Татьяну, саму залёгшую к нему в постель. Но пальцем ведь не пошевельнул, чтобы её туда затащить. Прости, Женёк, но на таких женщин не надо западать.
Марина уже ждала его внизу. Прошли мимо вахты в другое крыло общежития, в буфет. По дороге Стерхов показал девушке, где душ.
На деревянных дверях буфета красовалось объявление:
«Требуются помощники буфетчика. Смены: с 7.00 до11.00, с 17.00 до 21.00. Оплата посменно». Слово «посменно» было аккуратно исправлено на «посмертно», что, в общем-то, имело под собой основания, поскольку работа была связана с голодными студентами. В буфете ждал сюрприз. За стойкой стоял новый буфетчик – мужчина среднего возраста. И довольно энергичный. Ура! Неужели нет больше Милены?
Милена — старая буфетчица — до ужаса обрыдла всей общаге. Была она в прошлом якобы актриса, теперь на пенсии. Возможно, отсюда её утончённая истерично-неврастеничная натура. Готовила плохо. Коронное блюдо – шайба с жиром, так прозвали студенты жареную колбасу в исполнении Милены. Обслуживала ещё хуже, а главное — очень медленно. По полчаса могла стоять и болтать с кем-нибудь, когда томилась и нервничала очередь. Но стоило проявить недовольство – и ты ей вечный враг. Всё, можешь больше не приходить, будет тебя игнорировать. Закажешь яичницу и умрёшь от голода в ожидании. Зато если кто подлизался к ней, сделал один – два комплимента, допустим, по поводу её артистизма при нарезании хлеба, — всю жизнь будет проходить без очереди. Правда, плата – каждый раз обязательное сюсюканье с этой старой коровой.
Поэтому так обрадовался Рустам новому буфетчику. Чистый белый халат, вместо счёт – калькулятор. Очередь двигал быстро.
— Тебе чего взять?
Марина обвела глазами стойку. В наличии были нехитрые закуски: яйцо под майонезом, бутерброды с сыром и колбасой. Выпечка: пирожки с мясом, марципаны, ватрушки, сочники. Напитки: чай, кофе, сок яблочный, сок томатный. Из горячего предлагались яичница и сосиски с горошком. Шайб с жиром не было. Взяли сосиски, по яйцу с майонезом, сок. Рустам взял ещё сочник.
Поев, вернулись. В комнате Женька собирал постель для перехода к соседям. Остальные уже ретировались.
— Я в душ схожу, есть у тебя полотенце? – Марина быстро осваивалась, не стесняясь Левчука.
У Рустама было даже чистое полотенце.
— Может быть пойти у кого-нибудь из девчонок халат взять?
— Ты такой заботливый, котик. Возьми, если можешь.
Рустам вышел из комнаты, потоптался минут пять на лестничной площадке. Затем вошёл обратно, быстро и бесшумно залез в шифоньер. Марина в это время беседовала о чём-то с Левчуком. Шифоньер, стоящий дверями к входу и расширенный по бокам полками и антресолями, сколоченными в своё время самими ребятами, отделял основную часть комнаты от входа, образуя что-то вроде прихожей. Из комнаты не было видно, как Рустам залез на свою полку и извлёк оттуда пакет, в котором хранились халат и тапочки Татьяны. Ими она пользовалась, когда приезжала. Вытащив из пакета, Стерхов протянул вещи Марине. Левчук удивлённо вскинул брови – не ожидал, что Рустам так быстро договорится с кем-то насчёт халата. Он и понятия не имел, что его бывшая подруга живёт здесь по выходным. Однако пора было Женьке уходить: Марина вот-вот начнёт переодеваться. Без комплексов девушка.
— Прокуренный, – констатировала Марина насчёт халата, но без претензий.
Левчук вышел. Девушка расстегнула босоножки, сидя на краю кровати, стянула с себя майку, привстала — брюки. Стерхов смотрел, как она раздевается, и дыхание его учащалось. Повернувшись к нему спиной, Марина стала вешать вещи на спинку стула. Он пододвинул ногой другой стул, присел на него и с придыханием стал целовать её спину пониже лопаток, и ещё ниже, где уже начинались мягкие формы округлостей. Прислонился к ним щекой, нежно обнял. Марину окатило сладкое чувство неги. Она выпрямилась и закрыла глаза. Смаковала момент. Красивые ладони с длинными ухоженными ногтями упали на руки Рустама, обвивающие её бёдра. Так бы вечно стояла, и ничего от жизни больше не надо.
Всё испортил Погорелов. Без стука — в свою же ведь комнату — зашёл за зубной щёткой и полотенцем. Накинув быстро халат, Марина ушла.
— Мойся подольше, – успел выкрикнуть ей вслед Рустам. – Я тоже в душ пойду, чтобы не пришла раньше.
ЁЁЁЁ
В ту ночь троим не спалось. Только Гай Подольян дрых, как всегда, беспокойным сном лунатика.
В жизнь Димы Погорелова ворвалась опять тревога, и мерзкие черви сомнений зашевелились в ранимой душе. Последнее время благодаря Ане он почувствовал себя намного увереннее и комфортнее. Четыре последних месяца, с тех пор, как бросил опостылевший институт и переселился к ней, вообще прожил счастливо. А теперь, когда она уехала, всё вдруг предстало в прежнем сером цвете. Как будто извлекли из него жёсткий поддерживающий стержень: обмяк и скукожился. Это было тем более неприятно и опасно, что склонен он впадать в долгие глубокие депрессии, из которых не в состоянии выбраться самостоятельно.
Какими разными бывают люди. Какой пёстрый клубок характеров мы видим в каждом большом деле, в каждом месте, где проистекает общая жизнь многих людей, соединённых чем – либо. У этого клубка цельное плотное ядро, более рыхлая, но всё же единая оболочка. И ещё всегда торчат из него кто вверх, кто вниз отдельные индивиды.
Дмитрий Погорелов торчал далеко в сторону из многоликой массы маёвских студентов, в основе своей здоровых и бодрых, средних интеллектуалов, где-то эстетов, чаще лентяев, любящих хорошую шутку, грызущих по мере сил гранит технических наук. Дмитрий Погорелов — талант. Не всем явный, пока не видный, но знающими его близко, не оспоряемый. Он поэт, бард. Он сплетает свои стихи со своими же мелодиями и поёт их. Приехал Дима когда-то из провинциальной Костромы и поступил в Московский Авиационный, сам толком не зная, почему именно сюда. Тогда ещё так выпукло не обозначился его бардовский талант. А если бы и обозначился, что с того? Куда поступать с ним? Никто бы и не подсказал.
Это теперь он, повзрослевший, потративший напрасно пять ценнейших лет, созрел наконец до этого решения: бросать авиационный, и поступать в литературный. Ну какой он инженер? От одного слова этого тошнит. И никогда он не мог две аккуратных линии на ватмане провести толщиной в один миллиметр, как, видите ли, требует ГОСТ. Не лезут ему в голову эти дурацкие формулы, эти станки и металлы.
Зато лезут из головы прекрасные стихи и песни, которые год от года всё лучше. И уже он становится потихоньку известен в бардовских кругах, уже даёт концерты. На последний маёвский конкурс КСП его пригласили как почётного гостя. Записывался на главной студии каэспэшников Москвы. Всё больше затягивает его жизнь артиста. И как она ему нравится. Встречи с такими же, как он, людьми искусства: бардами, поэтами, художниками. Тусовки на квартирах, концерты в маленьких залах. Постоянно вовлекают его в разные интересные события. То на ипподром затянут, то в яхтклуб. В Питер ездили, в Кижи.
Всё больше мешал Авиационный. С одной стороны, потрачено уже пять лет на него, до получения высшего образования осталось полтора года. Лишний год взялся оттого, что на четвёртом курсе впал в депрессию из-за одной девчонки. Да так, что перестал учиться, ходить в институт и вообще вставать с кровати. Только в столовую пацаны чуть не на руках выносили, вообще двигаться не хотелось. Потом Стерхов его матери телеграммой сообщил, она приехала и забрала сына в Кострому. Там в психушке пришлось два месяца лечиться. Сессию пропустил, и пришлось взять академический отпуск. С другой же стороны, зачем тратить ещё эти полтора года, когда уже точно знает, что не будет работать по этой специальности и дня? Аня это решение поддержала.
Анюта, которая появилась в его жизни полгода назад, сразу стала ему советчиком и опорой. И сейчас он обдумывал, не стала ли она его музой. Вообще, это была неожиданная удача в его жизни. Некрасивый, непрезентабельный, маленького роста, рыжий Дима Погорелов никогда не имел успеха у девушек. Да и сам, если влюблялся, сильно потом страдал, как в упомянутой истории. Одет был всегда в одно и кое-как: мешковатые штаны, грязный серый свитер. Зимой носил чёрную искусственную шубу тоже грязную и клочковатую. На ногах имел такого же вида кроссовки, или сапоги – дутики. Уныловато-грустное выражение лица, крючковатый нос, глаза на выкате, над ними худосочные рыжие ресницы. Когда о чём-то задумывался, непроизвольно начинал ковырять в носу.
Но вот выпало счастье и ему. Полюбила ли его Аня за талант, за тонкую и хрупкую, как осенний лист, душу, или просто пожалела — не было между ними такого объяснения. Но сразу после того концерта в Строгановском училище, где их познакомили, взяла она его под своё тёплое женственное крыло, такого неприкаянного. А он приник к ней всё равно, что к матери. Студентка третьего курса Строгановки училась она на реставратора. Хорошо рисовала. Многие из её работ Диме нравились. Живо интересовалась творческими людьми, ходила постоянно на концерты, творческие встречи и вечера. Нельзя было назвать её красавицей, да и фигурой полноватая и несколько несуразная. Носила поэтому балахонистые платья и накидки. Зато интеллигентная, начитанная, хороший собеседник. При этом энергичная. И вообще, приятная. Даже жлоб Стерхов одобрил.
В судьбе Димы Аня сразу стала принимать живое участие. Во-первых, перетянула его жить к себе домой. На счастье Погорелова оказалось, что живут Аня с матерью вдвоём в трёхкомнатной квартире. Мать, хоть и не особо радовалась, но, похоже, и не возражала: Аня в семье доминировала. Когда Дима поселился в их квартире, не было у них с Анютой ещё интимной близости. Она просто предложила ему жильё, видя какие невыносимые для него условия в маёвском общежитии. Затем стала помогать с организацией концертов. Подключала своих друзей, знакомых, знакомых знакомых, которых у неё оказалось в большом количестве. Поддержала его решение оставить авиацию и пойти по предначертанному свыше жизненному пути. Ну и наконец поработала над внешним видом своего друга. Как-то, после месячного отсутствия, появился Погорелов в чистых наглаженных брюках, в новой кожаной куртке (где взял?). На лице медной чеканкой красовалась мужественная бородка. Парни офигели. Водили Диму по комнатам показывать. А ему было приятно.
Приведя своего избранника в относительный порядок, Аня, легла с ним в постель. После двух месяцев проживания в одной квартире. А он только – только успел к этому морально подготовиться.
Но теперь Анюта уехала на практику в Ярославль: реставрировать там какие-то фрески в древних церквях. Дима решил с её матерью один не оставаться, хотя Аня уговаривала. Как-то неловко. Проводив её и посадив на поезд, приехал в общагу, откуда он не был изгнан, так как не был всё ещё официально исключён из института. Пока общался с парнями за жизнь, мысли не так лезли в голову. А когда выключили свет, и темнота погрузила его в одиночество, стал давить пресс сомнений.
Ну хорошо, бросил он Авиационный. Но теперь же поступать в Литературный. Через месяц экзамены, к которым он готовится спустя рукава. Поступит, нет ли? А если поступит — вновь пять лет студенческую лямку тянуть? И потом кем он станет? Поэтом? Выдадут диплом, а в нём: получил квалификацию — поэт. Специальность номер такая-то. Смешно. А жить на что? Сейчас-то мать помогает. Но она ещё не знает, что он МАИ бросил. Он ей специально не сообщает, пока в Литературный не поступил. Но как узнает, что скажет? И как он сможет ещё пять лет на шее у неё сидеть? Тем более что у него, как будто, уже семья. Значит выход один – работать. Вон и Стерхов, и Крутов работают же. А если учиться и работать, то на главное – на творчество — время где взять? Зарабатывать выступлениями? Фигушки ими заработаешь. Он концертах в десяти уже участвовал, два сольных дал. Но все они были бесплатные, для удовлетворения творческого «я». И аудиторию сам себе собирал, с помощью друзей. Нужно сначала имя сделать, чтобы этим жить.
И хотя цель именно такая, достижима ли она? Его песни не для массовой аудитории. Не для этого быдла, что хавает Ласковый Май да Мираж. Им богема больше интересуется. Что уж тут поделаешь, не получается у него писать для среднестатистического слушателя. Вернее, получается (есть у него, к примеру, песенка «Золотая молодёжь»), но противно. Вот даже и здесь, в маёвской общаге, где уровень интеллектуального и эстетического народа развития повыше, чем во многих других местах, его ведь не так часто просят спеть. А если и просят, то какого-нибудь Розенбаума, или Макаревича. Только Стерхов, хоть и жлоб, в полной мере ценит его талант, потому что сам не без способностей и пытается песни писать. Наполненный этими тяжёлыми мыслями, Погорелов не мог уснуть.
Крутов не спал потому, что выспался днём, перед тем, как поехал со Стерховым в Кооперативный. Он лежал с открытыми глазами, а в голову лезли мысли о том, что и сегодня ему обломилось. Приехал, а его никто не ждал, дверь закрыта, никого нет. Или потому, что опоздал? Или вообще, адрес не тот дали? Сколько же ещё нужно приложить усилий, чтобы трахнуть кого-нибудь?
Артур Зимородок только что явился с очередной весёлой гулянки. Пока шёл, наслаждался тёплым летним вечером, чудесными запахами, испускаемыми в темноте какими-то цветущими кустами. На каждом углу — целующиеся парочки, а при подходе к студгородку МАИ – их вдвое больше. Он был ещё слишком возбуждён, чтобы сразу уснуть. Да и встал сегодня поздно.
Из-за гипсо-картонной стены, не слишком хорошо скрывающей звуки, доносились аханья и стоны. Потом низкое мужское бубнение и раскованный девичий смех. Потом – опять стоны.
— Когда уже они угомонятся? – не выдержал Погорелов.
— Я время засёк. Час двадцать он её уже молотит, – с одобрением ответил Зимородок.
— На его месте сейчас должен быть я. Стерхов, гад, у меня её отбил. Зря я его с собой взял, – подключился Крутов, критикуя друга в шутку.
— Он и у Женьки подругу отбил. Свинья!
Погорелов Стерхова недолюбливал. Считал его высокомерным и эгоистичным. К тому же, почти все три года проживания в одной комнате, Рустам бесконечно придирался к Диме за что, якобы, безалаберный, что в комнате от него беспорядок, а убираться его не заставишь. И часто скандалили они из-за форточки, или окна, которые Стерхов всё время открывал, чтобы комната проветривалась. А Дима не терпел, когда откуда-нибудь поддувало.
— Да ладно, эта Татьяна – такая б-ща, – заступился за Рустама Серёга. – Она сама его грязно домогалась. Я свидетелем был.
— А эта – тоже такая?
— Эта — нет. Рустам её во вторую ночь только совратил.
— Надо же, стойкая, – съязвил Дима. – Я вон свою три месяца обхаживал, – вздумал он похвастаться.
— Ну, это тебе баранка, – усмехнулся в темноте Зимородок. Рустамка молодец, времени зря не теряет. И вы не теряйте, парни. Может так случиться, что завтра вас уже не будет в живых.
— Сплюнь, Артур, – Крутов звонко сплюнул в темноте и три раза постучал по столу.
«Ничего себе, весельчак мысли выдаёт», — подумал Погорелов. Он не знал толком об Артуре, так как появился Зимородок в общежитии незадолго до того, как Дима съехал.
Артур имел право сказать такое в этой волшебной благоухающей ночи. В свои двадцать два он имел страшный опыт хождения под смертью. Отслужил почти два года в Афгане, под Гератом, в 12-м гвардейском полку. 22 месяца на войне. Боевых операций десятки прошёл. Попадал в засады, под миномётные обстрелы духов и под артиллерийские обстрелы своих. В одном бою был контужен, в другом ранен, не считая царапин. За участие в захвате крупного душманского каравана с оружием, медикаментами и наркотиками, шедшего в Герат из Ирана, был награждён Орденом Красной Звезды.
И как часто лезла в голову ему эта мысль. Выстукивала поверх головы автоматными очередями, скрипела песком на зубах, когда лежал с АКСом, вжавшись в афганские скалы. Обсуждалась за чарсом (гашиш) и брагой с пацанами. Что вот они тут могут погибнуть в любой момент, а что они видели в этой жизни, что знают? Хорошо, если кто хоть пробовал женщину. А многие и девчонку-то за руку не держали. Кто-то за пределы деревни своей почти не выезжал. Погибнешь – и прервётся живая нить, что тянется от прадеда, деда твоего и отца — к тебе. Вместо будущего, вместо потомков – пустота. Иной раз в такие моменты так хотелось сына своего, в будущем рождённого, на руках подержать. И от осознания того, что может и не доведется, плакал даже.
Поэтому клятву дал себе: если живой останется, каким бы ни вернулся с этой войны калекой, жить на полную катушку. Ни одной юбки не пропустить. Получить высшее образование и непременно в Москве, в одном из лучших ВУЗов, по какой-нибудь интересной специальности. Увидеть всё, что есть интересного в столице, но не только в ней. Много путешествовать, достигая самых окраин. Заниматься спортом.
Жениться лет в двадцать шесть — семь на самой красивой девушке, и любить её до беспамятства. И ребятишек чтобы у них было не меньше четырёх. Само собой – карьеру сделать прочную. Заниматься в жизни делом, чтоб нравилось. И никогда, никогда не позволять себе унывать, или там срываться, впадать депрессию. И друзей чтоб побольше.
Надо сказать, пункты своей программы Артур выполнял последовательно. Тем более, что судьба пощадила. Вернулся не калекой, а вполне здоровым мужчиной. Только левая рука в локте, куда пуля попала, не до конца сгибалась, да головные боли иногда мучили. Но это — ерунда. Начал со слабого пола. Благо, внешность и весёлый характер позволяли без труда завоёвывать женские сердца. Со вторым пунктом было сложнее. Выбрал направление – космонавтика, и институт, где по нему готовят – Московский Авиационный. Но, поскольку, в школе был нерадивым учеником, да и армия выветрила остатки знаний, с первого раза не поступил. Но записался на подготовительные курсы. Как афганцу пошли ему на встречу и поселили в общежитие. Теперь курсы закончились, через месяц экзамены. Конечно сдаст и поступит.
Но за учёбой про другие пункты не забывал. От Стерхова узнал, что не так далеко, в Тушино есть не то ипподром, не то конная секция, и что можно за небольшую плату кататься там на лошадях. Стал ходить. Понравилось, пристрастился. Музеи многие посетил уже, концерты разные.
Труднее всего было не вспоминать о том, что было в Афгане. Всплывали в памяти постоянно самые чёрные моменты. Мучили по ночам кошмары. Горящие трупы солдат среди развороченных «Уралов». Друг его – азербайджанец Вагиф Гусейнов без лица, но ещё живой. Засады, в которые несколько раз попадал, когда со всех сторон лупили по ним духи. И леденящий страх в моменты затишья перед атакой.
Здесь, на гражданке полно идиотов, которые часто пристают с расспросами: что там, да как было, расскажи. Сколько духов замочил? Одна преподавательница в Москве уже, в институте учудила. Артур тогда на первое занятие костюм одел, а на пиджаке — орденская планка. Она увидела, и ехидным таким голосом спрашивает:
— Что это у Вас?
— Награда, – отвечает Артур.
— Медаль «За спасение утопающих»?
— Нет, Орден Красной Звезды.
Замялась немного.
— В Афганистане служили?
— Да.
Потом, после занятий подсела к нему, и говорит:
— Вы не расскажете, как там всё было? Мне это интересно.
Толи бестактность свою хотела загладить, толи познакомиться поближе. Фигуристая такая женщина лет сорока. А он не любил лишний раз вспоминать, тем более рассказывать. Поэтому ответил:
— Извините, мне надо идти заниматься. Вы столько заданий дали, боюсь не успеть.
Она, кажется, обиделась, глупая баба.
А ещё часто он слышал разное обидное про афганцев. Что мол, непонятно кого защищали они в той войне. Только зря страну в крови утопили. Он и сам знал, что зря, и это было всего больней. Они-то — простые солдаты — не виноваты ведь. Они такие же жертвы, как жители этой несчастной страны. Но кому об этом кричать? Кто хочет об этом слышать?
А недавно вообще потрясло его выступление академика Сахарова на съезде народных депутатов. В растормошённой за последние годы стране этот съезд вызывал огромный интерес у народа. У студентов, как наиболее активной его части – тем более. В триста шестнадцатой был чёрно-белый телевизор, ребята в прокате взяли. Так полная комната к ним набивалась посмотреть очередное заседание. В это время как раз сессия шла, каждая минута для студентов не то, что золотая – платиновая. Но бросали всё, когда это сборище начинали показывать.
В тот раз и Артур пришёл взглянуть, что это за съезд такой, что все на него сбегаются. Огромный зал в телевизоре, полно народа. Оператор, как всегда, выхватывает мужиков да тёток в экзотических национальных головных уборах. Все возбуждённые, суетятся, рвутся к микрофону. Довольный Горбачёв распоряжается: кому слово дать, кому не дать. Взбирается на трибуну этот старый пень Сахаров и начинает гнать байду про преступное нахождение оккупационных советских войск в Афганистане. У Артура рот открылся: такое звучит с правительственной трибуны!? А тот дальше: что якобы, советские лётчики в Афганистане расстреливали своих солдат, попавших в окружение, чтобы те не могли сдаться в плен. Зимородок сидел и не знал, что делать. Тут зал стал хлопать, чтобы не дать Сахарову говорить. Горбачёв встрял, что-то лопочет.
Встал Артур, вышел из комнаты. Заметался по коридору. Бешенство овладело им, душило. Лётчики ему несколько раз в Афгане жизнь спасали – эвакуировали на вертушках из окружений, рискуя собой. Был бы АКС, пошёл бы туда, где заседают эти депутаты хреновы, и всадил в этого академика весь рожок. А в кровавой духоте, которая прихлынула к голове, к лицу, тоненьким пунктиром мозг сигналы посылал: «Нельзя! Возьми себя в руки. Успокойся. Сколько ребят – афганцев себя погубили, давая волю таким эмоциям. Не срывайся».
Зашёл к себе в комнату и изо всех сил саданул кулаком в стену. Гипс стены промялся, а из лопнувшей на суставах кожи кровь закапала на пол. Гай со страха от стола, где спокойно сидел, занимался, аж к дверям отскочил. Два дня ещё потом успокоиться не мог: ходил, желваками играл. И страшно чарса хотелось курнуть, чего он боялся больше всего.
Очень трудно было это желание побороть. За два почти года употребления этого зелья наркоманом стал. В этом он отчёт себе отдавал. В отличие от многих товарищей, которые, вернувшись в Союз, стали рыскать в поисках наркотиков, чем можно чарс заменить, он твёрдо решил с этим делом напрочь завязать. Ещё в Афгане увидел, как ломаются парни. Когда тот караван захватили, за который ему орден дали, там чего только не было. В том числе лекарства всякие. А среди них — целлофановые пакетики с белым порошком. Пока офицеры сообразили, что к чему, солдаты успели несколько пакетов заныкать. А это опиум был, как потом поняли. Ну и разошёлся он по роте. Стали им косяки забивать. А был ещё у них чилим. Парнишка один — токарь из ремроты выточил на станке. Лаком покрыли — лучше, чем настоящий. Вот особый шик был из него курнуть. Артур попробовал пару раз. Уносит классно, конечно. Расслабон такой, эйфория. И чувство единства, когда в компании куришь. И ничего не страшно.
Но потом как будто что-то переключилось в нём. Понял, что если так дальше пойдёт – снаркоманится конкретно. Опиум больше не курил. Чарс, чтобы не выглядеть белой вороной, покуривал до конца службы. Но слово себе дал, что когда в Союз вернётся, будет себя в железе держать, никогда не станет этим заниматься. А те, кто на опий подсел, когда кончились эти пакеты, очень хреново себя чувствовали. На все операции рвались в надежде ещё раз такой караван накрыть.
А сейчас лежал Артур спокойный и счастливый. Всё у него складывалось хорошо. С войны вернулся живой. В институт скоро поступит, будет учиться. И психику свою удавалось под контролем держать: помогало природное жизнелюбие.
В соседней комнате продолжалась оргия со звуковым сопровождением, и Дима, не выдержав, постучал в стену.
— Да – да, войдите! – прокричал из-за стены Рустам. – Погорелов, не спится тебе?
— Да ладно, не злобствуй, – голос Артура звучал в темноте спокойно. – Ты лучше скажи…
— Уууу! Задену! Отходи! – Гай вдруг вытянул руки, как будто схватившись за руль, и попытался встать с кровати.
Зимородок проворно вскочил и уложил его обратно. Погорелов засмеялся. Он был наслышан, что Гай – настоящий лунатик, но своими глазами увидел это впервые. Подольян на минуту замолк. Дима с интересом наблюдал за ним. Артур с Серёгой уже привыкли, поэтому особо внимания не обращали.
— А если его не останавливать? Уйдёт по карнизу?
— Нет, будет по комнате шарахаться. Хотя кто его знает, может когда и полезет в окно.
— А если разбудить в этот момент?
— Не помнит ничего, ложится и засыпает опять.
— Интеграл не правильный, не па – а ! Идём отсюда, – с напряжением проговорил Гай.
— Вышмат учит. И во сне учёба покоя не даёт, – пожалел Подольяна Крутов.
— Спи, Серёга! – вдруг выпалил Гай, как будто реально участвовал в разговоре.
Парни рассмеялись.
— Сам ты спи, – Крутов, свесившись с верхнего яруса, толкнул Гая в лоб.
— Разбуди его, Серый, а то так и будет болтать, – посоветовал Артур.
— А с ним иногда можно разговаривать. Прикольно получается, – решил развлечься Крутов. – Гай! Завтра экзамен по вышмату, а ты не выучил ничего, – в полный голос произнёс он.
Подольян молчал, но чувствовалось, что он напрягся. С полминуты ждали его реакции.
— Нет, сейчас не расположен к разговору.
Серёга лежал на втором этаже двухъярусной кровати, свесившись вниз. Гай жил на первом. Эту кровать они специально соорудили их двух обычных, чтобы в комнате стало больше свободной площади. Определили сперва на второй этаж Подольяна, как самого молодого. Но он два раза оттуда шарахнулся. Пришлось вверху селиться Крутову.
— А вообще, такие корки мочит. Всё выкладывает, что у него там в голове. Крутов зевнул.
За стенкой, вроде, угомонились. Стихали и голоса на улице. Летняя ночь завела колыбельную в исполнении сверчков. Сон потихоньку накатывал на Диму, и он уже сладко приник щекой к подушке.
— Ты дошутишься! – произнёс Гай с угрозой в образовавшейся тишине.
ЁЁЁЁ
Рассыпались по кишлаку, врываясь в ветхие глиняные мазанки. Первая комната пуста. Всё перевернули.
— Если хоть один патрон найдём, стрелять на хрен всех, – орет комполка на улице.
Во второй комнате – старик. Встал и загораживает руками вход в следующую.
— Ты ещё чего тут!?
Старлей бьёт его прикладом по лицу, и старик падает на колени. Врываются. Полно женщин и детей. Старик висит на ноге у старлея. Он разворачивается и стреляет старику в голову. Женщины начинают визжать, закрыв лица руками. Старлей лупит в потолок из автомата, но визг только усиливается. Расталкивая орущую ораву, проверяют комнату.
— Ничего. В следующий.
Трое выбегают, он и Антоха остаются. Антон хватает одну из женщин, что помоложе, выволакивает в другую комнату, бросает на пол и начинает насиловать. Чтобы не сопротивлялась, бьёт три раза под дых. Артур стоит в проходе, угрожая автоматом остальным. Вдруг одна из женщин бросается на него, пытаясь пройти. У Артура в руках откуда-то появляется монтировка, и он бьёт женщину в голову острым концом. Она падает. Монтировка торчит у неё из головы. Зачем он так сделал? Можно ведь было из автомата застрелить.
Он выбегает на улицу, а там почему-то вместо своих — духи. Артур наводит на них АКС, нажимает на курок, но автомат не стреляет. Его хватают сзади, заворачивают и связывают руки и подвешивают за них на тополь. От ужаса он онемел: не сопротивляется и не кричит. Рядом также за вывернутые руки вешают Антона. Стягивают с него штаны и трусы, держат за ноги. Пацан лет четырнадцати, подбодряемый толпой духов, отрезает Антону сперва уши, потом нос, затем член с мошонкой. Кровавый фонтан хлещет у Антона между ног. Пацан подходит к Артуру. Зимородок отбивается ногами, бешено кричит и просыпается.
На улице уже светает. Будильник на столе показывает пятый час. Серёга беспокойно смотрит на него со второго этажа. Гай спит, Димы нету. Артур садится на кровати. Его колотит. Отдышавшись, он бёрёт сигареты, зажигалку и, натягивая по дороге джинсовую куртку, в трусах выходит в коридор.
В курилке сидит Погорелов с гитарой, тетрадкой и ручкой. С вопросом смотрит на Зимородка.
— Что, спать я тебе не дал?
— Да вы с Гаем напару…
— Извини, братуха, афганский синдром.
До Димы дошло.
— Спой что-нибудь … душевное, – просит Артур.
Дима отказать не может, хотя, если петь во весь голос, как он привык, проснётся весь этаж. Встаёт, закрывает дверь в курилку, снова садится и поёт одну из ранних своих песен. Не богемную, с полудетской ещё романтикой. Начинает тихим голосом.
С кем пойду я пред алтарь,
С кем напьюсь святой воды?
И кому свои труды
Дам сберечь от беды?
С кем взойду на Эверест,
С кем замёрзну в ледниках,
Но в мозолистых руках
Донесу тяжёлый крест?
Дальше – громче:
С кем взойду на эшафот,
Опираясь на плечо,
И целуя горячо
Перед смертью тёплый рот?
С кем напьюсь и с кем спою
Песню странную свою?
Ведь без песни мне не жить,
А без друга мне не спеть.
Последние два куплета – в полный голос, иначе песня не прозвучит.
Кто ты друг мой, или враг?
Выходи из-за угла,
Из-за пышного стола
Разодетый в модный фрак.
Выходи, да расскажи,
С кем идёшь, и что несёшь,
Что нашёл, и что поешь,
И в какую веришь жизнь?
Зимородку песня нравится. Заслушавшись, он забывает на минуту про свой страшный сон.
— Сам сочинил? – спрашивает Диму, когда тот заканчивает.
— Сам, – ухмыляется Погорелов несколько свысока.
— Классно. Давай ещё что-нибудь.
И зачем-то Дима, чтобы попасть в тему, которая мучает Артура (хотел угодить?) поёт:
Тир. Прищур. Прицел. Мишень.
В парке – медленный «Мишел».
Выстрел! Холод. Тишина.
Словно вновь пришла война.
Дальше громко, забыв про ночь :
И печальный Левитан
Объявил начало бед,
И спускается туман,
И на фронт уходит дед.
Опять тихим голосом.
Заяц, дёрнувшись, упал.
Похвалил меня сосед.
Выстрел грянул и пропал,
А в душе – кровавый след.
И снова во весь голос:
Глохну я от тишины.
Тишина – начало бед.
Страх вины и мрак войны!
Остальное – блажь и бред.
Зимородок, сидевший, обхватив склонённую голову, бросает вдруг руку на струны диминой гитары.
— Не надо, брат! Не пой больше!
ГЛАВА 4
КЕРАМИЧЕСКИЙ БАМПЕР
Ших – ших, ших – ших. Если насадить на черенок хорошую новую метёлку с длинными прутьями, то можно быстро подмести широкую дорогу. Берёшь метлу за конец черенка и шуруешь из стороны в сторону на полный размах. Мусор заметается к бордюрам. Там его потом в кучки сметаешь. Ших — Ших. Действовал на автомате. А голова совсем о другом думала: о тревожном. Через полгода диплом защитит и нужно будет возвращаться в Ташкент. Так карты ложатся. Заманчиво было остаться в Москве, но существовали серьёзные препятствия. Первое – состоявшееся уже распределение. В советские времена распределение было процедурой сколь неизбежной, столь и неприятной для многих студентов. Государство в лице распределительной комиссии ВУЗа решало, где будет работать каждый специалист после окончания института. И если маёвцам тут было полегче, — авиакосмические предприятия есть только в крупных городах, — то медика, учителя или строителя могли запросто услать из Москвы в какой-нибудь в туркменский аул или в глухую деревню в сибирской тайге. И нужно было отработать там три года. В течении этих лет на работу больше нигде не брали.
Иногородних в Москву не распределяли. Не распределяли и в Подмосковье, за редким исключением. Старались отослать туда, откуда прибыл. В МАИ, как и везде — если есть на родине хоть какое-нибудь предприятие отрасли – скатертью дорога. Так Рустам был распределён на Ташкентское авиационное производственное объединение имени В. П. Чкалова — мощнейший в стране авиазавод, выпускавший грузовые самолёты ИЛ-76. И не важно, что учился на факультете космонавтики.
Он и не дёргался. Так, значит так. Хотя остаться в Москве возможность была. В Москве, в Министерстве Авиационной промышленности, на высокой должности начальника главка работал хороший приятель отца. Так вот, через него можно было решить вопрос.
Но была ещё одна причина не оставаться в столице. Жильё в ближайшие двадцать лет ему тут не светило, в лучшем случае — рабочее общежитие. Получить квартиру раньше – и мечтать глупо. Другой вариант: жениться на москвичке и поселиться с тёщей и тестем. Еще не лучше. В то время, как в Ташкенте родители вдвоём жили в шикарной четырёхкомнатной квартире. И дача была двухэтажная в десяти минутах езды. И машина.
Всё бы ничего, да стали происходить в стране неприятные вещи — национальные конфликты. Тем, кто жил в РСФСР и не знал, что такое национальные окраины — это только сообщения по телевизору. А кому-то было над чем задуматься.
Первый звоночек прозвенел в декабре 1986 года. Тогда случились массовые беспорядки в Алма-Ате, вызванные отставкой первого секретаря ЦК Компартии Казахстана Кунаева. Рустам узнал об этом по «Би Би Си». Как ни глушили эту радиостанцию, она почему-то пробивалась и доносила до советских ушей то, что старательно хотели скрыть власти. Потом уже сообщили кратко по телевидению донельзя отцензуренную информацию. Для Рустама это был шок. В Советском Союзе какие-то массовые беспорядки?! Какие-то избиения русских (такие слухи поползли)?! Да как это может быть в родной стране с её железо-бетонным порядком?
Потом в феврале 1988 – го в Сумгаите азербайджанцы резали армян. Литва в это время заговорила о выходе из состава СССР. Горбачёв приехал туда изучать обстановку на месте, а там ему в аэропорту плакаты в рожу: «Требуем отделения Литвы». И уже подкатила к общественному сознанию, уже стояла перед его опущенным забралом нежеланная и нелепая мысль: «Союз разваливается». Великая мощная держава, год назад дико подумать было, начинала трещать по швам – по административным границам. Рустама, когда он представлял себе такое, пробирал ужас. Если Союз рушится, куда же он едет? Долгое время мозги отказывались всерьёз обдумывать эту гипотетическую возможность. Ну Азербайджан, ну Литва. Это всё далеко и неправда. Прибалты всегда ненавидели русских. Ну и что? Жили же как-то в составе Союза. Ждалось, что всё образуется, рассосётся.
Не рассасывалось. Когда открылся съезд народных депутатов, стало известно, что недавно войска подавили демонстрацию в Тбилиси. Такая была мощнейшая демонстрация, что власти её испугались. И якобы десантники многих людей забили насмерть сапёрными лопатками. Не верилось, но на съезде уже который день об этом орали. А третьего июня у Рустама сердце упало. Произошёл конфликт в Узбекистане. В Ферганской долине узбеки устроили резню турок-месхитинцев. Что это за турки такие, и почему они оказались в Узбекистане, Рустам не знал. Но от этого легче не было. Это же у него на родине, в нескольких часах езды от Ташкента. А докатится до Ташкента, и начнут там узбеки резать всех?
На этот раз уже информации было побольше, потому что произошло всё во время съезда. Там и так сплошным потоком озвучивались негативные, страшные, ужасные факты. Как будто огромную канализационную трубу прорвало. Ну и это до кучи. Гласность к этому времени уже давно была провозглашена, и по телевизору, правда через некоторое время, когда войска туда ввели, показали телесъёмки из Ферганской долины. Рустам как раз в триста шестнадцатой сидел. «Тихо», — заорал на пацанов, когда сюжет начался. Вот кишлак, типичный для Узбекистана. Вот разграбленные дома. Вот сожжённые. Трупы. Много. Один труп берут за волосы, и голова откидывается неестественно назад. Шея до середины перерезана… Брр!
Ну и что теперь нужно было делать? Как ехать в Ташкент для дальнейшей жизни? Тут ещё Левчук масла подлил: «Я, — говорит, — на сто процентов уверен, что в ближайшее время произойдут два глобальных события: объединение Германии и развал СССР». И так легко ему это говорить. Сам живёт в Московской области. Ему что есть этот Узбекистан, что нет. Да и мнение это расхожее: мы, мол, Россия, кормим эти отсталые республики, от себя отрывая. А без них нам только легче будет. А то, что, допустим, в том же Узбекистане два с половиной миллиона русских останется национальным меньшинством среди семнадцати миллионов узбеков, и что им при этом — кронты, это кому интересно? А Рустам знал, что это такое, представлял.
Узбеки — не злой народ, не вредный. Гостеприимный очень. И к русским нельзя сказать, что плохо относятся. А если русский человек узбекский язык знает, большим уважением пользуется. Но живут русские и узбеки, хоть и на одной там земле, в одних городах, но раздельно. Разные у них культуры и менталитеты. Узбеки всегда плотными общинами держатся, семьями, кланами. Например, подъезд в жилом доме в Ташкенте, где узбекских семей нет. Русские, украинцы, татары, евреи, корейцы, армяне. Тихо и спокойно в подъезде. Стоит местной семье появиться – сразу шум, гам. Человек по двадцать у подъезда всегда толпится. Заходят, выходят, дверь в квартире не закрывается.
Мальчишки — узбеки всегда большими толпами ходят. И если русские пацаны по дороге им попадаются, особенно, когда не на центральных улицах, а где-нибудь в махалле, часто деньги у них отбирают и избивают. Такая у них бравада: узбек над русским всегда должен верх взять. А русскоязычные никогда там в большие кучи не сбиваются и никогда друг друга не поддерживают. Нет общины, — каждый сам по себе.
Не местному кадру в Узбекистане трудно во многих местах карьеру сделать, а если республика станет самостоятельной, вообще все пути будут закрыты. К тому же государственным станет узбекский язык, а его мало кто из русскоязычных знает, а главное – никто не стремится овладеть. Так что очень и очень неуютно будет там русским, если Союз развалится. Но не хотелось, чёрт побери, в это верить. Да нет, не случится этого. Такая держава. Полмира в руках держит. Нет, нет.
Но стоит всё-таки подумать над вариантом – остаться в Москве.
— Рустам, здравствуй.
Наташа стояла перед ним хрупкая и красивая.
Никогда он её такой красивой не видел. Новое голубое платье выгодно подчёркивало достоинства фигуры. Накрашена со вкусом. Скромно руки с сумочкой держала за спиной. А главное — что-то внутри таила. Всегда была загадочная, а сейчас особенно. А он и не заметил, погружённый в своё, как она подошла. Но ведь и не договаривались они сегодня встретиться.
— Здравствуй, красавица моя! – Рустам поцеловал её. Руки в грязных рукавицах в стороны развёл, чтобы не дотронуться и не испачкать.
Наташа ответила на поцелуй тоже как-то особенно.
— Ты скоро освободишься?
— Да я уже заканчиваю. Мусор осталось собрать.
— Я посижу на скамейке, тебя подожду.
— Что-то случилось, солнышко?
— Нет, простоя я очень сильно тебя хочу.
— Уааау! Ну его, мусор. Пошли скорей.
— Нет, ты доубирайся. Десять минут я ещё выдержу.
С чего это Наташа, с которой последнее время все не клеилось, вдруг так его захотела, он спросить не успел. Когда пришёл из душа, она открыла ему дверь совсем голая. Благо, в это время никого в комнате не было, соседи отсутствовали до вечера. Бывает хорошо с девушкой, бывает очень хорошо, а бывает рай. Сегодня она все сделала сама, и даже то, чего он от неё не ожидал. Сегодня она была полностью для него.
А потом, когда всё закончилось, когда уже оделись, долго сидела у него на коленях и целовала, целовала. А он забылся от счастья, и уже вылетел из головы этот вопрос. Опять раздел её, и снова всё повторилось.
Но всё на свете кончается. Закончился, оказывается, и их роман в тот день.
Одевшись второй раз и приведя себя в порядок, Наташа подошла к Рустаму, положила руки ему на грудь.
— Мне было очень хорошо с тобой… — начала, а у самой комок к горлу подкатил.
Рустам понял. Не перебивал. Но дыхание перехватило.
— Мне было очень хорошо с тобой. И я тебе за всё благодарна. Но это наша последняя встреча. Не звони мне больше, пожалуйста, и не приходи. У меня есть другой. Пожалуйста! И прости меня…
«Молодец, как держится», — подумал Стерхов, а сам тоже чуть не плакал.
Всё уже сделала, всё сказала, а уйти не могла. Подняла на него мокрые глаза.
— Ну скажи мне что-нибудь.
«Это уже хуже. Хочет услышать, что я люблю её и не хочу терять», — почувствовал Рустам: «Сейчас стоит только начать, и конца не будет. А отношения не спасти». Он обнял её и произнес, едва находя приемлемый тон:
— Мне тоже с тобой было очень хорошо. Но раз ты так решила, пускай так и будет.
Секундная пауза. Наташа отстранилась и, не глядя на него, вышла из комнаты. Рустам лбом уткнулся в дверь, давя в себе порыв побежать за ней, и так стоял чуть не полчаса, пока его Крутов дверью не шибанул в лоб. А на тумбочке остался кусочек от кассеты из-под пастинора…
До этого девушки Рустама не бросали. И хотя он где-то уже был готов и, возможно, сам бы скоро пошёл на разрыв с Наташей, но за живое задело. Ему предпочли другого! Ему, такому хорошему! И чем же это он её не устроил? Видный парень, образованный. Внимания столько ей уделял. И красиво как ухаживал. Денег никогда не жалел, кучу подарков сделал. А главное — он ведь её первый мужчина. От первых разве так просто уходят? И он же никогда, ни одним словом не дал ей понять, что она для него – проходной вариант. Всё время Наташечка, лапулечка, кисулечка. А она так просто и жёстко… Но всё-таки переживала тоже. И сильно.
А может, позвонить ей сейчас? И прилетит. Кинется ему на шею. И будет прощения просить. Сидит же, наверное, локти кусает. Позвоню! И уже спешил к телефону – автомату, что перед входом в общежитие. Не мог так просто перенести, что отломилась от него эта плодоносная живая ветвь, которую прививал и лелеял так старательно. Подойдя к автомату, подумал, что могла Наташа до дома ещё не доехать. Да и домой ли поехала? И просила же не звонить (но это они всегда так). Да и двушки нет, и очередь у телефона. Замялся, засомневался, и стоял перед общежитием, погруженный в себя.
Вдруг сзади ему глаза руками закрыли. Вздрогнул от неожиданности. Сердце заколотилось. Старый детский трюк – подкрасться сзади, руки на глаза положить. Отгадай, кто? Первая мысль – только близкий человек может так прикалываться, малознакомый – не станет. Свои руки поднёс к этим загадочным ладоням. На пальцах ногти длинные, женские. Ага, значит вернулась, не смогла так просто уйти. И уже в лёгких образовалось, через горло прошло, только кончиком языка успел зацепить и назад запихнуть: «Наташа!» Что-то в последний момент остановило. Снял ладони с глаз, повернулся. Марина!
Она-то и нужна была ему.
— Мариша!
Кинулись друг другу в объятья.
— Не смогла до завтра дотерпеть.
— Мариша, я так соскучился.
Вот мужики гады, да? Соскучился он! Стоял, страдал по другой. И не помнил даже, что есть такая Марина. А увидел – только она ему и нужна. Соскучился!
Но порыв его был искренний. И правда, никто ему сейчас не нужен был кроме неё. Поцеловал в губы — как будто в душу влез.
— Пошли. Ты как добралась? Не заблудилась?
Вахтёрша вылупилась, но промолчала. Два часа назад Стерхов другую к себе провёл. Не успела она уйти, как эта теперь. А Рустам, поднимаясь по лестнице, думал: «Как бы не опозориться. Никакого ведь желания нет. Только что три раза… Да и придти уже может скоро кто-нибудь из соседей».
Зашли в комнату. А в комнате — бардачокс такой подозрительный. Хорошо, постель заправил. Но атмосфера недавнего греха в воздухе ещё висела. Марина обвила его шею руками.
— Соскучился, говоришь? А что это у вас духами пахнет?
— Это, наверное, одеколоном. Я после бритья пользуюсь. – с замиранием сердца начал выкручиваться Рустам.
— Так, посмотрим, что за одеколон.
Марина повернулась к тумбочкам, на которых стоял магнитофон, громоздилась куча кассет, валялись журналы, разная мелочь. Одеколона там не было. Но зато был, вырезанный ножницами, кусочек от кассеты из-под пастинора.
— Не мог убрать, два дня уже лежит… — начала она и осеклась. – Это не мой, тот я с собой забрала. – и, схватив сумочку, выбежала.
«Господи, что за день такой», — Рустам побежал за ней после пятисекундной паузы, во время которой лихорадочно соображал, что же врать. Может быть рассказать всё как есть: «Да, была у меня девушка. Но сегодня мы с ней объяснились и расстались… А на последок потрахались хорошенько». Нет, так не пойдёт. Бежал по коридору и пробежал учебную комнату. А Марина стояла там, отвернувшись к окну. В учебке двери стеклянные, в последний момент краем глаза заметил её и вернулся.
— Мариша, солнышко! Ну что ты? Что ты такое подумала?
— Уйди от меня! Не прикасайся!
И тут спасительная мысль пришла.
— Слушай, ты не забывай, что я не один в комнате живу.
— Да? А почему пастинор на твоей тумбочке лежит?
— Потому, что у меня кровать полутораспальная. А у остальных – узенькие, железные. Вот все и трахаются на моей.
Цветкова повернулась к нему заплаканным лицом.
— Какой находчивый. И кто это у вас там такой ловелас? Женя? Или этот рыжий?
Назвать ловеласами Погорелова и Левчука было бы, действительно, смешно.
— Нет, у нас ещё четвёртый есть. Ты его не видела.
«Ах, зачем я так неудачно соврал? — спохватился Стерхов. — Когда она увидит Кефира, сомневаться даже не станет». Но менять что-то было уже поздно.
— Это он сегодня девушку свою приводил. И нас попросил не приходить до четырёх. Ты же видела, я стоял, выжидал внизу. Ну что ты, успокойся. Ты у меня одна. Одна, слышишь?
Осторожно обнял её. Вроде, не сопротивлялась. Стояла, шмыгая носом.
— Ну, успокоилась? Пойдём?
— Нет, не хочу я в комнату. Пойдём куда-нибудь в другое место.
«Ну и славно», — подумал Стерхов, и от сердца его отлегло.
Вышли на улицу. Шли молча вдоль общежития, потом вдоль магазинчиков. Так получалось, что по направлению к остановкам шли. А там что? Посадит её на трамвай, и она уедет? Утешать её сейчас или продолжать выяснять отношения Рустам чувствовал, что не нужно. Нужно было как-то отвлечь. В кино предложить?
— Слушай, — пришла в голову удачная мысль, – хочешь я тебя в одно место свожу?
— Что за место? – Цветкова недовольно смотрела себе под ноги.
— Пойдём.
Он взял её под руку и повернул в другую сторону.
— У нас тут выставка работает. Студенческая. Пойдём, посмотрим.
Марина не возражала, но и не спешила соглашаться. Нужно было показать своё разочарование, недовольство и обиду. Верить или нет Рустаму, она ещё не решила. Скорее нет. Но если сейчас уйти, может на этом всё и закончиться. А она этого не хотела. В конце концов, у них сейчас у обоих переходный период. У него, наверное, есть ещё девушка, ведь не был же он один. Но раз с Мариной завёл отношения, наверно её предпочитает. Но со старой не может так сразу расстаться. И Марина могла бы сейчас продолжать отношения с Пашей, если бы он не был такой скотиной. Главное, чтобы, если у них всё хорошо будет, та вторая отпала побыстрей. Нужно отбить его у неё. А может он и не врёт? Это можно со временем проверить. Но сейчас нужно подольше подуться, чтоб он не подумал, что она всё и всегда будет ему прощать. Слишком она явно выражает свои чувства. Вот сегодня сама приехала, хотя не договаривались. На шею бросилась. А парней нужно под прохладным душем держать. Иначе они начинают много мнить о себе, и это бумерангом по девушкам же и ударяет.
А он влёк её куда-то мимо своего общежития.
— Где у вас эта выставка?
— В башне.
— Где?
— В башне. У нас так вон та общага называется. Вон та, видишь?
Над деревьями и другими зданиями торчала высотка примерно такого вида, как общежитие Марины в Кооперативном. Там жили самолётчики – первый факультет. Там, на втором этаже, в помещении красного уголка развернули студенты в этом году ежегодную весеннюю выставку своих художественных работ. Называлась она «Керамический бампер». Родоначальниками её были студенты – общежитийцы шестого космического факультета, где учился Рустам. И раньше устраивалась выставка в их общаге. Но в этом году красный уголок там, с разрешения коменданта, был занят ушлыми предприимчивыми ребятами под видеосалон. Романтические настроения периода ранней перестройки, когда наблюдался всплеск неформальной творческой активности в стране, в Московском авиационном и в его студенческом городке, уступал место зарождающейся эпохе волчьего капитализма. И то, что коммерческий видеосалон вытеснил творческие проекты из красного уголка – это был характерный симптом.
В том году ещё перехватил первый факультет из ослабевших рук шестого падающее знамя молодёжной культуры. Но это был последний «Керамический бампер». Буквально на глазах мысли студентов перетекали из сферы: «А чем бы заняться интересным?» в плоскость: «А как бы срубить побольше бабок?». И скоро все красные и другие уголки студгородка заполонят видеосалоны, а затем магазинчики и ларьки.
Но в тот год ещё ощущалась инерция недавнего прошлого. В Москву съезжалась учиться, в основном, самая активная, самая способная молодёжь со всей страны: все, кому пассионарный зуд не давал сидеть на месте, а гнал, гнал и бросал в кипучую жизнь столицы. И в этой массе много было таких, чьи интересы не ограничивались только лишь учёбой, пьянками и сексом. Полно было художников, музыкантов, поэтов, даже скульпторов. Занимались выжиганием по дереву, бальными танцами, художественным вышиванием, изготовлением моделей, съёмкой фильмов и ещё чем только не занимались. И всё это требовало публикации, своего зрителя и ценителя. Вот и организовалась стихийно выставка «Керамический бампер».
— На выставку. – сообщил Стерхов вахтёрше, и они поднялись на второй этаж.
В небольшом помещении, но уютном, были расставлены столы, на которых предъявлялись посетителям поделки из дерева, камня и металла, всевозможные коряги в виде змей, драконов (крылья из морских раковин) и русалок, модели самолётов, кораблей и танков. Композиция «Металл» — группа уродцев из пластилина со вскинутыми вверх руками. Руки были обычными алюминиевыми вилками с загнутыми двумя внутренними зубьями. Цепко был схвачен истеричный жест металлистов. Довершала этот интересный ряд спутанная в большой бесформенный клубок лента для катушечного магнитофона. Композиция называлась: «Взяли послушать».
На стенах висели картины. Два пейзажа, в одном из них Рустам узнал живописный уголок парка Покровское – Стрешнево, где у маёвцев проходила физкультура. Две портретные работы. Авторы обоих были Рустаму известны. На одном – красавица Надя Сычёва. Художник – Коля Поляков. Эта удивительная пара училась на шестом факультете и проживала в общежитии. Другой портрет назывался «Мыслитель». Хотя подписан он был одной фамилией: Антон Полунин, но Стерхов знал, что авторов двое. Портрет был чёрно-белый и представлял собой вариацию на тему известной одноимённой древней статуи. Во весь довольно большой холст красовалось мужественное лицо, опирающееся подбородком на такой же мужественный кулак. В глазах застыла напряжённая мысль. Красивые правильные черты, интересные полутени. Но картина ничем бы не была примечательна, если бы не одна деталь. Под левым глазом у мужика красовался большой жёлтый фингал неестественной звёздообразной формы. Очертания фингала выходили за пределы лица острым концом звезды, указывающим ввысь, как бы на недосягаемые высоты мысли. И это придавало всей картине законченность и остроту. Лицо завораживающе притягивало взгляд.
А дорисовал этот фингал Джон Волков. Придя как-то к своему другу Полунину и не застав его, он узрел портрет, стоявший наполовину задвинутым за шкаф. А поскольку Джон где-то и сам был художник, его при взгляде на картину охватило вдохновение, и он чётко вдруг увидел, чего в ней не хватает. Не долго думая, Волков схватил краску (подвернулась жёлтая), кисть и несколькими уверенными мазками закончил портрет. Полунин потом, конечно, бился в истерике, но пацаны одобрили.
И вот портрет был предъявлен публике.
Остальные же картины были выполнены в стиле кубизма, абстракционизма и сюрреализма. Из них одна, под названием «Жизнь», особенно заинтересовала Рустама. На ней было изображено кольцо Мёбиуса, похожее на трёхмерный знак бесконечности, по которому в одну сторону ползли несколько муравьёв. Подразумевалось, что муравей один, просто он по мере продвижения, проползал сперва по одной стороне ленты а сделав оборот – уже по другой, демонстрируя парадокс кольца.
Кроме картин присутствовали фотографии. В основном в них застыли для истории различные моменты студенческой жизни: общага, студенческие отряды, лекции, экзамены (а ведь проносить на территорию института фотоаппараты было строжайше запрещено). И была ещё большая серия фотографий, посвящённая приезду в МАИ Ельцина. Тогда шла предвыборная компания на Съезд народных депутатов, и он, как кандидат, выступал в маёвском ДК.
Стерхов в тот раз впервые увидел такое массовое неформальное проявление интереса к политическим событиям. Раньше, чтобы народ согнать на какой-нибудь митинг, или собрание партийным профсоюзным и комсомольским органам нужно было на народ надавить и пригрозить, например, проблемами во время сессии. В тот раз власти никого никуда не гнали. Наоборот, им хотелось, чтобы на опального Ельцина никто не пришёл. Поэтому никаких афиш и объявлений заранее сделано не было, и в общаге никто про приезд Ельцина не знал. Первое, что в связи с этим увидел Стерхов – военный «Газон» для перевозки людей, в одном из переулков, выходящих к площади перед ДК МАИ. Около «Газона» нервно курили несколько бойцов ОМОНА с автоматами. Пройдя дальше, Стерхов обнаружил, что в следующем переулке стоит автобус также набитый омонавцами.
Придя в общежитие, он рассказал об этом парням. Оказывается, другие видели ещё и третий автобус притаившийся со стороны строящегося институтского корпуса.
Потом пришёл Иван Козлов – народный активист — и сообщил, что через час начнётся выступление Ельцина в ДК. Парни приняли к сведению, но особого интереса не проявили, потому что политикой не интересовались, кроме, пожалуй, Стерхова. Но через час вынуждены были заинтересоваться, так как со стороны площади стали доноситься крики и шум толпы, которые всё усиливались. Потом полпа стала скандировать какое-то слово, которое они никак не могли разобрать. Из их окон ничего видно не было, поэтому заинтригованные Стерхов, Погорелов и Крутов вышли на площадь. Толпа была приличная: тысячи, наверное, полторы. И орали, оказывается, слово «трансляцию». Не сразу, но дошло, что жаждет народ услышать, что там внутри говорят. Как ни странно, звук скоро включили. И понеслась байда, которая тогда была всем так нова и интересна, и от которой через год уже блевать хотелось.
Фотографии с той встречи, сделанные, в основном, в зале (но и толпа присутствовала, и омоновцы) были развешаны сейчас в отдельном уголке на выставке «Керамический бампер».
Марина, казалось, с интересом осматривала экспонаты и, видимо, отвлеклась от недавнего инцидента. Стараясь подмаслиться к ней и загладить свою плохо скрытую вину, Рустам нежно обнимал её за плечики, гладил женственные ручки и услужливо давал пояснения по поводу знакомых ему работ. На вопрос:
— Как тебе это всё нравится?
Марина ответила:
— Да, у вас тут поинтересней ….
В какой-то момент Рустама привлекли доносившиеся из соседнего помещения звуки, сразу задевшие за живое. Настраивали электроинструменты и аппаратуру. Постанывали фузом подтягиваемые гитарные струны, урчал бас, раздавался сухой кашель барабанов. Стерхова как верёвкой потянуло туда: а что за группешник? Оставив всё ещё дующуюся Марину, Рустам просочился в полуоткрытую дверь. Ба, Генка Соколов! Вадим Ильшин!
— О, Рустам!
— Привет, Геныч! Вадим, здорово! Вы здесь, значит, теперь?
— Да вот, приткнулись. В ДК нас так и не пустили.
Волна томящей зависти нахлынула на Стерхова. Ребята вот репетируют, не бросили, а он…
Дело в том, что с полгода назад в своём общежитии они организовали группу. Генка Соколов тогда замутил, бросил кличь. Вывесил объявление на входе: томимые творческими муками, давайте создадим команду. Красный уголок пустует.
Рустам со Славиком Лебедевым мгновенно откликнулись. Состоялась историческая встреча. Оказалось, Соколов довольно хороший соло гитарист. Лабает импровизацию на любую тему с закрытыми глазами. А главное – электрогитара своя. Стерхов тоже неплохо на гитаре играл, но на акустической, аккомпанировал себе. То есть — ритм гитарист. Также и Лебедев. Но столько гитаристов не нужно группе. Славик тогда вытащил флейту: это мой инструмент будет. Флейту ему недавно на день рождения подарили друзья. Простейшую. Славик самостоятельно, по приложенной краткой инструкции, стал её осваивать. И самое удивительное — через месяц он издавал уже осмысленные звуки на этом непростом инструменте.
Хорошо, свой флейтист – это круто. Но где взять остальных, а главное – инструменты и аппаратуру? Стерхов тут же принял решение купить электрогитару. И скоро осуществил его. Из средств, заработанных на производстве сахара и уборке метро, взял 350 руб. Столько стоила тогда лучшая гитара, которую в магазине музыкальных инструментов можно было купить. «Diamand» она называлась. За аппаратурой обратились в ДК. И, о чудо, из старого раздолбанного барахла, что на складе пылилось, им разрешили выбрать. Нашлись там микшерный пульт, усилитель с двумя парами колонок, бас гитара и ударная установка, правда не все барабаны в комплекте. Но и то, радовались как дети. Коменданта вынудили инструменты под материальную ответственность взять, иначе ДК не отдавал, и быстро всё в свой красный уголок перетащили. Не хватало микрофонов, но их сами купили – не такие дорогие. Оставалось найти бас гитариста, клавишника с клавишами и барабанщика. Вскоре нашёлся как — будто барабанщик. Прикольно, но это был Леша Барабанщиков. Посмеялись, посадили за установку. Послушали. Поняли: «Нет, Лёха, никакой ты не барабанщик, хоть и Барабанщиков». Он тогда бас-гитару в руки взял. Послушали и решили: порепетировать — потянет. Итак, четверо участников группы набралось, и все – самоучки. Никто нот не знает. Ну да и бог с ними. Полно примеров, когда оттарабанив семь лет в музыкальной школе, люди только и могут, что две или три мелодии корявыми пальцами набрать. А элементарный аккорд ля-минор не знают как на гитаре взять.
Имеющимся составом можно уже было репетировать. Самый главный вопрос – репертуар ещё в начале определился. Тут звезда Стерхова засияла. Он вот уже лет пять, с девятого класса сочинял песни. Долгое время это были неумелые сырые заготовки. И лишь здесь, в Москве, под влиянием творческой атмосферы столицы, Маёв и общаги, наслушавшись Диму Погорелова и потянувшись за ним, Стерхов стал выдавать одну за другой вполне сносные песни. Сперва они были бардовско-каэспэшного направления. Но в последнее время — как будто предчувствовал — он написал несколько вещей, которые требовали не одной только гитары, а уже целой группы. А когда начали группу создавать, Рустама посетило такое вдохновение, что за две недели он выдал песен почти на два альбома.
Голосов ни у кого не было. Но искать ещё и вокалиста даже в голову никому не пришло. Стерхов исполнял свои песни под гитару, почему же в микрофон не мог? Так и стал он лидером группы. И название он придумал – «Сад желаний». Как-то в один миг родилось. До этого долго думали и спорили, как назвать. А когда «Сад желаний» предложил – всем понравилось. Под это название он и титульную песню сочинил.
Начали репетировать. Тут и клавишник набежал – Вадим Ильшин. Как раз каникулы зимние начались, так он смотался домой в Кишинёв и оттуда клавиши свои привёз. Не ахти какие, но играли. Вадим даже школу музыкальную закончил – все дела. Теперь у них настоящая группа была.
Сколько энтузиазма, какой творческий порыв! Репетировали почти каждый день. Через месяц четыре композиции готовы были. Ещё через месяц – семь. Задумали: двенадцать сделать и дать концерт. Здесь же, в красном уголке. Помещение довольно большое. Хотели приурочить к «Керамическому бамперу», который к маю ребята готовили.
И тут эта лажа случилась. Как-то на очередную репетицию ввалились к ним комендант, председатель студсовета и ещё двое с ними: Вася Лапшин, а второго Рустам не знал. Комендант и заявляет, что принято решение организовать в красном уголке видеосалон. Помещение, мол, будет переоборудоваться и им здесь репетировать нет никакой возможности. Они, естественно, — на дыбы. Скандал, ругань. Комендант гнёт своё. Пошли к директору студгородка. Он подтвердил, что да, принято такое решение. И аргументировал: видеосалон будет деньги давать на нужды общежития. А от вашей группы какой толк?
Соколов тогда опять объявление вывесил на входе. Так мол и так, гонения на искусство, у рок группы шестого факультета отбирают репетиционную базу. Музыканты просят придти на собрание и выразить своё негодование. Пришли несколько человек — те, кто керамический бампер готовил. Остальным, естественно, – по фигу. Наоборот, когда узнали про видеосалон, возбудились: «О, «Том и Джери» будут показывать, Арнольда Шварценегера». А комендант решительно действовала. Пришли в один день — а аппаратуры нет. Сдала обратно в ДК.
Так и умерла в зародыше группа «Сад желаний». Стерхову обидно было до слёз. Другие тоже расстроились, но не так. Для них это было больше развлечением. А Рустама подстрелили как утку — на взлёте. Парни какие-то варианты пытались решить. Ходили в ДК, просили там помещение. Пытались Стерхова растормошить. Но он впал в депрессию и замкнулся тогда. Лебедев и Барабанщиков тоже остыли к этому делу. А вот Соколов с Ильшиным бойцами оказались, не в пример Рустаму. Влились в другую группу, что в общаге первого факультета существовала. И вот они давали концерт на выставке «Керамический бампер». Но только на этом концерте другие песни другого лидера прозвучат.
Рустам стоял и переживал заново эмоции, изводившие его несколько месяцев назад. А в это время Марина подошла и встала позади, не доходя два шага. Держала дистанцию. Другой народ стал подтягиваться. А когда парни заиграли, помещение до отказа наполнилось студентами. Первую песню Стерхов внимательно слушал. Играли довольно прилично, хорошо успели отрепетировать. И голос у вокалиста приятный. Тема песни была социально-политическая.
Какого ты рода – племени?
Рост — сто восемьдесят, вес – семьдесят пять.
Член ВЛСМ, родители русские.
Отец спился, а мать —
Полная женщина с полными сумками
В полном трамвае, а рядом
Полные женщины с полными сумками
Полные жизненным ядом…
— Пойдём отсюда, – Стерхов потянул Марину к выходу, когда песня закончилась.
— Почему? Давай послушаем.
— Пойдём, пойдём, лапочка. Пойдём, моя хорошая.
Вышли на лестничную площадку. Рустам крепко обнял Марину, прижал к себе.
— Ты прости меня…
— Я люблю тебя, – вдруг неожиданно для себя произнесла она, – Люблю…
ЁЁЁЁ
А лето томилось. Лето цвело. Каждый день появлялись на городских кустах, деревьях и травах новые бутоны, бутончики, неброские кисти цветов. Цвёл жасмин, цвели одуванчики. Сирень превзошла себя, раскидывая уставшему глазу великолепный душистый ковёр. Тополиный пух не прекращал свой ажурный полёт над Москвой. А ночи были такие густые и терпкие. Рустам очень любил это время в Москве — конец весны, начало лета. После серого зимнего уныния природа торопилась наверстать своё. В Москве не как в Ташкенте. Там весна более растянутая и оттого ленивая. У природы есть время не спеша проснуться, потянуться, зевнуть и осмотреться. Там деревья начинают цвести ещё в марте. И весь апрель потихоньку, неторопливо распускается листва. В начале мая солнце такое ласкающее и приятное, что хочется сесть на скамейку и посидеть под ним полдня, слушая шум новорожденной зелени.
В Москве всё не так. Ритм жизни совсем другой, на скамейке не засидишься. Все бегут, торопятся, толкаются, заглядывают в свои записные книжки, сверяются с планом на день. И природа не позволяет себе расслабляться. За какие-то две недели в мае всё распускается и расцветает. Отвлечёшься немного на свои мысли, глядь, а берёза, что под окном, стоит уже вся зелёная и серёжками трясёт: «Вот я какая».
Рустам шёл по улице и блаженствовал. Наслаждался хорошим настроением. Была суббота, рабочая неделя закончилась. Кефир с Левчуком уехали. Погорелов сказал, что тоже не придёт. Славик Лебедев так и не осилил себя, не пошёл на свидание с Ларисой и Олей. А теперь он вместе со всей мужской частью пятого курса убыл на сборы. Заканчивалась «война» — военная кафедра, длившаяся три долгих года. И сборы венчали эту изнурительную часть учебного процесса. Стерхов же был комиссован ещё в восемнадцать лет по причине случившейся с ним в детстве травмы позвоночника. И поэтому он военную кафедру не посещал и сейчас был не на сборах, а направлялся в кинотеатр «Варшава», что рядом с метро Войковская, на свидание с Мариной. Решили в кино сходить на фильм «Кин дза дза» (название интригующее).
Купив в кассе два билета на хорошие места, Стерхов стал ждать Марину около входа в кинотеатр. Прошло пятнадцать минут, а она всё не шла. Ещё через пять прозвенел звонок, но Цветкова не появилась. Подождав ещё немного, Рустам успел продать билеты парочке, забежавшей перед третьим звонком в кассу, и отправился обратно в общежитие. «Начинается», — думал он нервно: «Не успели познакомиться, она уже фортели выкидывает. Небось специально опоздала, чтобы цену себе набить».
Подошёл к остановке, а Цветкова из трамвая выходит. И не одна, а с Инной. Обе расстроенные. Марина сразу кинулась к Рустаму.
— Что случилось?
— Нас ограбили.
— Как ограбили?
— В общежитии комнату обчистили, пока мы утром в магазин ходили.
— Да ты что! Бедненькие, – куда всё раздражение Рустама подевалось? – Много украли?
— Много. Новые вещи все. Костюм мой такой классный польский. И сапоги. И плащ гэдээровский. Ходить теперь не в чем.
Марина расплакалась. Рустам сочувственно гладил её по голове, прижав к себе.
— Ну, не переживай так. Главное – сами целы невредимы. Что теперь будем делать? На фильм уже опоздали.
— Нам бы поесть где-нибудь. С утра ничего не ели. Милиция нас допрашивала. И ещё, можно мы у тебя переночуем сегодня? Не хочется к себе возвращаться. Марина потихоньку успокаивалась.
— Не вопрос. Как раз сегодня все разъехались.
Подошёл трамвай, доехали до Маёв. Рустам сводил девушек в «Ледокол», потом провёл небольшую экскурсию по студгородку. Заодно посмотрели, что будут показывать в расплодившихся за последнее время видеосалонах. Стерхов уговорил сходить на «Стену» — экранизацию известнейшего альбома «Пинк Флойда». Через сорок минут фильм начинался, и это время они потратили на беспечное сидение на скамейке и болтовню ни о чём, во время которой Рустам старался отвлечь девушек от полученного стресса.
ЁЁЁЁ
На следующий день, в воскресенье, покормив девушек в буфете завтраком, Стерхов проводил их домой. Вчера они сообщили, что скорее всего их выселят из общежития. Мест на всех не хватает, а у коменданта к ним накопилось слишком много претензий. А вчерашняя кража и связанная с ней суета, хотя их вины в этом нет, может стать последней каплей. Тогда Рустам, не колеблясь, предложил Марине, пока не найдёт жильё, пожить у него. Благо, скоро заканчивалась практика у Левчука с Кефиром, да и погореловская Анюта со дня на день должна была вернуться. А Рустам планировал всё лето провести в Москве, так что на два месяца Марина жильём была обеспечена.
И она уехала с мыслью о таком переезде. Нужно было ей самое необходимое из вещей к Рустаму перевезти, остальное пристроить в камере хранения, или ещё где-нибудь. Правда, оставалась ещё небольшая надежда, что девушек в общежитии оставят. Договорились, что в любом случае Марина вернётся вечером.
Весёлый и лёгкий, Рустам зарядил в магнитофон кассету с «Кино» (не устаревали песни) и уже собрался завалиться на кровать с книжкой Хемингуэя «По ком звонит колокол», как вдруг с улицы позвал его Сева Быковский. Выглянув из окна, Рустам договорился с Севой, когда тому приходить переписывать с проигрывателя пластинку группы «Круг». Группа так себе, но Быковскому она почему-то нравилась. И в конце разговора Стерхов увидел со своего третьего этажа нечто ужасное. Из-за угла общежития показалась Татьяна.
Последние две недели за суетой и плотностью событий он и думать о ней забыл. А ведь сегодня воскресенье. Она должна была ещё вчера приехать. Боже, как хорошо, что этого не произошло. Но и сегодня что же с ней делать? Не открыть? Она вроде бы его не успела заметить, так быстро он юркнул в комнату. Но тогда она будет его ждать и искать по общаге. Ещё встретится с Мариной, если та пораньше приедет. Что же делать? Поднаторевшая в последнее время в таких ситуациях умственно-логическая его половина быстро нашла выход: «Хватай чемодан, и делай вид, что собираешься сегодня уезжать в Ташкент. Буквально через три часа самолёт. Как только зайдёт, берёшь её за руку, и мчитесь на аэровокзал».
Что ж, классная придумка. Рустам быстро вытащил из шкафа свой жёлтый чемодан. Он уже был набит зимними вещами, которые летом не нужны. «Тяжеловат», — подумал Стерхов и быстро выгреб половину вещей обратно в шкаф. Поставил открытый чемодан на стол. Сверху бросил две летние рубашки, одеколон, бритвенный станок, зубную щётку, полотенце. Вытащил из тумбочки и положил на видное место паспорт. Осмотрел себя в зеркале. Прикид вполне дорожный: джинсы, тёмная майка.
В дверь тихонько постучали.
— Да — да! Войдите! – прокричал Рустам, метнувшись к чемодану и изображая кипучие сборы.
— Здравствуй, Рустам.
— Танюша, солнышко, здравствуй. А я тебя вчера ждал. – Радость на лице Стерхова была как настоящая.
Таня стояла робко, как будто чем-то была сконфужена. Но выглядела великолепно. Зёлёное платье под цвет глаз идеально подогнано по фигуре. Тщательно выкрашенные волосы уложены в аккуратную причёску. Поцеловались в губы.
— Что же ты вчера не приехала? А я сейчас домой уезжаю, в Ташкент.
— Как уезжаешь? Ты же не собирался.
— Да передумал, надо съездить. Там ремонт затеяли, попросили приехать помочь, – на ходу выдумывал Стерхов.
— Так ты прямо сейчас уезжаешь? — Таня чуть не плакала.
— Да, солнышко, – Рустам стал целовать её, чтобы не задавала больше вопросов, и возбудился. – Полчаса ещё есть в запасе. – шептал он, задирая зелёное платье.
Через час они бежали по направлению к трамвайной остановке. Стерхов с дурацким жёлтым чемоданом в руке. Навстречу попался Крутов, и как Рустам ему ни подмигивал, ничего, остолоп, не понял и чуть всё не испортил своими расспросами. Стерхов чуть не рукой ему рот заткнул.
— Не надо меня провожать, – на ходу уговаривал Таню Рустам. – Сейчас выйдешь на Соколе и поедешь на вокзал, ладно?
Девушка надулась.
— Я очень тороплюсь и нервничаю. Давай не будем спорить, – продолжал Стерхов с напором.
Если бы она проводила его до аэровокзала, пришлось бы ещё на автобус до Домодедово садиться и недешёвый билет покупать. Поэтому на Соколе он чуть не силком выпихнул Татьяну из трамвая, при этом, однако, стараясь быть ласковым. Девушка как будто ничего не заподозрила.
Проехав ещё две остановки, Рустам вышел и пересел на встречный трамвай. «Надоело, однако, суетиться», – думал он, сжимая на всякий случай в руке дежурный, пробитый позавчера, талон: «Пора завязывать раздваиваться и растраиваться». Подъезжая к Соколу, он стал сканировать глазами толпу перед станцией метро, и не зря. Татьяна стояла около самой трамвайной линии с отсутствующим взором.
— Чёрт, – выругался Рустам ныряя под сиденье. – Решено, завязываю.
ЁЁЁЁ
Он закрыл дверь на замок. Старая, раздолбанная дверь старого общежития.
— От этого звука я уже почти кончаю, – пропела Марина.
Он открыл и ещё раз закрыл, чтобы подразнить подругу.
— Иди же скорей!
Марина полулежала на кровати. Платье было приподнято и открывало круглые колени. Ножки вытянуты, красивые ступни — в одну линию с лодыжками.
Если бы Рустама спросили: «Чем непременно должна обладать женщина, чтобы тебе понравиться?» – он бы, не задумываясь, ответил: «Стройными ногами». Это возбуждало его сразу. Особенно, если бёдра и то, что повыше, были необходимой полноты и формы. С этим у новой подруги Рустама как раз было всё в порядке.
Красива ли Марина, нельзя было сказать определённо. Но несомненно, она была сексапильна, а это посильнее действует на мужчин, чем просто красота. И большую часть этого качества ей придавала улыбка. Откинутая назад голова, большие полуприкрытые глаза, в которых — ожидание, и эта сексапильная улыбка. Хотел бы он, чтобы она улыбалась так только ему. Уж очень откровенно.
Марина уже неделю жила у него. Ей всё-таки объявили, что лишают места в общежитии. И сейчас она занималась тем, что подыскивала себе новое жильё. После практики объезжала знакомых, вместе с Инной, которую тоже погнали, выискивала варианты в дачных посёлках под Мытищами. Пока безуспешно.
Вернувшись из очередной поездки уставшая, она полулежала на кровати. Рустам положил руку на внутреннюю часть её бедра и медленно повёл вверх.
— Замок тебя возбуждает?
— Ну, звук этот. Я после него всегда столько удовольствия получаю от тебя, — зашептала девушка, приникнув губами к его уху. — А ещё одеколон твой.
Любовники очень нравились друг другу. Секс приносил им радость и полное удовлетворение. Знакомство их длилось каких-то три недели. Чувства ещё не потеряли остроту новизны, и в то же время, между ними возникла такая близость и теплота, что они уже не могли долго быть в разлуке. Они с нетерпением ждали каждой встречи, и всё, что предвещало её, вызывало нервный трепет возбуждения. А звук закрывающегося замка был предвестником удовольствия, которую они должны получить в течении ближайшего получаса. И уже один только запах его одеколона, оказывается, приводил её в экстаз. Он потом много раз пользовался этим и, чтобы погасить ссору, или просто вывести её из плохого настроения, приближался к ней так, чтобы она могла почувствовать этот запах. И на всю жизнь Рустам запомнил его название: «L, ORENTAL», Москва – Париж, совместное советско-французское производство, один из первых вестников хлынувшей в последующие годы в страну западной парфюмерии.
«Марина! Мариночка! Откуда взялась ты? Какой ветер пронёс твоё имя сквозь шумный поток событий студенческой жизни, сквозь череду близких и случайных подруг? Кто наградил меня ?» – Так мог думать Рустам. Но не думал он тогда ни о чём. Просто любил молодую женщину, доставлял ей удовольствие и сам блаженствовал.
— Солнышко моё, сладкая моя девочка! – и дальше не так банально. — Ты одна в мире такая хорошая, одна ты меня радуешь. Это для тебя деревья растут, для тебя облака по небу плывут. И я для тебя. Нежно-нежно зацелую, а потом возьму на руки и унесу туда, где счастье.
Говорил так, а сам не понимал ещё, что это и есть счастье: одно из немногих редких его мгновений. Молодость, лето, любовь и свобода сплелись в этот прекрасный венок. Молодость ещё свободна, поскольку не предъявили пока на неё права ни семья, ни работа. И лето свободно: позади нудные занятия и жуткая сессия. И любовь свободна. Ещё вчера никому в отдельности не принадлежавшие, они не спешили расстаться со своей независимостью. Продлится это недолго. И уже завтра, такова жизнь, одна половинка счастья — любовь тихо и незаметно начнёт пожирать другую, такую же бесценную – свободу. И пожрет. И умрут обе. Ну и счастье, конечно, умрёт.
А пока Марина плакала. Плакала как раз от счастья.
— Ну что ты, маленький? Что ты?
— Мне только мама такие слова говорила.
Он обнял её, стал целовать мокрые глаза и щёки, шею, потом, сняв осторожно платье и лифчик, – нежные розовые соски. Марина перестала плакать, закрыла глаза, погрузила пальцы в его нестриженую шевелюру и развратно нараспев прошептала:
— Хочу тебя.
Но прелюдия ещё не закончилась. Рустам несколько раз нежно погладил тёплое влажное место, затем повернул девушку лицом вниз и стал целовать затылок, шею медленно опускаясь всё ниже. Марина застонала. Дойдя до соблазнительной, не тронутой ещё лишними отложениями попки, Рустам с удовольствием впился в неё зубами. Марина взвизгнула. Но Рустам уже двигался дальше. Особое наслаждение ему доставляло целовать её стройные ноги. И он уже знал, что на коленном сгибе, в ямках у неё находится эрогенная зона. Поэтому и целовал это место долго и по-разному, пока Марина не взмолилась:
— Не могу больше, умру сейчас.
Тогда Рустам снял с неё трусики и, чуть-чуть приподняв, медленно вошёл в неё сзади. Они застонали, и поддаваясь нарастающему чувству наслаждения, стали двигаться в едином ритме.
ЁЁЁЁ
Четыреста семнадцатая группа факультета космонавтики, в которой учился Женька Левчук, проходила практику на Научно — производственном объединении имени Лавочкина, что расположено в городе Химки. Нуднейшее это дело – летняя практика на заводе. Когда на улице такая весёлая погода, солнце с неба улыбается, птицы взахлёб истории рассказывают, нужно переться за тридевять земель, в Подмосковье, в пыльные заводские корпуса, и там просиживать целый день, целый чудный, Богом дарованный день. И ладно бы, если занимались там чем-то путным. Но уже второй год была эта дурацкая практика, и второй год Серёга недоумевал, как всё бестолково организовано.
В первый день все группы проходили инструктаж по технике безопасности, пожарной безопасности и режиму предприятия. Во время этих инструктажей их пугали: сколько на заводе человек сгорело, скольких на токарный станок намотало и т. д. Это ладно, это нужно. Затем их разводили по цехам и закрепляли там за кураторами – местными работниками, обычно за начальниками техбюро, или ведущими инженерами. Они должны были обеспечить процесс познавания студентами производства. Хорошо, если куратор попадался ответственный, с чувством долга. Такой первые два – три дня ещё пытался что-то ребятам втолковать, что-то бубнил про автоматизацию сварочных процессов и станки с числовым программным управлением. Но и такого надолго не хватало. Вскоре он просто указывал на длинные шкафы с пухлыми жёлтыми папками технологических процессов: вот, мол, берите, изучайте. Сам же скрывался за хлипкими дверями своего кабинета: типа, без вас работы невпроворот.
Покинутых же студентов при одном взгляде на руины бумаг начинала душить зевота, которая быстро передавалась всем сотрудникам технологического бюро. Может это и нужно – вникнуть, разобраться, как тут всё организовано. Может это крайне необходимо будет в работе. Но не варили мозги летом, мозги высохли после двух изнурительных семестров. Тем более, что вид самих заводчан абсолютно не внушал рвения к работе. Кто-то пил чай, кто-то играл в шахматы, отгородившись папками от начальства. Толстая тётенька целыми днями сокрушалась, что полнеет день ото дня, и всё ела, ела пирожные, плюшки и бутерброды. Молодой инженер — вчерашний студент — глубокомысленно склонившись над бумагами с прикрытыми ладонью глазами, погружался в глубокий сон.
Скучно тянулись погожие летние дни. Хорошо хоть на этот раз их группе, вернее половине группы, так как другая томилась в соседнем цехе, предоставили отдельное помещение – красный уголок. После недельного безделья они организовали там шахматный турнир (Левчук занял почётное третье место), а потом чемпионат по прыжкам в длину с места. Иногда Женьке удавалось поспать, растянувшись на стульях, отгороженных от входной двери длинным столом заседаний. Вообще же, было бы безумно жаль этих бездарно теряемых дней, если б молодые люди умели жалеть время.
В тот день Левчук под предлогом невыносимо плохого самочувствия отпросился у куратора домой пораньше. Весёлый оттого, что не весь день потерян, он приближался к общаге, строя планы совратить Стерхова с Крутовым на поход в кино или видеосалон. На подходе к общежитию он очень удачно встретил Серёгу, и выяснилось, что планы их совпадают. Тот тоже вырвался с практики пораньше именно с такой целью.
Беззаботно миновав вахту, оживлённо беседуя, они несколькими прыжками взбежали на третий этаж и направились в триста двадцать вторую, намереваясь застать там Стерхова. Левчук долго ковырялся в тесном кармане джинсов, выуживая ключ, наконец достал его и открыл дверь. Он влетел на середину комнаты и замер в растерянности. Сзади в него врезался Серёга.
В комнате происходила любовь. Происходила широко и со вкусом. Во всём брала своё: и пара была красивая, и поза вдохновенная, и отдавались любовники друг другу полностью и со страстью. Ничего не видели и не слышали вокруг. И невольных зрителей не заметили. Женька тоже лица девушки разглядеть не успел, но её обнажённое тело возбуждало. Она громко стонала и раскачивала головой. Волосы метались по подушке. Стерхов был в полной красе: смуглое тело, в меру мускулистое, работало как машина. Парни попятились назад. Женька хотел затаиться и понаблюдать. Но действие шло к финалу. Движения на ложе участились, и Рустам вдруг разразился громким криком. Левчук аж присел, вжал голову в плечи, и на полусогнутых выскользнул из комнаты вслед за Крутовым. Осторожно прикрыв за собой дверь, он стал беззвучно вставлять ключ в замочную скважину и озираться по сторонам. Серёга стоял рядом, трепеща от увиденной сцены. Лицо его скривилось в дикой улыбке.
— Живут же люди, — промолвил он.
— И правильно делают. – спокойным тоном произнёс Левчук, прикидываясь безразличным.
ЁЁЁЁ
С Рустамом такого ещё не было. Близость с девушками почти всегда приносила ему удовлетворение. И звуки наслаждения готовы были вырваться из груди, если не сдерживаться. Но на этот раз оргазм, словно электрический ток, прошёл сквозь всё тело и был таким глубоким и полным, что, помимо воли, Рустам издал дикий вопль, что ещё больше усилило экстаз. Откинувшись на постели, он долго не мог отдышаться. Успокоившись наконец, повернулся к Марине. Девушка лежала с закрытыми глазами, повернув голову набок. Дальше он сделал то, что тешило его самолюбие, и как бы подтверждало мужскую состоятельность — маленький заключительный штрих в удавшемся шедевре. Он приподнял и отпустил руку подруги, и она безжизненно упала на постель. Рустам поцеловал её в губы, очень нежно, как только мог. Марина не шелохнулась.
Кисонька, ты спишь? – Стерхов провёл рукой по разрумянившейся щеке. Никакой реакции. Он читал когда-то, что некоторые женщины, испытав сильный оргазм, могут терять сознание, но, опять-таки, не встречал таких и не слышал ничего подобного от друзей.
— Лапушка, что с тобой? – Рустам стал перебить подругу за плечо. Марина вздохнула, с трудом открыла глаза, улыбнулась (ну что за развратная улыбка?!) и счастливо прошептала:
— Миленький, я впервые почувствовала, что ты мой. Мой!!!
ЁЁЁЁ
Олимпийский дворец спорта вмещает в себя огромное количество людей. В тот день во дворце проходил сборный концерт нескольких центровых групп и исполнителей. Рустам с Мариной решили сходить. Правда билеты достались на места не очень хорошие. Далековато от сцены. Но Рустам выпросил у Козлова мощный армейский бинокль, так что рассмотреть, что творится на сцене они смогли. Перед концертом он переживал за звук. Частенько в таких дворцах была отвратительная акустика, звук бил по ушам, и слов было не разобрать. Но нет, на этот раз всё оказалось более — менее прилично. Но главное, радовал состав музыкантов. Афиши обещали «Чайф», «Секрет», «Браво», «Наутилус-Помпилиус», Владимира Кузьмина. И ещё между «Браво» и «Нау» вклинилась какая-то Линда Хоггард – США, никому не известная.
Протиснувшись на свои дальние места, почти под потолком, Рустам с Мариной скинули летние куртки. На улице шёл дождь, и было прохладно, а здесь духота. Начался концерт с «Чайфа» — не очень ещё известной свердловской группы. Четыре песни, исполненные музыкантами Рустаму не понравились. Не нашёл он в них мелодики, тексты были с натяжечкой, да и голос у солиста — так себе. Следующим шёл «Секрет». Эту группу Рустам навсегда полюбил когда посмотрел. Замечательный фильм «Как стать звездой». Потом купил их первую пластинку.
В тот день исполнили они неизменную «Сару Бара Бу», «Именины у Крестины» и «Алису», а также две новых песни: «Ленинградское время» и «Домой».
«Браво» с Агузаровой тоже были выше всяких похвал. Стерхов в бинокль жадно рассматривал эту необыкновенную женщину. Ну и голос же у неё! Металась по сцене как заведённая. После четырёх песен сказала звонко в микрофон: «Устала Жанна». Села на край сцены, ножки свесив, сдёрнула с себя парик с длинной белой косой. Обана! А Рустам думал, это настоящие волосы. Марина бинокль у него вырывала, тоже ей Агузарова нравилась. Напоследок группа исполнила «Старый отель». Классная песня, под неё целоваться хорошо. И они целовались, чуть не упав со стульев.
Хорошее настроение подпортила американка. Вышла она с одной гитарой. Видимо, группу дорого из Америки было везти. Спела песню, вторую. Так себе. Народ жидко аплодировал. Певица через переводчика обратилась к залу с претензией, что, мол, в Америке её встречают бурей оваций, а здесь она этого не наблюдает. Спела ещё две песни, такие же никакие. Опять жидкие аплодисменты. Она ещё. Народ понял, что пока она не получит свои овации, со сцены не уберётся. Похлопали громче. Не поняла, давай ещё петь. Тут уже зрители не выдержали, стали во время песни свистеть и улюлюкать. Она это, видимо, приняла за долгожданные овации и продолжила выступление. Люди стали топать ногами, орать: «Убирайся, проваливай». Поднялся невообразимый шум. Она всё поёт. Наконец переводчик объяснил ей ситуацию, и она пробурчав, что не ожидала такого приёма, недовольно удалилась.
Вышел «Помпилиус». Музыканты долго подключались к аппаратуре, настраивались. Сразу видно, поют в живую. Группа была на гребне популярности, правда пик её уже миновал. Но всё равно, интерес вызывала огромный. Петь ещё не начали, а визг уже поднялся в зале неимоверный. А когда начали «Князь тишины», вообще барабанные перепонки стали не выдерживать у Рустама. Чего ж так орать? Лучше бы песню послушали. Марина с интересом рассматривала в бинокль Бутусова в галифе и узких лакированных сапогах. Солист, как всегда, стоял перед микрофоном чуть ли не по стойке «смирно», только ноги на ширине плеч. Другие тоже не дёргались. Имидж у группы был такой. После «Князя» — «Скованные одной цепью» и «Доктор твоего тела». Народ бесновался. Марина, обняв Рустама за плечи, прокричала ему в ухо:
— А что значит «Наутилус Помпилиус»?
Тут Рустам знаниями блеснул, напрягая в свою очередь голосовые связки:
— Это такой моллюск. В океане живёт. Когда опасность чувствует, раковину захлопывает так быстро и с такой силой, что тело своё не успевает иногда спрятать, и то, что за раковиной осталось, отрезает.
Марина, ошалевшая от шума, с трудом восприняла такую длинную фразу.
Тут группа запела «Я хочу быть с тобой», и народ потихоньку успокоился. Стали появляться по всему залу огоньки: кто зажигалкой чиркал, кто спичкой. Милиция забегала по залу: «Немедленно погасите, сейчас выведем вас». Кто-то не внял, и его, пьяного, уже тащили к выходу. Рустам подпевал, как и большинство сидящих вокруг. Марина слушала молча.
— Тебе нравится «Нау»? – спросил Стерхов, когда песня закончилась.
— Нравится, только не пойму почему. Поёт-то он так себе.
— А это тексты гениальные. Илья Кормильцев написал. Монстр – текстовик. К тому же на злобу дня. Через годик они уже не будут такие популярные.
Марина с интересом слушала Рустама. Ей нравилось, что он многое знал, обо всём имел своё мнение, и с толком объяснял. А Стерхову нравилось, что она внимательно его слушала, и вроде как с уважением. Не спорила.
А «Нау» запели тем временем песню, которую Рустам раньше не слышал.
Посмотри, как блестят
Бриллиантовые дороги.
Послушай, как хрустят
Бриллиантовые дороги.
Смотри, какие следы
Оставляют на них боги.
Чтоб идти вслед за ними нужны
Золотые ноги.
Чтоб вцепиться в стекло
Нужны алмазные когти.
Горят над нами, горят
Помрачая рассудок.
Бриллиантовые дороги
В тёмное время суток…
— Вещь, – восхищался Стерхов, впившись ушами в музыку. – Не зря пришли на концерт.
Закончив выступление, группа покинула сцену, не попрощавшись. Кроме песен ни одного звука не произнесли. И на бис, как всегда, не вышли.
Зато вышел мастодонт советской рок музыки, всеми горячо любимый Владимир Кузьмин. Порцию шума он сорвал не меньшую, чем предыдущие исполнители.
— Ну что, устали? – Кузьмин, в отличие от ребят из «Нау», общался с народом.
— Не – е – е — т!! – захлебнулась заведённая толпа.
— Петь будем?
— Да – а – а!!
— Тогда поехали. – и одну за другой выдал три совершенно новые песни. Положительно, концерт Рустаму понравился.
Домой ехали уставшие, но в хорошем настроении. На эскалаторе в метро целовались. Между прочим, очень удобное для этого место. Девушка становится на ступеньку выше парня – губы на одном уровне. Навстречу по эскалатору едут такие же парочки. В вагоне тоже целовались. В трамвае целовались, на улице. В постели уже сил не было…
ЁЁЁЁ
Когда он вышел из транса, времени на раздумья не оставалось. Он чувствовал приближение погони, которая была уже в полутора днях пути от них. Ему срочно нужно было сделать то, что показал ему Великий Оирши. Одному было не справиться. Жены и дети могли помочь, но если бы он стал объяснять им, что нужно делать, словами, они бы никак не успели. И тогда он, еще не совсем отошедший от транса, вновь закрыл глаза, вошёл в темноту, потянулся и коснулся головы своего старшего сына. Тот замер, перестав стучать в тамтам. Глаза его затуманились. Потом Тнапишти проделал то же самое с другими сыновьями и с женщинами. Теперь каждый знал, что делать.
Но прежде нужно было найти эти удивительные вещи, которые показал ему Оирши. Они были где-то недалеко. По команде Тнапишти его голодное, уставшее семейство поднялось и снова, продираясь сквозь заросли, отправилось в путь вдоль полноводной реки, берега которой поросли густым высоким камышом.
Через полдня, когда солнце уже заканчивало свою дневную жизнь, они вышли из леса. Взору их предстало удивительное, никогда раньше не виданное зрелище.
— Как может река так увеличиться? – спросила поражённая Джуду.
Остальные молчали, не в силах промолвить ни слова.
— Это не река, – ответил Тнапишти. – Это пристанище всех рек. Он был поражён и зачарован не меньше других. Они никогда не видели столько воды.
— Это небо под ногами, – сказала Кейсе, его любимая жена. – Мы теперь сможем ходить по небу.
А дети попытались напиться и не смогли, потому, что вода была горькая. Они поели кокосовых плодов, которые собрали по дороге, и легли спать, потому, что выбились из сил. Небо под ногами шумело и этот шум убаюкивал их.
— Скоро у нас будет много еды, – пообещал, засыпая, Тнапишти.
Когда солнце начало свою новую жизнь, он уже нашёл то место, которое показал ему Великий. Пришлось долго разгребать песок. Попадалось много человеческих костей. И наконец что-то красное показалось в белом песке. Красное и зелёное. Они вытаскивал из вырытой ямы наконечники стрел, топорища, ножи и ещё какие-то непонятные предметы. Они были не каменные. Жена и дети, по его команде, принялись камнями сдирать с них покрывавший их шершавый рыжий и зелёный налёт.
Полдня они занимались инструментами, затачивая их, приделывая к ним деревянные рукоятки взамен изгнившим.
— Ты великий шаман, – восхищалась им Кейсе. – Как ты узнал, что всё это закопано здесь?
Наконец Тнапишти обратился к своему семейству:
— Теперь у нас есть прекрасные ножи и топоры, – сказал он. – Вы знаете, что нужно делать. Займитесь каждый своим. И если мы не сделаем это до завтрашнего утра, нас может настичь смерть.
Старший и средний сыновья с жёнами отправились к берегам реки срезать камыш, а младший – в лесную чащу за пальмовыми листьями. С помощью большого лёгкого ножа, который, в отличии от каменного, был очень острым, он быстро справился с задачей, и вскоре вместе со своей женой, а также Джуду и Кейсе они принялись соскребать мякоть с толстых листьев, оголяя крепкие белые жилки. Скручивая их между собой, они получили сперва тонкие верёвочки, а потом, сплетая их, — толстые крепкие верёвки.
Убедившись, что всё происходит правильно, и женщины справляются, Тнапишти, взяв с собой сына, отправился в лес. Там они нашли несколько прямых ветвей, не слишком толстых, но крепких, и срубили их. Затем они срубили дерево и принялись отщипывать от его ствола широкие пластины.
Тем временем два старших сына с жёнами вернулись, нагруженные толстыми снопами тростника, оставили их и отправились за новыми вязанками.
Вернувшись из леса, Тнапишти с младшим сыном принялись перевязывать снопы тростника верёвками. Сперва Тнапишти рассёк один стебель вдоль, до половины, на четыре части. Между ними вставил целые стебли и стянул их петлёй. Вставляя всё новые и новые стебли, они с сыном сплели что-то вроде огромного тамтама, заострённого с одной стороны. Положив его одним краем на валявшийся рядом толстый ствол дерева, видимо, сваленного ветром, они стали притаптывать его.
Старшие сыновья принесли ещё тростника. Все работали очень слаженно, как будто то, чем они занимались впервые, было для них обычным повседневным занятием. К полудню лодка была готова.
— Что это, отец? – поинтересовался старший сын.
Теперь, когда заклинание проходило, неизбежно начинались вопросы. Их племя никогда не видело больших водоёмов. Мелкие речушки да озерца, где они брали воду, были редкостью. Поэтому строить лодки не было необходимости.
— Это наше спасение, – ответил Тнапишти. — Мы успели. Теперь они нас никогда не догонят.
Ничего не осталось от прежнего мира,
Словно его не бывало вовсе.
Выполнит время свою работу,
И всё, что случилось, забудут люди.
Но не могу я изгнать виденье
О том, как звёзды сошли на Землю,
О том, как море покрыло сушу
на всём пространстве, доступном мысли.
О том, как шёл из воды и пепла
Смертельный дождь без конца и края.
О том, как солнце сошло под землю
И воцарились ночь и холод.
А нас, спасаемых небесами,
Несло, несло и несло по морю.
ЁЁЁЁ
— Я хочу домой съездить.
Марина накрашивалась сидя за столом, перед маленьким зеркальцем,.
Рустам наблюдал за ней, развалившись с ногами на кровати Кефира. После работы и контрастного душа он был в приподнятом настроении. Ему доставляло большое удовольствие смотреть, как Марина занимается таким интимным делом – накладывает макияж – совсем не стесняясь его. В этом была маленькая прелесть. Подсознательная демонстрация близости и доверия. Это была его женщина. Она принадлежала ему. Он делила с ним кров и постель. И такие вот минуты личного времени.
— Я буду скучать.
— Ты очень будешь скучать?
— А ты надолго уедешь?
— Недели на три – на месяц.
— Ещё никто так не скучал. Никогда!
Марина оторвала довольные улыбающиеся глаза от зеркала и подарила Рустаму любящий взгляд.
— А что ты мне привезёшь?
— А что ты хочешь?
— А что у вас есть?
— Ягоды есть, грибы.
— О, грибы я люблю, привези мне грибов.
— Хорошо, котик. Маринованных или солёных?
— Я в них не разбираюсь, вези всяких.
— Я тебе привезу грибную икру.
— Икру? Они что, икру у вас мечут?
— Да нет. Это такое ассорти из перемолотых разных грибов. Ну увидишь. Вкусная.
— А когда едешь?
— Сегодня хочу попробовать билет купить. Поедешь со мной?
— Конечно.
Марина была родом из Коми АССР. Родители её, как успел узнать Рустам, жили в довольно глухом посёлке. А в Сыктывкаре, столице Коми, проживали две старшие сестры. И ещё был у неё брат, лет на двадцать старше. В тот день они отправились на ближайший Белорусский вокзал покупать билет на поезд Москва – Сыктывкар. И не купили, отстояв часовую очередь. Билетов, конечно, не было – лето. После вокзала сходили в зоопарк. Потом, страшно проголодавшиеся, они не пошли ни в кафе, ни в столовую, а накупили продуктов и принесли их уже под вечер в общежитие. Яйца, сосиски, хлеб, масло, чай, печенье и мармелад – такие простые вещи, но за годы жизни в общежитии уже отвык Рустам от того, что можно это всё купить и запросто приготовить. Была в комнате кастрюля, приобретённая года два назад в складчину, а сковородка сама приблудилась (взяли и забыли вернуть). Но всё это, оставленное когда-то невымытым, поросло чёрной плесенью в дальнем углу самодельных антресолей.
Теперь посуда была Рустамом извлечена и отмыта со стиральным порошком. И приготовлена была яичница, отварены сосиски. Со сладким чаем они ели свой нехитрый ужин с небывалым аппетитом. Не хватало одного – телевизора, чтобы получилась самая настоящая семья.
ЁЁЁЁ
На следующий день они всё же взяли билет до Сыктывкара, причём на поезд, который отходил через четыре часа. Марина помчалась в своё общежитие собирать вещи, а Рустама отправила за мини набором, который остался у него в комнате. Встретились за полчаса до отхода поезда на вокзале. Уложив вещи в купе и отдышавшись от беготни и нервотрёпки, которая всегда связана с отъездом, они стояли на перроне крепко обнявшись. Марина прижалась ухом к груди Рустама и слушала, как стучит его сердце. Дневная жара спадала. Рядом суетились отъезжающие и провожающие. Говорить ничего не хотелось. Хотелось так стоять и стоять вечно.
— О чём думаешь? – спросила Марина.
— Тоскую.
— О чём тоскуешь?
— Сам не пойму. Слишком всё хорошо.
Запылённое, давно не ремонтированное здание вокзала, потрескавшийся асфальт платформы, полустёртая белая линия на краю, промасленный гравий на бетонных шпалах – ничего не внушало оптимизма.
— А ты о чём думаешь?
— Слушаю твоё сердце.
— И что там у меня на сердце?
— Тук-тук, тук-тук.
— Точно, тук-тук.
— Ты не будешь со своими девочками встречаться, пока меня нет?
— А ты не будешь со своими мальчиками встречаться в Сыктывкаре?
— У меня там нет никого.
— А у меня здесь никого нет.
— Точно?
— Точнее не бывает.
Марина опять его обняла. «Товарищи провожающие, проверьте, не остались ли у вас проездные билеты и документы отъезжающих», — прозвучало объявление по вокзалу. Они рассмеялись.
— Заходите в вагон. Поезд отправляется, – пригласила проводница, безэмоциональная, как все проводницы Советского Союза.
— До свидания, товарищ провожающий.
— До свидания, товарищ отъезжающая. Возвращайся скорее. Дай телеграмму, я тебя встречу.
— А адрес? Адрес у тебя какой?
— Дубосековская, 9…
ГЛАВА 5
ЦЕЛОЧКА И ФЕСТИВАЛЬ МИРА
Сразу после начала движения соседи по купе – семейная пара старше среднего возраста и одинокий худощавый мужчина – стали переодеваться, переобуваться, вытряхивать из чемоданов и сумок предметы первой необходимости. Потом знакомились. Потом маленький купейный столик покрыли промасленная бумага с зажаренным куриным телом, целлофановые пакеты с пирожками, бутербродами и огурцами, бутылки с лимонадом и термос с горячим кофе. Марину, которая ничего не успела купить в дорогу, любезно пригласили к столу и накормили. Соседи попались нормальные. Во всяком случае, не предвиделось пьяных домогательств, не было визжащих детей, и не воняло грязными носками.
Часам к десяти, на подъезде к Ярославлю, Марина смогла полноправно расположиться на своей нижней полке. Устало растянулась она на разложенной постели, и в голову тут же полезли настырные мысли. Из них две главные, переплетаясь, не давали Марине покоя. Одна тревожная – в последнее время её преследуют тотальные неудачи в быту. Сперва их с Путро обворовали. И теперь ей не в чем будет ходить осенью. Особенно жалко новый гэдээровский плащ, такой модный, который родители купили с большой переплатой. Придётся снова обращаться к ним. У самой-то деньги откуда? «Бедные мои старенькие папа и мама, — думала Марина, — Они столько откладывали с пенсии, чтобы мне этот плащ купить. Как я им скажу, что мне опять ходить не в чем?»
Но главная проблема была в том, что у Марины не было больше жилья в Москве. Две последние недели она вплотную занималась его поисками, но так и не нашла никакого варианта. Все посёлки в районе Мытищ, которые они с Путро обошли, были плотно забиты дачниками. И о том, чтобы сдать на зиму комнату, никто пока не задумывался. Искать квартиру в Москве было делом ещё более трудным, и Марина даже не знала, как к этому подступиться. Что же будет, если она не найдёт жильё до осени? Надо было выходить замуж за Богатикова год назад. Ну и что, что страшненький, ну и что, что не любила. Зато жила бы сейчас москвичкой в двухкомнатной квартире.
Но тогда бы не встретила Рустама, – это уже вторая дума, постоянно жившая теперь в голове, — и не было бы той радости, которую она переживала в течении последних трёх недель. При мысли о Рустаме уходила на второй план тревога. Марина закрывала глаза и живо вспоминала его красивое смуглое лицо, ощущала ласковое прикосновение умелых рук. Сладкая волна прокатывалась по всему телу, и дыхание учащалось. Обняв подушку, она прижимала её к лицу и ласкала щекой.
Но после волны неги накатывала опять тревога. Похоже, она влюбилась. Да. Но чем ей это поможет в жизни? Стерхов такой же лимитчик, как и сама Марина. Её проблему с жильём он не решит (хотя жила же она у него в комнате последнюю неделю). И как он к ней относится? Может быть, она для него одна из многих, проходная. Тот случай с пастинором подтверждает это. Сейчас Рустаму с ней хорошо, и она всё для этого делает, так ей казалось. Но не бросит ли он её через месяц – другой? Расставание с любимым человеком уже было в её жизни, и это очень больно. И чем он будет заниматься в её отсутствие? Когда они расставались на вокзале, Рустам не выглядел особенно расстроенным. Ревность холодной змеёй вползала в душу. «Нет, не нужно о плохом», — одёргивала себя Марина. Ей так приятно думать о нём. Всё у них будет хорошо. Ведь до её возвращения, не потеряется же он совсем. Раз такие слова говорил, не охладеет к ней за две – три недели. А какие слова. Какие слова! Марина вспоминала и обнимала опять подушку, невольно стягивая её вниз, забываясь, где она, и что с соседних полок её прекрасно видно…
ЁЁЁЁ
— Здравствуй!
— Привет!
— Что нового?
— Она уехала.
— Скучаешь?
— Пока точно не знаю.
— Скоро будешь скучать.
— Ты так думаешь?
— Я уверен.
— Да, наверное. Она хорошая.
— Ты счастлив?
— Не знаю.
— А ты подумай?
— Мне хорошо.
— Отчего?
— Она уехала с мыслями обо мне. Она переживала, что мы расстаёмся. Это приятно. Я тоже переживал. Но в то же время, мне было легко. Отчего так?
— Ты, наверное, немного устал от неё.
— Возможно.
— Это быстро пройдёт. И ты тоже будешь скучать.
— Если честно, я уже скучаю.
— А что дальше?
— Я буду жить.
— А как?
— Хочу жить счастливо.
— Но ты же счастлив.
— Ты так считаешь?
— Конечно. Посмотри в себя и почувствуй. У тебя же сейчас самое лучшее время.
— Ты, наверное, прав. Но пока ты мне это не сказал, я об этом не задумывался.
— Так ты счастлив?
— Да.
— А что это значит?
— Я хочу сохранить это состояние как можно дольше.
— Оно может продлиться довольно долго.
— Правда?
— Может быть две недели, а может быть два или три месяца.
— Разве это долго?
— Для счастья – очень. Но оно может оборваться и в один момент.
— Зря ты мне это сказал. Я теперь буду переживать, как бы оно не закончилось слишком быстро.
— Вот видишь, оно уже и закончилось.
ЁЁЁЁ
Рустам немного проспал, проигнорировав надрывающийся будильник. Ещё пребывая в состоянии дрёмы, пошёл в санузел и в коридоре встретился с Крутовым, таким же заспанным, с панкующими элементами в причёске.
— Серж, долго мы ещё будем просыпаться в такую рань? Зачем ты меня втянул в эти трудовые будни?
— Не говори, Рустик, все нормальные студенты уже на каникулы разъехались, одни мы с тобой по общаге шарахаемся.
Общежитие, действительно, было пустым. Закончилась уже практика. А абитуриенты ещё не приехали. Никто не хлопал дверями, не топотал по коридорам, не кричал, не визжал и не включал на полную катушку музыку. На лестничных площадках не толпились курильщики. В учебной комнате …
— Стоп, а это кто? Не может быть.
В учебке, в сосредоточенной комковатой позе склонившись над конспектом, сидел парень в хлопчатобумажном спортивном костюме.
— Не могу поверить, Коля! Опомнись! – воскликнул Крутов. — Середина лета.
Коля Напряжённый – такова была кличка парня – виновато улыбнулся. Он был уникум. Никто в Маях не проводил столько времени за учёбой. Когда последние «совы», зевая, покидали учебную комнату, Коля задерживался ещё на полчаса. Первые «жаворонки» заставали его, склонённым над конспектами. Не важно, было ли начало семестра или середина, праздники или выходные, Коля, вернувшись из института в общежитие, или проснувшись, напряжённой походкой отправлялся в учебную комнату, зажав книжки и тетрадки под мышкой. Его не могли отвлечь женщины и футбол, хорошая погода и выпивка. При этом он перебивался с троек на четвёрки.
— Николай, немедленно покиньте учебку, – предложил Стерхов.
— Аэродинамику плохо усвоил, – пожаловался Коля.
— Мы тоже. Но мы же не издеваемся над собой.
Коля молчал.
— Ты же как прыщ на нашей больной совести.
Коля напряжённо улыбался.
— Ладно, Крутов, пойдём, бесполезно. Пусть гробит свою молодость.
Парни двинулись дальше по коридору. Положив мыло, щётки и зубную пасту на раковины, они прошли в туалет. В связи с отсутствием студентов, уборщица, видимо, решила, что нет необходимости утруждать себя ежедневным исполнением своих обязанностей. Полы покрывал слой пыли, в туалете изрядно пованивало. Справляя нужду, Стерхов почувствовал небольшой дискомфорт и смутную тревогу, которая, впрочем, не успела дойти до сознания. Быстро вернувшись в умывальную комнату, умывшись и почистив зубы, они с Крутовым организовали простейший завтрак у Рустама в комнате и побежали подметать улицы.
По дороге обсудили вопрос о том, стоит ли идти на грандиозный концерт, который скоро должен был состояться на стадионе в Лужниках. В Москву приезжали монстры мировой рок музыки: «Скорпионс» и «Бон Джови». И в одном с ними концерте будут участвовать чуть ли не все советские группешники. Концерт продлится весь день: с десяти утра до десяти вечера. Это должно быть нечто грандиознейшее. Поговорили, но так и не решили: пойдут, или нет. Побоялись, что билеты слишком уж дорогие (говорят чуть ли не полтинник) и уже все распроданы. Но после работы решили сходить в кино. На «Кин Дза Дзу», на которую Стерхов не попал в тот день, когда Цветкову и Путро обворовали.
По мере того, как студенты разъезжались на каникулы, мусора в студенческом городке становилось всё меньше, и Серёга с Рустамом управлялись со своими участками всё быстрее. Правда, у Крутова был только один участок, и самый лёгкий, поэтому, когда Стерхов вернулся в общежитие, Серёга, по обыкновению, уже спал. Не без труда растормошив друга, Рустам потащил его в душ, продемонстрировав там прелести контрастного обливания. Потом, пройдя через «Ледокол» (скоро закроется до осени), они отправились на Сокол, в кинотеатр «Ленинград», где теперь шёл фильм «Кин Дза Дза».
На улице со всех сторон: из проезжающих машин, из окон домов, из динамиков в паке доносилась чарующая ламбада. Подойдя к афишам перед кинотеатром, они схватились за животы и от смеха долго сидели на корточках, не могли встать. На одной из афиш высотой больше человеческого роста строгими буквами первоначально было написано название очередного фильма: «ЦЕПОЧКА». Но народ же любит хорошую шутку, особенно молодёжь. Буква П в названии фильма была слегка преобразована. Слева внизу краска была размазана и дорисована маленькая ножка. Получилась «Л». И теперь во весь рост, видное издалека, красовалось на афише интригующее название: «ЦЕЛОЧКА».
Хорошо гулять по городу с другом. Один Рустам так от души не смеялся бы. В прекрасном расположении духа они купили в кассе билеты и вошли в полутёмную прохладу зала. Людей было не много: будний день, дневной сеанс. Перед фильмом показали журнал «Фитиль». Устаревшие уже сюжеты, тем не менее, нравились Стерхову. Известные артисты прекрасно исполняли короткие роли сантехников, завскладов, бюрократов. Как всегда, один сюжет был игровой, один документальный. Наконец начался фильм, и Рустам с Серёгой погрузились в знакомые обоим песчаные пейзажи пустыни. Сам фильм оставил у них двойственное впечатление. С одной стороны все эти навороты с пипелацами, цагами и гравицапами показались им на гране плоской шутки. С другой – чувствовалось, что в фильме заложена какая-то более глубокая мысль, оставшаяся ими недопонятой. Фильм был снят режиссёром, видимо, талантливым, да и актёры прекрасные.
— Серёга, а кто режиссёр? – запоздало поинтересовался Стерхов, когда в зале зажёгся свет.
— Не знаю, я внимания не обратил.
Когда вышли из кинотеатра, взглянули на афишу. Оказывается, это была комедия. Режиссёр – Георгий Данелия. Стали вспоминать, что он ещё снял.
— «Мимино» он, по моему, снял. Да, точно, он. Он же грузин, любит про грузин снимать. Вот и здесь этого пацана воткнул.
— Классный фильм «Мимино». А ещё, кажется, «Афоня» — тоже его.
— Так это же центровой режиссёр.
— Да, он лажу снимать не станет. Значит, что-то мы не допёрли с тобой, Серёга.
— Ну а чем теперь будем заниматься?
— Давай по мороженному.
— Давай.
И они продолжили увлекательно бездельничать на улицах Москвы. А что ещё может быть лучше?
ЁЁЁЁ
Утро следующего дня заставило Рустама не на шутку встревожиться. В туалете, во время мочеиспускания, он почувствовал теперь уже конкретную резь. Припоминая вчерашнее и даже позавчерашнее утро, он с ужасом осознал, что у него вполне узнаваемо проявляется одно очень неприятное заболевание. Стерхов был мальчиком начитанным, и симптомы триппера знал по литературе хорошо. «Вот так так, — думал он. — Вот тебе и свободная любовь. Вот тебе и половая невоздержанность. Догулялся, Стерхов. Но не надо паниковать. Во-первых, ещё не все симптомы проявились. А во-вторых, если вовремя начать, болезнь быстро излечивается».
В течении дня он внимательно следил за своими ощущениями, но рези не появлялись. Это немного успокаивало. Но на следующее утро у Рустама не осталось никакого сомнения – он болен. В том самом месте, в точном соответствии с медицинской литературой, появилась капля гноя, а резь была ещё сильнее. В препаршивейшем настроении он отработал в тот день на участках. В голове крутились два вопроса. Первый: от кого? Второй: где находится кожно-венерологический диспансер?
По первому вопросу он довольно быстро определился – от Марины. Вообще говоря, под подозрением были все три его последние женщины. Но Наташу он почти сразу исключил. Не мог представить, что она, еще полгода назад бывшая девочкой, дошла до такой степени разврата, что подцепила уже где-то триппер. Хоть и сказала она ему при расставании, что у неё кто-то есть, Рустам в этом сомневался. А если и есть, то на тот момент, когда они расставались, она вряд ли была с ним в близости. Как раз в течении последнего месяца перед разрывом они с Наташей встречались особенно часто. А если не встречались на свиданиях, то он мог видеть её в «Весне», или же звонил и заставал дома. При таком режиме трудно было бы ей изменять Стерхову.
Что касается Татьяны, то в доверительных беседах (всегда так делал) он выспросил, сколько у неё было до него мужчин, и когда. По её рассказам, было их двое: некие Саша и Гоша. И были давно, более года назад. Однако Стерхов знал, что был ещё и Левчук (первый и не совсем удачный его сексуальный опыт), да и вообще, Татьяне в этом вопросе особенно доверять было нельзя. Но Женька Левчук сам был перед этим мальчиком. К тому же, с Татьяной он начал жить уже почти два месяца назад. Гонорея же, насколько знал Стерхов, до тех симптомов, которые он у себя наблюдал, развивается за две – три недели. Как раз то время, которое он провёл с Мариной. Плюс ко всему, аккуратные расспросы Цветковой показали, что мужиков — то у неё было полно. Во всяком случае, он успел узнать о троих, но никто из них не был у неё первым. Значит, как минимум, четыре. Один из них – недавно. И то, что она так легко Рустаму про них рассказывала, свидетельствовало, что для неё это нечто нормальное. Довольно развратная особа.
Значит – Марина, как это ни прискорбно. Очень паршивенькая складывалась ситуация. Не спешил себе Стерхов признаваться, но потянулся он к Марине всей душой. И дело даже не в том, что в сексе она великолепна, и лучше неё не было у Рустама женщины. С Мариной ему было хорошо не только в постели. Ему было хорошо с ней всегда. Вот и сейчас, зная о ней нечто неприятное, он всё-таки скучал, и хотел её поскорей увидеть. А ещё, до того, как узнал о своей болезни, всерьёз начал обдумывать он такую мысль, что неплохо было бы снять квартиру или комнату вместе и поселиться там вдвоём. Всё равно Марине нужно искать жильё. Почему не предложить такой вариант? А если всё хорошо пойдёт (впервые такое допустил), то и пожениться можно.
Но теперь Рустам не знал, что делать со всем этим. Одни чувства входили в противоречие с другими. Не хотелось, чтобы у любимой женщины, тем более у жены до тебя была куча мужиков. Невеста должна быть девственницей. Там, откуда он родом, это непреложное правило, за отступление от которого – смертельный позор. И тем более невозможно представить такое: мы полюбили друг друга, и она наградила меня триппером. Что же делать? Что? Жестко порвать с ней? Скорее всего.
Но вперёд нужно решить другую проблему: найти кожвендиспансер. А как это сделать? У друзей и знакомых не спросишь. Значит надо обратиться в горсправку. Точно.
Закончив работу, искупавшись, Стерхов одел чистое бельё. Наскоро пообедав, он добежал до ближайшей будки горсправки на Волоколамском шоссе, и заплатив сорок восемь копеек, узнал адрес диспансера, и как к нему проехать.
Через сорок пять минут, страшно стесняясь, он спрашивал в регистратуре районного КВД, как попасть на приём к врачу. Ему казалось, что все смотрят на него как на прокажённого и думают: «По каким же притонам ты шлялся, что оказался здесь?» Регистраторша потребовала паспорт, который Рустам, повинуясь интуиции, как раз с собой захватил. Внимательно его изучив, она стала заполнять карточку, переписывая туда паспортные данные. «Ну вот, теперь навсегда останусь в их базе», — недовольно подумал Стерхов.
— Работаете где? – вперившись в него взглядом поверх очков, строго спросила регистраторша.
— Учусь.
— Где?
— В Московском авиационном институте.
— Пятый кабинет.
Женщина протянула ему карточку и паспорт.
«И не вздумай убежать, — читалось в её взгляде. — Теперь-то мы тебя быстро найдём».
Заняв очередь в пятый кабинет, Рустам осмотрелся. В очереди, как ни странно, сидели нормальные люди, а не покрытые язвами бомжи и проститутки. Женщина лет тридцати, парочка — обоим лет под сорок, и мужчина совсем уже солидного возраста. Через полчаса Стерхов зашёл к врачу.
— Слушаю Вас. – произнесла молодая симпатичная женщина, довольно вежливая для врача, перед которой совсем уже неудобно было раскрывать свою подноготную.
— Беспокоят рези при мочеиспускании, – сконфуженно сформулировал Рустам. – А сегодня утром гной появился.
Врач записывала.
— Как давно беспокоят рези? – спросила она, не переставая писать.
— Третий день.
— В половой близости состояли последнее время?
— Состоял, – гордо признался Стерхов.
Оторвавшись от анкеты и набросав что-то на маленьком листке бумаги, женщина протянула листок Рустаму:
— Идите на мазок в одиннадцатый кабинет.
Перед одиннадцатым сидели в ожидании тоже вполне приличные люди.
Дождавшись своей очереди, Стерхов вошёл. За столом, уставленным колбочками, склянками и лотками со страшными металлическими инструментами (как для пыток), сидела женщина лет пятидесяти, такая же строгая, как регистраторша. Ознакомившись с записью на листке, она лаконично стала командовать голосом, не допускающим возражений:
— Расстегни ширинку. Вытащи член. Залупи. Мочился давно?
Стерхов безропотно повиновался. Взяв со стола металлическую узкую палочку она быстрым движением ввела её Рустаму в мочевой проток. Он сморщился от неприятных ощущений. Потом процедура повторилась.
— Выйди, подожди в коридоре.
Раздавленный и вспотевший Стерхов выполз в коридор и плюхнулся на кушетку. Очередь в кабинет пополнялась. Наконец-то подтянулись представители молодёжи: коренастый парень с долговязой кургузой подругой. Через минут двадцать очередной посетитель, выйдя из кабинета сообщил:
— Стерхову сказали зайти.
Трепеща перед приговором, Рустам робко зашёл.
У тебя гонорея, – не оставила сомнений строгая тётка. – Пройди в соседний кабинет, там с тобой побеседуют.
В соседнем кабинете находилась такая же строгая тётенька (их что, специально таких подбирают?).
— Расскажи-ка, с кем состоял в половой близости за последние два месяца, – потребовала она.
К вопросу Рустам оказался не готов, и поэтому, стал сперва выкладывать как есть. Рассказав почти всё про Татьяну, он вдруг спохватился, поняв, что заложил её по полной программе, и что к ней в КБ может придти какая-нибудь мерзкая бумага. Поэтому про Марину не сказал почти ничего, назвав лишь её имя, и в каком институте учится. Фамилию сказал, что не знает, где живёт, какой факультет и группа – тоже. По таким сведениям найти человека невозможно. Про Наташу вообще не упомянул.
В ответ врачиха стала его прессовать, чтобы он обязательно связался со своими женщинами и сообщил о своей болезни.
— Это уж всенепременно, – заверил её Рустам.
После окончания допроса он был отправлен сдавать на анализ кровь, после чего попал опять к врачу в пятый кабинет. Та быстро выписала ему рецепт на пенициллин.
— Купите упаковку и завтра принёсёте. А сейчас идите в процедурную в двенадцатый кабинет, там вам сделают укол.
Процедурная медсестра оказалась просто красавицей, как раз в его вкусе – голубоглазая блондинка. «И почему с такими девушками встречаешься при таких неподходящих обстоятельствах?» — с огорчением подумал Стерхов.
— Куда будете делать? – вяло поинтересовался он.
— В попу.
— Стоя или лёжа?
— Можно стоя, если не упадёшь.
«Этот разговор должен был состояться по другому поводу», — промелькнула мысль, пока он приспускал джинсы. Сестра ловко распаковывала одноразовый шприц, чему Стерхов не мог не порадоваться. Вспомнились многоразовые шприцы и иглы, разложенные на тряпке с ужасными жёлтыми разводами в ташкентском кожвендиспансере, куда он однажды приходил сдавать кровь, когда нужна была водительская справка. Тогда не покидала мысль, что ими брали кровь у всех сифилитиков города.
— Ай, – невольно вырвалось у него, когда медсестра стала вводить лекарство.
— Всё, беги, – молвила красавица в белом халате, под которым просвечивали коротенькие, до середины лодыжки, джинсы в обтяжку. – Завтра принеси шесть одноразовых шприцев по пять кубиков. С иголками.
— Будет исполнено.
Рустам поковылял к выходу. Выйдя на улицу, он облегчённо вздохнул. Одна проблема решалась. Лечение начато вовремя. Продлится оно не долго, как он понял. Через шесть дней (семь, с учётом выходных) он будет здоров. И всё же неприятно. Как теперь быть с Мариной? Что сказать при встрече? Как смотреть ей в глаза, разговаривать? Как целовать? Это были первые тучи, омрачившие их доселе безоблачные отношения.
ЁЁЁЁ
Ура! Свершилось. Серёга Крутов добился своего. Он более не мальчик. Рабочая хлопкопрядильной фабрики из подмосковного Реутова стала его первой женщиной. Её звали Жанна, и была она лет на пять старше Крутова. Серёга, куда тебя занесло? Всё происходило с такой скоростью, что он постоянно терял контроль над ситуацией. В тот день Крутова сняли с его участка и бросили на Волоколамку, в район троллейбусной остановки. Там уже третий день не выходил на работу дедушка — алкоголик. Когда Серёга приблизился, махая метлой, к остановке, на ней толпились несколько юношей. Видимо абитуриенты, приехавшие в МАИ узнать даты предстоящих экзаменов. Рядом с ними стояла девушка, которую Крутов сперва принял за подругу одного из этих юнцов, так как она оживлённо с ними беседовала. Однако вглядевшись, понял, что из возраста абитуриентской подруги девушка давно уже вышла. Подъехавший троллейбус втянул в себя ребят, а девушка осталась. Крутову нужно было освободить от мусора урну, стоящую на остановке, но при ней Серёга закомплексовал это делать и стал тщательно выметать тротуар, дожидаясь, когда она уедет. Но и следующий троллейбус её не заинтересовал. А заинтересовал её Крутов.
— Молодой человек, сколько время, не подскажите?
— Половина одиннадцатого.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Ответить Крутов должен был обязательно. Он почувствовал желание этой особы продолжить разговор.
— А трудно дворником работать?
— Это не работа, это хобби.
— Как интересно! А кем же Вы тогда работаете?
— Я учусь.
— Ой, как же сразу не догадалась. Вы, наверное, в МАИ учитесь?
— Так точно.
— А я тоже хочу сюда поступать. Вот приезжала узнать, когда экзамены.
Крутов с недоверием осмотрел девушку, хотя девушкой назвать её можно было уже с натяжкой. «Двадцать шесть — двадцать семь лет, – подумал он. – Страшна».
Действительно, можно было назвать случайную собеседницу Серёги страшной. Однако это впечатление скрашивалось на первых минутах беседы. На открытом и живом лице её жажда общения была прописана каждой чёрточкой. Во время разговора она широко и симпатично улыбалась. Приподнятые брови и глаза, в которых жило постоянное ожидание, выражали желание поскорей узнать, что же ей сейчас скажут. На шутки, даже неудачные, отзывалась она звонким смехом. «Одним словом, простая», – такое составил о ней мнение Крутов.
— Что это Вас потянуло в МАИ? – поинтересовался он. – Девушкам здесь сложно учиться.
— Да? Я вот как раз хотела, чтобы мне кто-нибудь рассказал. Поэтому и стою здесь, пытаюсь с ребятами познакомиться. Вы мне можете рассказать?
Крутов почувствовал струю.
— Я, конечно, могу, только, может быть, мы встретимся в более подходящем месте?
— С удовольствием. А где?
Серёга мысленно проклял район, в котором находился МАИ, и где не было ни одной приличной кафешки, только столовые и забегаловки. И тут он вспомнил, что недавно в «Ледоколе», на третьем этаже открылось какое-то кафе. Рискованно, конечно, было приглашать девушку в незнакомое место, но ничего лучшего он не придумал.
— Мне сейчас нужно доработать. Давайте встретимся через полтора часа перед входом в главный корпус. Потом пойдём в кафе посидим.
— Главный корпус — это где приёмная комиссия?
— Да.
— А что же я буду делать эти полтора часа?
— А Вы сходите, здесь рядом есть Пищевой институт. Узнайте, может быть лучше туда поступить, – с иронией посоветовал Крутов.
— Правда? Как хорошо! А где это?
— Вон через дорогу его корпус стоит. Там спросите, где приёмная комиссия. Как зовут-то тебя?
— Жанна.
— А меня Сергей.
— Договорились, Серёжа. Спасибо.
И Жанна пошла через дорогу, плавно покачивая полными бёдрами.
«Чокнутая, — подумал Крутов, выгребая мусор из урны, — кто же за месяц до экзаменов решает, в какой институт поступить. Как я с ней буду жить?» Последняя мысль пронеслась у него в голове нахально – самостоятельно.
ЁЁЁЁ
Новое кафе в «Ледоколе» оказалось на поверку шведским столом. Заплатив на входе два рубля за человека, можно было набрать еды сколько захочешь. Крутов раскошелился. Обстановка была не намного уютнее , чем в столовой, а меню не намного богаче. «Блин, не то, конечно», — сконфузившись подумал Серёга. Но Жанна не выказала никакого разочарования. Спокойно устроилась за столиком, заказала блинчики с мясом, кофе, мороженное, которое здесь всё же было, и радостно осматривалась, пока Крутов бегал за всем этим. Потом Серёга минут десять типа рассказывал про учёбу в МАИ. Потом Жанна мягко и заботливо сказала:
— Кушай, Серёжа, кушай. Ты же после работы, проголодался.
Серёге это понравилось. И вообще, за то непродолжительное время, что он был знаком с Жанной, он начал проникаться к ней симпатией. Прервав свой правдивый рассказ, он навалился на вторую порцию блинчиков, поскольку, действительно, был голоден.
— Нравятся блинчики? – поинтересовалась Жанна.
— Да так, ничего.
— А я их лучше готовлю. Ты вообще из еды что любишь?
Этот простой вопрос заставил Крутова задуматься. Четыре года студенческой жизни отучили его фантазировать о еде, которая была за пределами столовских меню.
— Ну, котлеты люблю, настоящие, домашние. Картошку жареную. – Неуверенно стал вспоминать он.
— Курочку жареную любишь?
— Люблю.
— А сладкое: торты, пирожные?
— Люблю, – Крутов заулыбался.
— Тогда поехали ко мне домой, я там тебе это всё приготовлю.
Сергей чуть не поперхнулся от неожиданности. Процесс пошёл слишком уж быстро. А главное, ситуацией полностью овладела Жанна. Это было непривычно и оттого стало настораживать Крутова. Эта простая девушка сделала ему такое же простое предложение. Но несмотря на всю простоту, от него практически невозможно было отказаться. В самом деле, тем, что пригласил её в это, так называемое кафе, Серёга выдал свои намерения. Но до последнего момента он ещё мог передумать и повернуть ситуацию, если бы девушка не вызвала у него никакого желания. Иллюзия выбора была за ним. А Жанна сделала встречный ход, и теперь ему ничего больше не оставалось: назвался груздём – полезай в кузов.
Так Серёга Крутов, проведя последние минуты своей девственности (или как там это называется?) в электричке, следующей с Курского вокзала, оказался в подмосковном городе Реутов, в общежитии хлопкопрядильной фабрики, где у Жанны была своя отдельная комната. Дабы до конца уже не оказаться ведомым, он ещё в электричке провёл подготовительный этап, а сразу по прибытии, без лишних слов и ужимок, они разделись и легли в постель.
Чувствуя, что на этот раз всё уже должно произойти до конца, Серёга страшно нервничал, и поэтому у него сперва ничего не получалось. Особого желания Жанна у него не вызывала, поэтому он пытался вызвать в памяти кадры из просмотренного недавно в общаге порнографического фильма. При этом постоянно возвращался к своему члену и убеждался, что тот, скотина, всё так же безжизненно висит. Это был позор. Как из него выбираться, Серёга не знал. И тут всё так же мягко и ненавязчиво инициативой опять завладела Жанна.
— Ой, Серёжа, извини пожалуйста, я забыла, что мне надо в душ сходить. Я быстро. Я чайник включу, ты завари пока чай. Ладно?
Она одела халат, взяла что-то из вещей, и вышла, предусмотрительно закрыв дверь на ключ. Серёга расслабился. Не сразу, но он сообразил, что она как бы взяла вину за его неудачу на себя. Встал, походил по комнате. Когда закипела вода, насыпал в заварной чайник, стоящий на столе, заварки, заварил чай. Посидел три минуты. Налил себе чая, отхлебнул, обжигаясь. Расправил получше постель, нырнул под одеяло. Погружённый полностью в свою проблему, он особенно не обратил внимания на интерьер комнаты и на те вещи, которые в ней находились. Общежитие как общежитие. Сколько он уже их повидал. Только мягких игрушек больше, чем обычно. Скоро вернулась Жанна.
— Ну как ты тут, не замёрз?
На этот раз она не спешила раздеваться. В халате присела на край кровати, стала гладить его твёрдую мускулистую грудь. Затем, забравшись верхом на его коленки, стала целовать. Большие тяжёлые груди, оттягивая халат, легли ему пониже живота. Это Сергея возбудило. Он больше не был так напряжён и ни о чём не думал. Мягко, но уверенно Жанна приспустила с него трусы и рвущийся реабилитировать себя виновник недавнего конфуза погрузился в теплоту её губ. Сергей застонал, всё ещё не смея до конца расслабиться. Женщина ласкала его член долго и умело, пока он наконец не почувствовал, что может кончить. Тогда нехотя освободился он от этой чудесной неги и, уложив её на кровать, стал проделывать с ней то же самое.
В тот вечер он овладел ей четыре раза и почувствовал себя монстром.
И ещё оказалось, что она действительно классно готовит…
ЁЁЁЁ
Приехав в Сыктывкар, Марина окунулась в теплоту домашней обстановки. Понятие «дом» у неё было раздвоено. Родилась она в посёлке Зимний Усть-Куломского района Коми АССР и до окончания восьмого класса прожила там с мамой, папой и бабушкой. Потом переехала в Сыктывкар к сестре Галине, потому, что в посёлке школа была только восьмилетняя, а девочка хотела учиться и поступить в институт. Два года жила в двухкомнатной квартире с сестрой, её вторым мужем и дочкой от первого брака. При этом, конечно, принимала активное участие в воспитании племянницы, которую очень любила. Поэтому квартиру сестры считала своим домом, также как и старенькую избу родителей. Туда и направилась с вокзала. Поскольку сообщить, что приезжает она не успела, на вокзале её никто не встречал, и она заявилась сюрпризом.
— Марина приехала! – радостно завизжала племянница Саша, открывшая дверь.
Вся семья высыпалась встречать столичную гостью. Марина была затискана в объятьях, зацелована, а потом счастливая вытаскивала подарки, закупленные в Москве заблаговременно.
Первую неделю, погружённая в суету радостных встреч, она наносила визиты родственникам и подругам. Потом поехала к родителям, оставив на сестёр проблему с приобретением билета на обратную дорогу.
На этот раз не состоялась встреча, которую она так боялась и так ждала одновременно. Артём Берёзин – её беда и любовь, её проклятье и ярчайшее воспоминание. Парень из их школы, учившийся на год старше. Первый хулиган района. Виновник той аварии, в которой Марина чуть не лишилась жизни. Её первый мужчина. Пока она училась в Москве первые два курса, он сидел в тюрьме за угон машины. Когда год назад она приехала летом на каникулы, он только что освободившийся, нашёл её и, — никуда было не деваться, ничего не поделать, — почти насильно овладел в этой самой Галиной квартире, как бы в доказав, что она всё ещё принадлежит ему. И она делала вид, что сопротивляется, даже кричала, а самой этого хотелось. Сейчас же, как ей сказали, он был в армии. Забрали ещё в прошлом году. Слава богу! Минули на этот раз её эти мучения — агония кролика перед удавом.
В селе тишь и благодать. Родители, как всегда, несказанно рады. Мама, бедненькая, постарела. А бабушка совсем плохая, не встаёт уже. Марину закормили домашними разносолами. Знакомые с детства рыбные пироги, окрошка, оладьи, сочни, пирожки с черёмухой и черникой, компоты и кисели – за какую-то неделю девушка округлилась. Не забыла Марина про обещанные Рустаму грибы и грибную икру, отложила сразу несколько баночек. С подзабытым уже кайфом парилась она в бане, купалась в холодной Вычегде, наведывалась к родственникам и подругам раннего детства, тем что не разъехались.
И всё время тихо и ласково вспоминала Рустама. Скоро Галя позвонила на поселковую почту и сообщила, что билет на самолёт взяли, и через полторы недели Марине улетать. Записав дату и номер рейса, она решила позвонить Рустаму. Очень ей хотелось, чтобы он её в аэропорту встретил. До жути хотелось. Прилетает она в Шереметьево, а он с цветами стоит, ищет её глазами в толпе. Классно! Заказала переговоры, оплатила, чтобы телеграммой его оповестили. Хорошо, что, уезжая, адрес записала.
ЁЁЁЁ
Всё же они попали на рок-концерт с громким название «Фестиваль Мира». Накануне, в субботу Крутов со Стерховым лениво валялись на кроватях в триста двадцать второй. С ними был и Гай Подольян, не поехавший на каникулы домой в Баку, потому что накалилась в последнее время там обстановка: обострились отношения между азербайджанцами и армянами.
Крутов в красках рассказывал как он вчера стал мужчиной, когда в дверь вломились двое незнакомых ребят и стали предлагать билеты.
— Всего по сорок пять, парни. Концерт длится двенадцать часов. Там будут все. Не пожалеете. Событие грандиозное. – уговаривали фарцовщики.
Раз уж такое дело, раз не нужно даже свои зады отрывать от кровати, а билеты сами пришли, парни согласились.
На следующий день, в воскресенье в лом было рано вставать, и они к десяти часам на концерт не попали. Да не очень и стремились. Подъехали к двенадцати. Ещё на дальних подступах к стадиону в Лужниках, на станции «Спортивная» стали предлагать билеты. Причём по сорок рублей. Гай распереживался. По мере приближения к стадиону билеты всё дешевели. На подходе их уже можно было взять по тридцать пять. Гай чуть не плакал. На червонец их обули каждого. Оказалось, к тому же, что им достались билеты без мест, не на трибуны, а на поле. Подольян совсем расстроился, а Серёге с Рустамом даже понравилось. Здесь можно было стоять, ходить, сидеть и даже лежать. На беговых дорожках были расставлены столики, с которых шла торговля выпечкой и напитками. Ребята тут же этим воспользовались. Правда пришлось отстоять в очереди – народу было полно. Газон стадиона предусмотрительно был покрыт искусственным покрытием, чтобы его не затоптали, не забросали окурками и мусором.
На сцене, установленной на краю поля, на месте ворот, какая-то неведомая команда «Стулья» с надрывом терзала инструменты. Обычно, если в концерте участвуют две группы, первой, на подогреве, выступает менее известная. На фестивале должны были выступить групп двадцать. Соответственно известность тех, кто открывал концерт приближалась к нулю, если не была отрицательной величиной. Пожалев, что так рано пришли, друзья растянулись на жёсткой искусственной траве. Народ бродил вокруг толпами, переступая их расслабленные тела. Стерхов порадовался, что одел старенькие футболку и джинсы, а не парадно-выходной костюм. Во время выступлений слышно друг друга было плохо: аппаратура использовалась мощная. Зато между выступлениями отдельных команд были промежутки по полчаса, пока музыканты подключали и настраивали инструменты. Можно было поболтать.
Где-то часам к трём начали появляться более или менее популярные команды. Сперва «Чёрный кофе», потом «Ария» со своим «Волей и разумом», наконец и Бригада «С». Гарика Сукачёва, как оказалось, никто из троих не любил, а на этот раз он вообще вызывал омерзение, поскольку вёл себя безобразно, визжал и хрипел как зарезанный, изображал рвоту, расстёгивал штаны и тряс своей мотней. Но хорошая у него в группе была духовая часть: трубы, саксофон. Играли в живую, как и все на фестивале.
После Бригады «С» выступила довольно приятная американская команда «Sinderelle». Солистом там такой красивый парень с хорошим голосом. Рустаму их композиция «Long cоld winter» очень нравилась. Потом «Парк Горького» лабал – русские ребята, которые поехали Америку покорять, как и многие тогда. Пели они поэтому на английском. Неплохо пели. В «Ровеснике» писали, что их вещь «This is my generation» до четвёртого места в американском хит-параде поднималась, и что это лучшее, чего советские гастрабайтеры добились за границей.
Среди мировых знаменитостей, выступавших в тот день в Лужниках, был и Оззи Осборн – бывший лидер знаменитейшей в своё время группы «Black Sabbat». Группа давно уже распалась, и он выступал в сопровождении нового состава музыкантов. Время шло уже к семи часам вечера. Парни проголодались и порядком устали от визга истеричной толпы и грохота многокилловатной аппаратуры, хотя от сцены они пока ещё находились на приличном расстоянии. Близко подходить не решались, потому что перед сценой была давка.
Пока готовился к выступлению Осборн, пошёл дождь. На поле повырастали редкие грибы зонтиков, но у большинства фанатствующих зрителей зонтов не было. Дождь усиливался, подул ветерок. Стремясь укрыться, народ стал отдирать от газона искусственное покрытие и залазить под него. Сперва в нескольких местах группами молодые люди забились под приподнятые широкие ленты и сидели там, выглядывая как суслики из нор. Организаторы фестиваля почувствовали тревогу. Видимо жёстким условием администрации стадиона была неприкосновенность дорогущщего футбольного газона. Сперва вышел какой-то неизвестный тип и стал призывать молодёжь немедленно выйти из нор и вернуться под хладные струи дождя. Это возымело обратный эффект. Народ самоорганизовался. Послышались командующие окрики: «Сойдите с этой полосы, мы её полностью поднимем». И подняли. Потом другую, третью. Теперь уже сотни человек стояли, держа искусственное покрытие над головами. Организаторы перешли на истерику. Уже два человека кричали что-то в микрофон.
Серёга, Рустам и Гай забрались тоже под один из навесов. Порядком промокшие и замёрзшие, они теперь ещё и вымазались в грязи. Гай всегда сомневался, что на концертах, фестивалях и спектаклях можно получать удовольствие. То ли дело дома. Включишь альбом любимой группы. Колоночки АС90 повернёшь на себя. Сядешь перед стереосистемой в удобном кресле…. или нет, ляжешь на диван. Семечек тарелку на живот поставишь. И балдеешь. А здесь: холод, грязь, визг, грохот. Уши уже не слышат, ноги не стоят. Сколько они времени здесь? Ё-маё, почти семь часов.
Этими мыслями Гай активно делился с друзьями. Те, в общем, соглашались. Одно держало их на стадионе: «Скорпы». Это же легенда. Это супер. Все вместе сегодняшние группы не стоили их одних. Но до «Скорпов» нужно было ещё Осборна прослушать. А он всё никак не выходил. Вышел зато какой-то толстяк килограмм ста пятидесяти и стал опять грозным голосом втулять, что пока покрытие не опустят, концерт продолжаться не будет. Стерхову он показался смутно знакомым.
— Ба! Серёга, смотри, это же Стас Намин!
— Точно. Ёлки, разжирел-то как.
Угрозы Намина тоже не возымели действия. И только когда дождь потихоньку прекратился, народ стал выползать из своего укрытия. Тут и Оззи появился на сцене. Заиграли музыканты. Стерхов был не особо знаком с группой «Black Sabbat», но увидев Осборна, он понял, что это к лучшему. На плакатах группы этот человек выглядел красиво и устрашающе. Сейчас же по сцене маленькими старческими шажками бегал неуклюжий человек с приличным круглым животиком и короткими ножками. Живот он почему-то не спрятал под широкой одеждой, а напротив, подчеркнул, надев обтягивающие, как будто резиновые, штаны и такую же обтягивающую футболку. Длинные чёрные волосы, длинные волосатые руки. Обезьяна обезьяной. И музыка – ни уму ни сердцу. Зато с остервенением размолотил о сцену две гитары. Ну когда же «Scorpions»?
Наконец Осборн закончил свои хрипы. Парни решили, что «Скорпов» нужно смотреть с близкого расстояния, и стали подбираться поближе. Тут они заметили, что от сцены организованным порядком отходит огромная толпа фанатов в футболках с символикой «Black sabbat» — в основном кости и черепа. Многие из них были в коротких шортах, вырезанных из джинсов и в кирзовых сапогах. Среди них Рустам увидел даже негра, который вопил что-то на чистом русском языке. Взамен отходящей к сцене прихлынула друга толпа – фанаты «Скорпов», в которой и оказались парни. Эти были со всевозможными скорпионами во всех местах. Плотность толпы была высокой даже когда музыканты ещё не вышли на сцену. Когда же они появились, она ещё возросла. Когда начали петь – давление усилилось, и стало трудно шевелиться.
Начали с «Believe in Love». Какой всё-таки шикарный голос у Клауса Майне. В живую выводил чисто и мощно. А сам — метр с кепкой. Начало песни, как всегда у «Скорпов», — спокойное, затяжное. Потом как дали гитары. Уши едва выдерживали, а внутренности вибрировали, входя в резонанс с динамиками. Насквозь пронизывал звук, доводил до экстаза. Удивительно: никаких клавиш у группы не было, никаких синтезаторов. Только гитары и барабаны. А какое богатство звука, насыщенность. А мелодика какая! Потом прекрасную песню, правда затёртую уже исполнили – «Still loving you». Потом «Нoliday». Один за другим выдавали шедевры. Стадион подпевал на английском. Знали «Скорпов» в СССР и любили.
Эти музыканты инструменты о сцену не калечили. Зато барабанщик бросил в толпу три комплекта палочек, чем вызвал локальные потасовки. Между песнями слышно было, как визжали у самой сцены. Стоящих в первых рядах толпа размазывала по ограждению. Парням тоже трудно стало дышать. Наконец и «Скорпионс» закончили петь и раскланялись. Волна фанатов отхлынула от сцены, и в ней, как щепки, барахтались Гай, Серёга и Рустам.
— Гай! – успел крикнуть Крутов и протянул растерянному Подольяну руку. Держась друг за друга, парни с трудом выбрались из плотного ядра толпы. Стерхов же потерялся. Минут десять он бродил в полумраке стадиона лишь частично освещаемого прожекторами, прежде чем нашёл друзей. Все были измочаленные и клочковатые.
— Чуваки, нужно валить, – предложил Рустам. – Когда весь стадион на выход попрётся, представляете что будет?
— «Бон Джови» не будем смотреть что ли?
— Ну и что, «Бон Джови»? Тоже мне, центровая команда. Я вообще не понимаю, почему их последними поставили. «Скорпы» — вот кто здесь главный.
Решили так: подойти поближе к выходу и смотреть оттуда. Как только начнётся массовое движение на выход, — выбегать со стадиона. И на «Бон Джови» отметятся, и в самую толпу не попадут. Но от выхода музыкантов было видно плохо. Да и устали уже порядком. Поэтому после двух композиций покинули рок-фестиваль.
На выходе со стадиона полно было ментов. Стояли дружными рядами. Была здесь и обязательная для таких мероприятий конная милиция. Рустаму очень нравились эти элегантные всадники. Против них не попрёшь. Красиво, солидно, действенно.
Парни редко посещали стадионы, поэтому для них явилось неприятной неожиданностью, что ближайшая станция метро «Спортивная» была закрыта. А если не на метро, то как доехать в нужную точку Москвы? Это было совершенно неизвестно, и они растерялись. Курсировали какие-то автобусы, но куда они едут, никто не знал. Поэтому решили до следующей станции пёхом добираться. Спросили у милиционеров, и те сказали, что ближайшая после «Спортивной» «Фрунзенская» тоже закрыта. Показали в одну сторону – там «Студенческая», в другую – там «Ленинский проспект». До обоих примерно одинаково. Ну что ж, «Студенческая», так «Студенческая». У студентов ноги молодые. И что им стоит после десяти часов стояния ещё два – три километра протопать. Ерунда.
Однако когда добрались до общежития, эти самые ноги гудели как опоры высоковольтной линии электропередач. Хотелось их отстегнуть и поместить в холодную воду. И вообще, страшно устали. В голове стоял гул – последствие принятых на барабанные перепонки децибелов. Одежда вся в грязи, руки и физиономии – тоже. Зато они побывали на «Фестивале Мира». Видели живых «Скорпов» и ещё многих. Те, кто не смог, будут потом завидовать. Но сейчас спать. Только рожу ополоснуть. Даже ужин подождёт до завтра. «Что? Вахтёрша говорит, что телеграмма мне?» — Стерхов устало завернул к почтовому ящику. «Дубосековская, 9…вызывается на телефонные переговоры…Усть — Куломский район…» Завтра, завтра… А теперь спать.
ЁЁЁЁ
Жизнь на Майро развивалась настолько успешно, что появился разум, а чуть больше пятидесяти тысяч лет назад наука и технология майронов достигли уровня, при котором стали возможными полёты к ближайшим звёздам.
В это время на планете разразилась гражданская война. Нелепо и трагично. Казалось что, майроны давно уже прошли все этапы развития, при которых возможны войны. Их цивилизация переболела всеми детскими болезнями. Планета находилась под единым управлением, на ней отсутствовали государства, классы, религии, всё то, что является источником конфликтов. Но это была война на новом витке развития.
К тому времени долгие годы на планете действовала программа генетического улучшения: у майронов рождались дети, чьи интеллектуальные и физические способности намного превосходили родительские. Это было страшной ошибкой и привело к тому, что вид майронов биологически разделился надвое: старый и новый, улучшенный. Представители последнего вместе с новыми способностями, к сожалению, приобрели генетическое презрение к своим отсталым родителям. Когда их количество достигло определённого уровня, они потребовали власти, а получив её, не захотели больше терпеть присутствия «недоразвитых» сородичей на планете.
Так разразилась война, в результате которой, старое поколение майронов было почти полностью уничтожено. Удалось спастись только нескольким тысячам, которые покинули Майро на гигантском корабле, построенном когда-то для первой межзвёздной экспедиции. И этот корабль устремился к Солнцу. Почему к Солнцу? Ещё до войны майроны отправили к четырём ближайшим от Лаланды звёздам одновременно по три аппарата, пилотируемых псевдоразумными управляющими системами. Среди этих четырёх было и Солнце. Более двухсот лет потребовалось аппаратам, отправленным в его сторону, чтобы добраться до цели. Велика же была радость майронов, когда от их посланцев пришла информация о наличии около Солнца довольно обширной планетной системы. И в полный восторг пришли они, когда выяснилось, что три из десяти планет по размерам и условиям весьма похожи на Майро. Поэтому-то в критический момент, спасаясь от гибели, майроны направились к Солнцу в надежде, что там возможно будет начать новую жизнь.
Надо сказать, что организмы майронов гораздо более подходят для дальних космических путешествий, чем человеческие. Прежде всего, из-за высокой гравитации, которая почти в сто раз больше чем на Земле и из-за высокого давления, они гораздо прочнее. Это позволяет майронам выдерживать огромные перегрузки при разгоне до высоких скоростей, необходимых, чтобы межзвёздные перелёты не длились вечно. Как известно, для физически крепкого здорового человека перегрузка 9 -10 g является предельной, и он может выдерживать её лишь секунды. Однако и при разгоне с такой перегрузкой, чтобы достичь, к примеру, половины скорости света потребуется больше трёх лет. А ведь после долгого разгона нужно так же долго тормозить. Однако затруднительно представить, что люди смогут путешествовать даже при 2g. Ясно, что со своими хрупкими телами они будут телюпаться между звёздами целые поколения, даже когда земные технологии будут способны создавать двигатели, обеспечивающие приличный разгон. У майронов длительность перелёта ограничивалась только возможностью техники. Ко времени бегства с родной планеты она достигла такого уровня, что перелёт занял всего четверть столетия.
Итак, около двенадцати тысяч лет назад, майроны благополучно достигли Солнечной системы на огромном корабле, включающем в себя в том числе и заводы по производству всего, что могло понадобиться для жизни на чужих планетах. Они высадились на Юпитере.
ЁЁЁЁ
Отделение связи, куда необходимо было явиться для переговоров, находилось на Волоколамском шоссе, недалеко от МАИ. С утра Стерхов нервничал, переживал и всё пытался заранее, в уме построить разговор. У него это не получалось, потому что он никак не мог решить для себя главного: как теперь относиться к Марине. Так и не определившись, он вошёл на переговорный пункт, показал телеграмму и сел на скамейку ждать. Почти ровно в одиннадцать оператор объявила: Усть – Кулом – шестая кабина.
Рустам проследовал в кабинку и плотно закрыл дверь. Взял трубку. Десять секунд тишины.
— Говорите, – строго разрешил женский голос в трубке.
— Алло.
— Здравствуй, котик.
— Привет, – ответил Рустам нейтральным голосом, сдерживая волнение.
— Как дела?
Пауза.
— Алло.
— Да дела так себе, Марина.
— Что случилось? – Цветкова заволновалась.
— Тут, понимаешь, такое дело… Заболел я кое-чем.
— Что с тобой, Рустам?
— Короче говоря, обнаружили у меня одно заболевание…
— Какое заболевание? – Марина всё больше впадала в панику.
— Ну, короче… гонорея у меня.
На другом конце провода повисла долгая пауза.
— Ты что там трахался без меня? – теперь с Рустамом разговаривали уже как со злейшим врагом.
— Нет, дорогая, это ты с кем-то трахалась, – Стерхов тоже дал волю накопившимся эмоциям. — Это от тебя я заразился. Вот так вот.
Пауза висела ещё дольше. Марина отстранилась от трубки, даже дыхания слышно не было.
— С тех пор, как мы с тобой познакомились, у меня никого не было, – наконец выдавила она.
— Точно? – Голос Рустама стал металлическим.
— Правда. – Цветкова заплакала в трубку. – Ты мне не веришь?
— Ладно, успокойся.
— Ты злишься на меня? – упавшим голосом спросила Марина.
«Злишься…» — взбеленился Рустам про себя. Вслух, однако, не сказал ничего. Он мог наговорить кучу неприятных слов, но сдерживался, в глубине души понимая, что в общем-то Марина не особо перед ним виновата, если действительно не изменяла ему.
— Что ты молчишь?
Рустам вздохнул в трубку.
— Я очень соскучилась по тебе, – начала топить Марина лёд его души.
Стерхов молчал.
— Ну что ты молчишь? Ты совсем по мне не скучаешь?
«Вот наглючка, — подумал Рустам, — ещё я же должен её успокаивать».
— Скучаю, – после долгой паузы наконец произнёс он. – Ладно, об этом потом поговорим. Ты сейчас займись срочно лечением, поняла? Найди, где там у вас кожно-венерический диспансер, и сходи туда. А то это болезнь такая – женщинам бесплодием грозит…
— Ты меня встретишь? Я через неделю прилетаю, – оборвала его тираду Марина.
— Встречу, – опять не без раздумья сказал Рустам. — Какого числа?
Марина сообщила ему дату, номер рейса, и в какой аэропорт прибывает самолёт.
— Хорошо, встречу, конечно.
К концу разговора Стерхов всё больше смягчался. Завершить его в жёстком тоне он не мог. Поэтому стал расспрашивать, как у неё там дела, да как отдыхает. Марина схватившись за эту тему, принялась описывать прелести сельской местности. К тому моменту, когда истекли оплаченные десять минут, она, казалось, полностью восстановила бодрость духа и хорошее настроение. Заранее попрощавшись, она ещё продолжала что-то рассказывать, когда разговор оборвался на полуслове. После этого, не выходя их кабинки, повернувшись спиной к стеклянной двери, она тихо и горько разрыдалась.
Ну что же это такое? Ну что же? После затянувшейся череды неудач теперь ещё и это. Она же потеряет его. Потеряет! Как он вообще пришёл на переговоры? Беспокойства по поводу болезни у неё в тот момент не было, вернее, оно было где-то на третьем плане. Посидев так минуты три, Марина взяла себя в руки, встрепенулась, утёрла слёзы. Знакомые работники почты уже что-то заметили. Сейчас начнутся расспросы. Взглянув на себя в зеркальце пудреницы, поправив волосы, она вышла.
Стерхов вывалился из отделения связи потный и измученный. Необходимую жесткость разговора удалось выдержать. Когда Марина заплакала, Рустаму даже стало её жалко. Но в то же время, похоже, она не придала особого значения ситуации, в которой они оказались. Расстроилась скорее из за того, что не услышала ласковых слов. Не в первый уже раз Рустама задело, что к вещам, которые казались ему серьёзными, заставляли переживать, Марина относилась легко, вернее легкомысленно. Разговор повернула так, будто ничего не произошло. А с другой стороны, что же ей было делать? Стучать себя трубкой по лбу? Чувства его раздвоились. Вместе с омерзением по поводу болезни, которое неприятно шевелилось в душе, он испытывал и довольно уже сильную тоску по этой девушке, особенно когда вспоминал лучшие их минуты, проведённые за месяц знакомства.
Погруженный в мысли, Стерхов шёл сам не зная куда. Наконец он очнулся перед кафе «Весна». Пока голова была занята мыслями, желудок взял на себя управление и привёл его к ближайшему пункту питания. «Ну что ж, зайдём», — решился Рустам после минутного переминания с ноги на ногу. И первым, кого увидел, войдя в кафе, была Наташа…
ГЛАВА 6
ОТ ВИНТА, ИЛИ «МАЛЬЧИК, КОТОРЫЙ УМЕЛ ЛЕТАТЬ»
По мере того, как лето подходило к середине, время уже не тянулось так тягуче – счастливо. Дни проходили быстрее, ночи становились менее волшебными. Где-то на дне души закопошилось предчувствие промозглой осенней серости. Чем прекрасна весна с её лужами и грязью? Да тем, что после неё – лето. И пока оно не наступило, можно блаженствовать, кайфовать – впереди три чудных тёплых месяца. Когда же планета своими оборотами, словно диск на электросчётчике, начинает отсчитывать летние дни, волей — неволей напрягаешься: куда вы бежите? Стойте, не так быстро. В июне день переходит с прибыли на убыль, и это первое напоминание о зиме, начало зимнего цикла. А ты всё бегаешь, погружённый в свои мелкие делишки. Как, уже июль? А в августе кончается купальный сезон. И первые листья падают на землю. Это в школе летние каникулы казались вечностью.
Вечером, накануне того дня, когда Марина должна была вернуться, Рустам отправился покупать цветы к Соколу. Он всё ещё не решил, как дальше выстраивать с ней отношения. Если заявиться с цветами в аэропорт, это будет выражением любви и полного прощения. Не подходит, пока ещё рано. В ситуации надо разобраться, серьёзно поговорить. Не купить цветы совсем – продемонстрировать ей полное безразличие. Тоже не годится. Не безразлична она ему, совсем наоборот. Поэтому решил так: цветы купить, но в аэропорт не брать. Оставить в комнате. Типа компромиссное решение. Тем более, что неудобно в транспорте их таскать: стоишь как дурак с букетом, все на тебя глазеют.
Купил пышный букет хризантем, принёс в общежитие, поставил в двухлитровую банку. Комната сразу преобразилась. Прибрался. Рубашку заранее выгладил. С Крутовым договорился, чтобы тот один его участок на себя взял следующим утром. Иначе не успеть, — самолёт прибывает в восемь пятьдесят.
На следующий день встал в пять часов. Быстро подмёл участок. В семь выдвинулся. Ехать предстояло в Шереметьево. Аэровокзал недалеко от МАИ, но чтобы на автобус там сесть, нужно предлинную очередь отстоять. Особенно летом.
Пока комфортабельный Икарус вёз его в аэропорт, Рустам мыслям волю дал. И они потекли вот о чём. Осталось ему учиться чуть больше полугода. Последние месяцы студенчества. А дальше – взрослая, самостоятельная жизнь. Работа. Семья потом. Стандартный, избитый путь. Если окинуть взглядом прошедшую жизнь, что в ней собственно было? Ничего особенного. В основном плыл по течению.
Школа. Положено было учиться – учился. Хорошо учился. Все силы на учёбу тратил. Всегда был формальным лидером: председатель совета отряда, член комитета комсомола, комсорг школы. Об этой части биографии остались самые неприятные воспоминания. Три раза начинал заниматься спортом и бросал ничего не добившись. Бездарно пропустил несколько лет, когда можно было вовсю заниматься любовью. Чего-то ждал.
В институте, здесь в Москве, жизнь, конечно, поинтересней была. Но тоже, в основном, все силы учёба забирала. Особо ярких событий и не припомнить. Только на старших курсах было у него два – три интересных романа. Занялся одно время бальными танцами. Нравилось, а главное, получалось. Потом партнёрша захотела перейти к более опытному, а Рустам обиделся, бросил. Но основная причина была в его потребности во всём найти практичную сторону. А в бальных танцах он её не нашёл. Какой в них практический толк? А просто так чем-то наслаждаться долго он не умел. По этой, в основном, причине, не стал он и бороться за свою группу. Думал, — игрушки всё это. Всё равно, закончит институт, уедет, пойдёт на завод работать. Какая там группа? А чтобы из этой колеи выбиться: школа — институт — завод — пенсия, фантазии не хватало, а главное – смелости. Личности не хватало. По течению…
Но сейчас, вот этим чудным летом он вдруг почувствовал себя старше и мудрее, что ли. Как будто щёлкнут переключатель, и перешёл он на уровень выше. Повзрослел. Многое предстало перед ним в ином свете. Исчезла былая беззаботность по поводу будущего. И стало небезразлично, как проходит его сегодняшний день, каждый день. Боже, как серо и обыденно! Захотелось что-то предпринять, как-то перевернуть свою жизнь, наполнить её чувствами, переживаниями, смыслом. Но как? Что нужно сделать? Что поменять? Невозможно было понять. Ни к чему он не стремился особенному, кроме завязшего в зубах: окончить институт, получше устроиться на работу… Никаких глобальных целей перед собой разглядеть не мог. Правильно сказал недавно ему Погорелов: «Ты же в воздухе висишь». Обидно, а правда.
Один только шаг он видел предпринять и уже почти принял такое решение. Предложить Марине пожить вместе. Найти жильё и уйти из общаги. И досмаковать, выпить до дна этот кубок, эту зарождающуюся любовь. Каким бы сладким или горьким не было его содержимое. Он чувствовал, что это не простой проходной романчик, что будет это событием в его жизни, чем бы всё ни закончилось. А то, что это вне законного брака, в тайне от родителей, — это даже лучше, это придаёт остроту. К тому же, общага до чёртиков надоела. Ну и, пожалуй, главное — хотелось ему быть с Мариной. Впервые почувствовал Рустам такую близость к женщине, что потянуло создать пресловутый домашний очаг, пускай и временный.
И ещё кое на что сильно надеялся Стерхов: что Марина успела пролечиться у себя в Усть – Куломе. Привыкшее к ярким сексуальным переживаниям молодое тело его изнывало от трёхнедельного воздержания.
Автобус подъехал к аэропорту аккуратно к прибытию самолёта. Рустам даже не успел перекусить в буфете, как планировал. Зашёл и почти сразу услышал как объявляют рейс из Сыктывкара. Раньше Стерхов в Шереметьево никогда не был. Но думал, что это самый крутой аэропорт в Советском Союзе. Однако Шереметьево 1 не производил такого впечатления. Домодедово, откуда летали самолёты на Ташкент, покрупнее был. Правда здесь почище, посолиднее.
Через двадцать минут в разношёрстной толпе пассажиров Марина в новом чёрном плаще, нагруженная двумя тяжёлыми сумками, вошла с лётного поля в здание аэровокзала. Рустам подошёл к ней неторопливым шагом неубедительно улыбаясь.
— Привет.
— Привет… Без цветов, – с нескрываемым сожалением произнесла Марина. Вырвалось.
Стерхов пропустил эту реплику мимо ушей.
— Давай сумки. Как долетела?
— Долетела хорошо. Дай хоть поцелую.
Они чмокнулись в щёки.
— Ну как ты тут?
— Нормально.
Начинать серьёзный разговор на ходу не хотелось. Запас же стандартных, ничего не значащих фраз иссякал.
— Я вижу у тебя плащ новый? Классно выглядишь в нём.
— Да, бедные родители. Опять им пришлось раскошелиться на свою непутёвую дочку. У нас там прохладно было, я его и одела. Здесь сейчас запарюсь.
— Ну что, пойдём на автобус?
— Как поедем?
— До аэровокзала.
Они прошли через здание и вышли на площадь перед аэропортом. Здесь, как всегда, стояла хвостатая очередь. Пристроились в конце. Рустам поставил сумки на асфальт.
— Тяжёлые сумочки? Там грибочки тебе.
— Спасибо.
Рустам был рад видеть её. Но груз невыясненных отношений не давал ему проявить эту радость. Марина тоже с замиранием сердца ждала серьёзного разговора. И он начался. Отвернувшись от очереди, Стерхов тихим голосом спросил:
— Ты ходила… в лечебное учреждение?
— Нет.
— Почему?
Он очень удивился. По его понятиям, она должна была в ту же минуту, как узнала о болезни, ринуться в диспансер.
— О чём ты говоришь? Там у нас райцентр рядом, где это всё находится. Все друг друга знают. В нашем селе врач живёт из этой поликлиники, куда нужно было обращаться. Она с моей мамой в хороших отношениях. Тут же стало бы всё известно.
Стерхов недовольно сжал губы. Она как будто была и не особо встревожена.
— От кого у тебя это?
— Давай не будем здесь. Приедем, я всё объясню.
Напряжение возрастало. Хорошо, что они всё -же смогли втиснуться в первый подошедший автобус. А то бы им предстояло ещё полчаса этого мучительного предразговора.
В автобусе ехали почти не разговаривая. Марина сняла плащ, оголила красивые женственные руки, которые тут же стали проситься, чтобы Рустам их погладил. Положив голову ему на плёчё, она сделала вид, что заснула. Он тоже воспользовался тягучим сонным забытьём, чтобы отвлечься от мыслей. Поля, разъезды и перелески безразлично текли за окном. День был пасмурный, под стать настроению.
Ещё когда ехал в аэропорт, Стерхов узнал, что автобус идёт по Ленинградскому шоссе мимо «Войковской». Поэтому на обратном пути там и вышли, не доезжая до аэровокзала. Уже хорошо знакомым Марине путём добрались на шестом трамвае до студенческого городка. Не как хозяйка входила она на этот раз в комнату, а как робкая гостья. Но здесь была обрадована. На столе белыми солнышками светились хризантемы. Большой букет. Повернулась, бросилась к нему, обняла.
— Ждал! Спасибо.
За эти всплески чувств Рустам готов был простить ей многое. Но ситуацию нужно было разрешить до конца.
— Садись. Давай поговорим.
Марина с замиранием сердца села на кровать, устало сложив руки на коленях.
— Ну так от кого у тебя это?
Необходимость отвечать на этот вопрос заставила Марину снова встать и отвернуться от Рустама.
— От одного…
— А кто он такой, как его найти?
— Зачем?
Рустам и сам не знал, зачем его искать. Но потребность расставить всё по местам заставляла его задавать эти тяжёлые вопросы.
— Ну как… хотя бы надо сообщить ему.
— Я не знаю, как его найти.
— Ты что с ним мало знакома?
— Я с ним вообще не знакома.
Вот тебе раз! На Стерхова гора обрушилась. Валялась пьяная? Её использовали? Тут же вспомнилась блядская репутация Ольги Камастры. Неужели и она такая? Знал, что не ангел, но не до такой же степени.
Как бы почувствовав, в каком направлении движутся его мысли, Марина принялась торопливо пояснять.
— Ты не подумай, Рустам … Я не… Он меня просто…просто… изнасиловал, – произнесла, сбиваясь.
Кровь прихлынула к её лицу. Она напряглась, не в силах больше ничего сказать.
Как реагировать Рустам не знал. Совсем растерялся. Марина так же стояла к нему спиной. Он подошёл к ней сзади и положил руки на плечи.
— Как изнасиловал? Где?
— Два раза. На улице, рядом с общежитием.
— И никто не помог?
— Нет. Их трое было. Двое держали. Я кричала, но ни одна сволочь не откликнулась. Мужички… Правда поздно было.
— Ну а ты в милицию заявляла?
— Нет.
— Почему?
— А что толку? Его бы всё равно не нашли. А меня бы измучили…
Повинуясь неудержимому порыву жалости, Рустам обнял её. Долго сдерживаемые слёзы струями потекли из глаз Марины. Она судорожно схватила его ладонь и прижала к губам. Этот пронзительный жест второй раз уже выворачивал его душу наизнанку.
— Мариночка. Мариночка. Прости меня.
— За что? Это я должна у тебя прощения просить.
— Прости меня. Давай забудем. Давай квартиру вместе снимем и там поселимся.
Девушка проглотила слёзы. Вопросительно повернулась к Рустаму.
— Это что… предложение?
Он всё же удержался и не произнёс наверно ожидаемое ей «да».
— Давай пока просто поживём вместе. Посмотрим, что получится. Как ты к этому относишься?
Цветкова опять отвернулась, чтобы он не видел её лица.
— Ты хорошо подумал?
— Я… долго думал.
— Считаешь, что это нужно?
— Я хочу быть с тобой.
Марина не спешила давать ответ. Несмотря на встречное желание, женская интуиция что-то подозрительно была не спокойна. Или это последствие тяжёлого разговора? Стресс. Она просто устала.
— Да, я тоже хочу быть с тобой. Я, конечно, согласна.
— Вот и хорошо. Сейчас ты искупаешься, отдохнёшь. Я пока схожу на обед чего-нибудь куплю.
— Не надо, я тебе гостинцев привезла.
— Ещё лучше. А потом мы с тобой сходим в диспансер, хорошо?
ЁЁЁЁ
Они приехали в КВД уже под конец дня. Стерхов так торопил, что у Марины не было никаких шансов отложить эту поездку на следующий день, прикрываясь усталостью. Пройдя те же этапы, что и Рустам десять дней назад: регистратуру и пятый кабинет, Цветкова была отправлена на анализ в другую лабораторию – в женскую. Через полчаса она вышла оттуда с сенсационным результатом: заболевание у неё не обнаружено.
Как это? Как это? Стерхов не воспринял это сообщение всерьёз. Это ведь от неё он заразился. А она вдруг здорова. Враки. Не говорит Марина правду, изворачивается. Или дома всё же пролечилась. Впрочем, у неё дополнительно взяли ещё какой-то анализ, который точно должен показать. Но ждать результата нужно неделю. А пока лечение не назначили. Стерхов был озадачен. Он немного даже стал не доверять Марине, засомневался. Хотя всякое возможно. Может быть женщине труднее диагноз поставить. Но главное, что его не устраивало – c Мариной он не сможет спать ещё как минимум долгую неделю, пока точно не скажут, что здорова. Вот проблема.
Так началась их семейная жизнь, скомкано и непонятно. Впрочем это была не единственная проблема. Рустам сильно переживал за Марину, за то, что с ней случилось, и о чём она вынуждена была ему рассказать. Не давали покоя мысли о том, как бы этих подонков найти. В фантазиях рисовались картины страшной мести. За такое надо кастрировать, был убеждён Стерхов. И в то же время, он сомневался, а было ли это на самом деле. Не придумала ли Марина всё, чтобы оправдаться? Такой уж он был недоверчивый. Правда, девушке он свои мысли не выдавал. Она тоже переживала ситуацию болезненно, но внешне была спокойна, держала себя в руках. Это ещё больше вводило Рустама в сомнения.
Кроме всего, раз решили жить вместе, встала проблема с жильём. До конца лета оставалось ещё полтора месяца, и их Марина могла совершенно спокойно прожить у Рустама, в общежитии шестого факультета. Все соседи Стерхова разъехались до осени. Но за это время им во что бы то ни стало нужно было жильё найти. И они принялись искать.
У Марины был двухнедельный неудачный опыт в этом деле. С Инной они обошли все прилегающие к Мытищам дачные посёлки. Безрезультатно. В надежде, что кто-нибудь сможет что-то подсказать или предложить, прошла она и по своим знакомым, жившим в Москве. Тоже без успеха. Оставался ещё один путь – расклеить объявления. Но для этого нужен был телефон.
В 1989 году страна называлась ещё Советским Союзом. И в этой стране не было и не могло быть риэлторских фирм, как и газет, которые принимали объявления о съёме жилья. Обо всём этом люди и понятия не имели. Это была ещё социалистическая страна со своей особой организацией жизни. И даже расклейка объявлений, не санкционированных государственным органом — горсправкой, могла повлечь за собой неприятности. Однако объявления «Сниму жильё» висели на каждом углу, на каждой остановке. Но телефон, нужен был телефон.
Пришлось Стерхову, собрав всё своё обаяние, идти по очереди к троим вахтёршам, дежурившим сутки через двое в общежитии, с просьбой дать разрешение номер телефона вахты указать в объявлениях, чтобы два часа в день, с пяти до семи, люди могли по нему звонить, и чтобы вахтёрши информацию записывали. Одна из них – Зинаида Степановна — согласилась без возражений. У Стерхова с ней были хорошие отношения. Другая — Елена Петровна — бесформенная, как мешок с яблоками, поворчала, но тоже согласилась. Третья, худощавая редковолосая Алсу Шмидтовна поставила условие: чтобы Рустам эти два часа за неё на вахте сидел. Ей, видите ли, нужно внука из детского сада забирать. Лады.
Написали они с Мариной пятьдесят объявлений: «Молодая семья (без детей) снимет жильё». Взял Стерхов канцелярский клей и пошёл под покровом ночи их расклеивать. Боялся сперва очень, что какой-нибудь милиционер его увидит и задержит. Поэтому долго выжидал около каждого угла, чтобы людей поблизости не было. Перепачкался клеем с ног до головы, но объявления расклеил в районе метро Войковская и Сокол. В общежитие вернулся поздно, около двенадцати часов.
А Марина — как приятно — ждала его с приготовленным ужином. Сделала салат из помидоров и огурцов. Картошку отварила, а чтобы не остыла, кастрюлю в постель под одеяло поставила. Стерхов баночку салаки открыл. Не хватало только вина на столе, и они решили, что на следующий день устроят небольшой праздник – купят бутылочку и приготовят шикарный ужин.
Всё шло замечательно. Оба были счастливы. Вот только неизвестно, была ли Марина здорова. И поэтому в постели Рустам, изнывая от желания, мог её только целовать, да и то, решили, что в губы не стоит. На презервативы они не надеялись. Не любили это устройство: неудобное и рвалось часто. После утомительных без продолжения лобзаний, чтобы снять возбуждение, Стерхов включил радиоприёмник и настроил его на зыбкую волну Би – Би – Си. Из-за хрипа и свиста советских радиоглушителей прорывался к ним текст Александра Солженицына из книги «Архипелаг Гулаг», эпопея «Красное колесо»…
ЁЁЁЁ
Серёга Крутов теперь каждый день после работы куда-то исчезал. И возвращался либо ночью, либо утром, опаздывая на работу. Занятый тоже своими любовными проблемами, Рустам стал терять друга из вида. Пару раз, разбуженный какой-то вознёй под раскрытыми настежь окнами, он наблюдал как Крутов входил в здание через окно первого этажа, – общежитие в половину первого ночи закрывалось.
Стерхов догадывался, что Серёга пропадает в Реутове, да тот и не скрывал. Пересекаясь на границе своих дворницких участков, они делились друг с другом новостями из личной жизни, которая кипела теперь у обоих. Крутов рассказывал о том, какая его Жанна прекрасная повариха, какая она классная и опытная в постели и интересная в общении, неординарная. Честно признавался, впрочем не сокрушаясь, что страшненькая. Но кое о чём умалчивал. Выяснилось, что есть у его подруги дочь, которая на лето отправлена к дедушке с бабушкой в деревню.
Стерхов же проявлял неподдельный интерес к первой женщине своего друга и просил поскорее познакомить. Сам же, в свою очередь, повествовал, что задумали они с Мариной снять квартиру и поселиться вместе, и что теперь этим занимаются. Про другую проблему свою, естественно, тоже не рассказывал. Так, пообщавшись минут десять, они разбегались до следующего дня. В общежитии уже не встречались, хотя жили в соседних комнатах. Серёга, заканчивая работу раньше, отсыпался часа три – четыре, потом мчался встречать свою Жанну на проходной хлопкопрядильной фабрики. Или же встречался с ней в Москве, когда они задумывали поход в кино, или на какую-нибудь выставку.
Стерхов, отработав и отдохнув, сидел теперь по два часа на телефоне рядом с вахтёршей, или вместо неё, а по вечерам расклеивал объявления. Это стало давать первые результаты. Начались звонки, хотя и весьма редкие. Иной день никто и не звонил. Другой раз заламывали такую цену — двести рублей за месяц, что обсуждать не имело смысла. Они с Мариной так решили – не больше ста рублей. На каждого, значит, по пятьдесят. Это ещё можно было выдержать студентам. Стерхов работал, Марине родители помогали. Наконец поступило и приемлемое по цене предложение. Одна бабулька в подмосковном Долгопрудном сдавала комнату в трёхкомнатной квартире. Просила восемьдесят рублей. Дорого для комнаты, но была надежда сторговаться на месте. Поехали.
Первое, что не понравилось – дорога. Часа полтора добирались на перекладных. Далеко. Ну пусть, когда маршруты отработают, час будет. Так это от МАИ. А Марине ведь ещё в Мытищи добираться. Потом встретила их бабка довольно неприятная на вид. И сразу с претензиями, что по телефону Рустам с её ценой не согласился. Мол она и так дёшево просит. Ну и комната оказалась без мебели. Вообще.
— Ах, так вам ещё и мебель надо? – возмутилась хозяйка. – У меня мебели нет.
А в двух других комнатах видно, что не протолкнуться: всё из пустующей вынесено. Ну кто так жильё сдаёт?
Уехали разочарованные. По дороге обсуждали. Хотя и сбавила хозяйка в конце цену до семидесяти рублей, решили не подписываться на этот вариант. С такой мымрой в одной квартире жить не хотелось: заклюёт. Да и в любом случае, мебели-то нет. И взять её негде. Отпадает. Марина сильно расстроилась. Она на этот вариант надеялась. Время шло, и жить ей скоро станет негде. Рустам подбадривал её как мог. Предложил обойти деревни, которые были в районе МАИ, на северо-западе Подмосковья. Вспомнил, между прочим, что друг Левчука и Кефира, Денис Лапшин, с самого начала учёбы снимает комнату в деревне Опали ха, что в получасе езды от студгородка на электричке. Да ещё на метро Сокол есть посёлок с одноимённым названием, где частные дома. Можно туда сходить. Решили попробовать.
ЁЁЁЁ
Проучившись три года в МАИ, Стерхов, к своему стыду, довольно плохо изучил его окрестности. Знал он, что есть такой посёлок Сокол рядом с метро, но не бывал там. И когда они с Мариной пришли в это прекрасное место, он был удивлён и зачарован. В центральной, можно сказать, части города, среди громадных сталинских многоэтажен – монстров расположился такой тихий красивый задумчивый уголок. Москвы как будто не было. Москва осталась за воротами. А здесь деревня. Но какая уютная. Утопающие в зелени садов красивые разнообразные домики радовали глаз. Русская изба – сруб и сказочный терем соседствовали со строгим аккуратным коттеджем. А чуть поодаль – белокаменный домик с плоскими крышами и арками. Улицы необычные, изогнутые, просторные и уютные одновременно. Марина с Рустамом прошли по улице Врубеля, свернули на улицу Верещагина. Увидели детскую площадку. Деревянная резная беседка, качели для детей. Полно мамаш с колясками. Напротив беседки — два старых дома, на них флюгера. На одном петух, на другом кот. Крутятся.
— Хорошо как, – улыбалась Марина. – Вот бы здесь поселиться.
Стерхов молча разделил чувства подруги.
— Только вряд ли что-то получится. Здесь, наверное, многие хотят жильё снять.
— Здесь, наверное, жильё не сдают.
— Давай попробуем.
Они ещё прошли по посёлку, высматривая во дворах хозяев. Ломиться в дома было неудобно. Подошли к аккуратному белому домику с остроконечными крышами, в палисаднике которого возилась с цветами женщина.
— Извините пожалуйста, Вы, случайно, комнату не сдаёте? Здравствуйте. – вежливо обратился Стерхов к хозяйке.
— Здравствуйте. Нет, не сдаём.
Женщина повернулась к ним лицом, и они её тут же узнали. Рустам немного потерялся. А Марина все-таки задала ещё один вопрос.
— А не подскажете, может кто-нибудь из Ваших соседей сдаёт?
— Вы знаете, вот через три дома, — она показала зажатой в руке тяпкой вдоль по улице, — стоит такой дом … зелёный. Попробуйте там спросить.
— Спасибо большое.
Молодые люди двинулись в указанном направлении.
— Ты узнал её? – зашушукала Марина, как только они немного отошли.
— Узнал. Это лиса Алиса.
— Точно. Она здесь живёт, да?
— Не знаю, может быть садовником работает.
— Слушай, я вот вспоминаю, что она, кажется, жена Ролана Бокова.
— Вспоминаешь? На свадьбе, что ли была?
— Нет, я про них передачу видела. Она как в «Буратине» Алису сыграла, так больше нигде и не снималась.
— Не может быть, я её ещё в одном фильме видел. Кстати, да, она там тоже с Быковым была. Слушай, но так она же на целую голову его выше. Неужели жена?
— Точно говорю.
— Так значит Ролан Быков здесь живёт?
Тут они подошли к зелёному дому. Во дворе никого не было. Рустам толкнул калитку – открыта. Робко зашли во двор – нет ли собаки? Поднявшись по ступенькам сеней, позвонили. Через минуты две из окошка веранды выглянул пожилой седовласый мужчина очень интеллигентного вида.
— Вам кого? – строго спросил он.
— Извините пожалуйста. Нам сказали, что вы комнату сдаёте. Нам с женой, — Рустам обнял Марину за плечи, — очень нужно жильё. В институте общежитие не дают.
Увидев молодую симпатичную пару, мужчина смягчился. Открыл дверь.
— Да нет, ребята. А кто вам сказал?
— А вот… — «лиса Алиса» чуть не вырвалось у Рустама, — женщина через три дома от Вас.
— Которая лису Алису играла, — уточнила простая Марина.
— Да нет, нет, она ошиблась, — улыбнулся мужчина. – Это я комнату ремонтировал, думал сын с невесткой жить ко мне переедут. А так нет, не сдаю.
— Да? Ну извините, – разочарованно произнёс Стерхов. – Скажите, а может быть кто другой здесь сдаёт?
— Не знаю, ребята. Ничем помочь не могу.
— Скажите, а та женщина – она жена Ролана Быкова? – не выдержала любопытная Цветкова.
— Да.
— Значит он здесь живёт?
— Да, живёт, – улыбаясь отвечал интеллигентный старик.
— Ну извините, – Рустам потянул назойливую подругу за руку.
— Ничего. Удачи вам.
— Спасибо.
Они ещё около часа побродили по посёлку, обойдя его вдоль и поперёк. Здесь была своя школа, клуб, магазин. Ничего для себя они не нашли, но и просто погулять в этом месте было приятно.
ЁЁЁЁ
Марина вернулась из КВД, куда она ездила одна, всё с тем же результатом – она здорова. Однако сообщила, что на всякий случай ей всё же назначили лечение. Подозрительно, ой как подозрительно. Зачем лечение, если здорова? А с другой стороны, начали его терзать смутные догадки. И Стерхов не выдержал. Когда Цветкова уехала к своей тётке, он быстро собрался и отправился в диспансер. Благо, и он и Марина лечились у одного врача. Заняв и дождавшись своей очереди, он зашёл к этой симпатичной женщине, предварительно выучив её имя и отчество, написанные на дверной табличке.
— Слушаю Вас, – всё с той же вежливостью произнесла она.
— Вы знаете, доктор, у меня вопрос не по поводу меня, – замялся Стерхов. – Я уже у Вас пролечился, может помните?
— Так что Вас беспокоит?
— Понимаете, у Вас сейчас лечится Цветкова Марина эээ Николаевна. Она говорит, что здорова, что у неё с самого начала ничего не обнаружили, а лечение для подстраховки назначили. Я хотел бы узнать, так ли это.
— Мы такую информацию не даём. Она конфиденциальна.
— Понимаете, Маргарита Павловна, это моя невеста. И мне очень важно знать, действительно ли она здорова была. Это, можно сказать, решает наше будущее. Вы же, кажется, видели нас вдвоём здесь. Не припомните? Да и в истории болезни, наверное, написано. Стерхов моя фамилия. Я же не прошу информацию, что она больна. Я прошу сообщить, если она здорова.
— Молодой человек, в данном случае Вы не муж ей, так? Поэтому я ничего не могу сообщить Вам о ней. Есть врачебная тайна. Вот если вы придёте вместе…
Стерхов вздохнул.
— Да получится, что я ей не доверяю. Ну ладно, извините, – сказал он разочарованно, встал и направился к двери.
— Погодите, — задержала его Маргарита Павловна, листая историю болезни, — как Вы говорите Ваша фамилия?
— Стерхов Рустам.
— Да, действительно, результаты анализов отрицательные.
— А разве такое бывает? У меня … Я болел, а она не заразилась.
— Бывает. Не в ста процентах случаев заражение происходит.
— А зачем же тогда лечение назначили.
— Чтобы полностью исключить. Анализы тоже не всегда показывают.
— Спасибо Вам большое.
Стерхов с облегчением вышел из кабинета. Так что же это значит? Не Марина его заразила, а он её мог, но зараза к ней не пристала. Получается, он перед ней виноват. А вот от кого ..?
Приехав домой, Рустам сразу достал с антресолей старый дипломат, где у него хранились письма и документы, и извлёк из него давешнее письмо Татьяны. Два раза перечитал. Всё стало на свои места. Так вот кто виновник. Шлюха, паскуда. И не предупредила. Всё полунамёки. И ещё надеется, что всё у них будет нормально. Гадина. Ну раз уж так вышло, предупредить хотя бы могла.
Но зато Марина полностью реабилитирована. От этой мысли сразу Рустаму стало хорошо. Камень с души упал. Так надо ей сказать. Или не надо? Или сказать? Бес его знает. Лучше…
В ту ночь он любил Марину как перед смертью.
ЁЁЁЁ
А между тем заканчивался июль. В самом начале августа у Стерхова был день рождения, первый, который предстояло встретить вне дома (хотя, где наш дом?). Рустам решил отметить его хорошим застольем. Не смотря на разгар каникул, в гости было кого пригласить. Конечно Марина. Это даже не гость, а хозяйка теперь. Конечно Крутов, который к тому времени ещё не должен был уехать в Караганду. Ну и обещал он привести, наконец, свою Жанну. То есть две пары будут, что уже неплохо. Кроме этого Гай и Артур Зимородок, только что сдавший экзамены и поступивший в институт. Рустам его заранее предупредил, чтобы дождался, не уезжал пока в Вильнюс. Классный расклад, когда хорошие друзья у тебя на дне рождения. Ещё Козлова можно было пригласить, но не захотел Стерхов. Как-то не вписывался он в компанию.
Стол Марина, конечно, поможет организовать, хотя по её собственному признанию, готовить она не умеет совершенно (однако — минус). Непростым вопросом было достать необходимое количество спиртного. Шёл восемьдесят девятый год. Заканчивалась перестройка с её антиалкогольной кампанией.
Ещё совсем недавно, два года назад, купить шампанское или водку в Москве к празднику было почти невозможно. Количество магазинов, торговавших спиртным было сведено до минимума, и около них стояли огромные, неимоверные очереди. Легче было полжизни отдать, чем отстоять такую в компании с не опохмелившимися алкоголиками. Но доходило ещё до большего маразма. По общежитию ходили комиссии в составе курирующего преподавателя, участкового врача и общественных активистов. Врывались неожиданно в комнаты. Кого заставали за пьянкой — немедленно исключали из института. Как-то раз вошли в триста двадцать вторую. Парни спокойно сидели, бездельничали. Кто-то даже занимался, всё чин — чинарём. Так нет, полезли с обыском по шкафам и нашли там несколько бутылок из-под вина и пива. Чуть не час потом оправдывались, что въехали недавно, а бутылки, мол, здесь уже стояли. Никак руки не дошли выбросить. Исключить, конечно, их за это не могли, но одну гадость всё же сделали. Поставили всех четверых на учёт в наркологический диспансер. Долго потом ходили туда на приёмы, чтобы сняться.
В восемьдесят девятом полегче с этим стало, но до нормального положения всё равно было далеко. Последствия антиалкогольной кампании ещё долго сказывались. Стерхов обежал четыре магазина, в омерзительных очередях настоялся, прежде чем купил три вина, один портвейн и три водки. За вином два раза в очереди стоял, так как больше двух бутылок в руки не давали. Водку в другом магазине вообще не хотели отпускать как не достигшему двадцати лет. Долго доказывал, что день рождения завтра, двадцать два отмечать будет. Паспорт давай!
— Зачем так много? Мы же упьёмся, – удивилась Марина, увидев столько бутылок.
— Много спиртного не бывает. Это лучше, чем не хватит. Обязательно ещё кто-нибудь незапланированный зайдёт.
ЁЁЁЁ
На следующий день, пока Рустам был на работе, Цветкова прибралась в комнате и начала готовить. Стерхов скоро присоединился.
Нехитрый стол могли организовать студенты восьмидесятых, совсем нехитрый. Во первых, доходы не позволяли. Во вторых, всё всегда было в дефиците, кроме хлеба, варёной колбасы (и то, только в Москве), яиц и детского питания. Ещё продавали разные несъедобные консервы типа «килька в томатном соусе» (с глазами). За всем нужно было гоняться по магазинам, отстаивать очереди. К тому же давали не больше определённого количества в одни руки. Даже сахар в последнее время купить просто так было нельзя, и на него появились первые талоны – предвестники предстоящих тяжёлых лет.
Была закуплена колбаса двух сортов: варёная и полукопчёная (дефицит), сыра немножко. Давно уже отложил Стерхов по одной баночке шпрот и лосося (страшный дефицит). Из лосося решили приготовить салат, один из немногих, рецепт которого Марина знала. Рыба смешивалась с тёртыми плавлеными сырками «Дружба» и добавлялся тёртый же чеснок. Плавленые сырки тоже не представляли проблемы. Этот продукт в магазинах, почему-то, всегда имелся. Конечно не обошлось без так называемого салата Оливье, он же салат зимний по столовским меню. Все ингредиенты на него были доступны. Правда солёные огурцы пришлось поискать на рынке, в овощном магазине предлагали какие-то растворившиеся в рассоле, рыхлые, дурно пахнущие образования.
Главное блюдо – курица, запечённая в духовке под майонезам с жареной картошкой. Это Марина знала как готовить и взялась. На рынке Стерхов помидоров купил, огурцов. Их просто так порезали. Грибы маринины очень к стати оказались. А с грибной икрой она сделала бутерброды. На десерт купил Рустам арбуз и специально съездил за тортом к ресторану Прага. Очень любил он фирменные пражские шоколадные торты.
И всё. Но и это было шикарно. Редко когда в общежитии такой стол делали.
Гости стали подходить к назначенному времени. Первым заявился Погорелов, которого никто не ждал. Счастливый и возбуждённый. Узнав, что у Стерхова день рождения, поздравил и поделился радостной новостью: в Литературный институт поступил. Стерхов поздравил его. Остальные подошли организованной группой. Сперва Крутов с Жанной проскользнули в триста двадцать третью (всё было слышно). Через минут семь оттуда уже вчетвером, с подарком ввалились в комнату к имениннику.
Подарок был – чайный сервиз на шесть персон: блюдца, чашки и заварной чайник. Красивый сервиз, дорогой наверное. Скинулись ребята и купили. Спасибо. Марина поздравила Рустама ещё утром. Подарила ремень. К стати, а то его старенький совсем истрепался. Потом Серёга представил Жанну. Пока поздравляли его, Стерхов не вглядывался, а когда вгляделся, был шокирован. Страшна. Крутов накануне честно предупреждал: увидите, сильно не пугайтесь. Были готовы парни, но не до конца. Зимородок за спиной Жанны и Серёги кулак в рот засунул, изображая ужас. Рустам глазами согласился.
Стали рассаживаться, стульев не хватило. Пришлось Гаю бежать к себе в комнату. Наконец уселись, стали распечатывать бутылки. Стерхов думал, что дамы вино будут, но Жанна попросила водочки. При таком раскладе трёх бутылок могло не хватить. Но Гай совсем отказался пить.
— Кто не пьёт, тот не ест, – закрыл тему Зимородок.
— Тогда мне вина немножко, – забеспокоился Подольян, видя, что ему полстакана водки собираются налить.
— Гай, не зли меня, – Артур потянулся к его стакану с бутылкой.
— Ладно, Артур, не насилуй, – развёл их Рустам и налил Подольяну вина.
— Хозяйка, ждём Вашего вступительного слова, – взял на себя роль тамады Зимородок.
Марина больше не готовая к статусу хозяйки, чем к вступительному слову, поднялась.
— Рустамчик, говорить я не умею… — застеснялась она в незнакомой компании.
— … а только скажу… – тихонько подсказал ей Крутов.
— А только скажу, – с улыбкой продолжала Цветкова. – Счастья тебе, и счастья разного. Счастья в работе в будущей, чтоб с душой работалось и вершин достиг. Счастья с друзьями, чтобы весело с ними было и надёжно. Хорошие у тебя друзья (Крутов пошевелил бровями). В семье будущей счастья (Крутов опять пошевелил). – Марина хотела добавить ещё что-то про семью, но передумала, — Ну и здоровье… Крепкого здоровья всегда. Поздравляю тебя.
— Хороший тост, – оценила Жанна.
— Да. Спасибо, маленький, – Стерхов поцеловал Марину.
— Поздравляем, Руст.
— Поздравляем.
Они чокнулись разномастными стаканами и бокалами и выпили. Закусили: кто огурцами, кто грибами. Стали раскладывать нехитрую еду по тарелкам, которые Стерхов собрал с нескольких комнат. Только начали есть, как Зимородок провозгласил:
— Между первой и второй… — и стал разливать. — Слово Крутову. Приготовиться Погорелову.
Сияющий Серёга с готовностью поднялся.
— Желаю, значит, чтоб всё у тебя было, Руст. Сразу и побольше…
— И ничего за это не было, – сбанальничал Дима.
— Чтоб особенно денег было много. Хоть и говорят, что не в деньгах счастье, я подозреваю, что обманывают. Короче, будь миллионером.
— Миллионером идеология наша не позволит, – засомневался Гай.
— Будь миллионером не смотря на идеологию… — настаивал Серёга.
— … туфтологию… — продолжил Дима.
— … и сексопатологию. – закончил Зимородок.
— Ура! – подытожил Рустам. – Хотя насчёт сексопатологии – это не по адресу.
— Знаем, верим. – успокоил его Артур, выпив водку.
Пять минут сосредоточенно жевали. Потом Зимородок опять принялся наливать.
— Артур, не гони. Куда торопишься? Сейчас нахрюкаемся как поросята и упадём мордами в салат, – пытался вмешаться Подольян.
— Я — в Оливье. – сказал Погорелов, накладывая себе зимнего салата. – Очень Оливье вкусный.
— Выпивают, Гай, пока ещё не наелись. А на полный желудок пить – только водку переводить. Давай, Дима…
— Можно я скажу, – перебила его Жанна.
Опрокидывала она, как и парни, по полной. Но при этом, как показалось Стерхову, совсем не захмелела, в отличие от него самого.
— Я тут у вас впервые, и мне очень нравится ваша компания. Спасибо Сергею, что привёл меня сюда. Я вот что хочу сказать. Рустам, чтобы тебе жить на этом свете было легко, чтобы на душе всегда было легко, обрети себя. Живи в гармонии с собой. Вот Марина хорошо сказала, что счастье в работе необходимо, счастье в семье. Для этого нужно найти себя, понять, кто ты есть на этой земле. Тогда и работу свою найдёшь, и свою половину. Если ты не рвач, то и не нужно гнаться за большими деньгами. — Жанна извиняясь посмотрела на Сергея. – Если ты не призван быть, ну, например, комсомольским работником, или там инженером, то и не нужно. Это очень важно для любого человека – найти себя. И очень трудно. Далеко не все живут в гармонии с собой. Здесь и везение нужно. Я желаю, чтобы у тебя получилось. Обрети себя. Найди смысл в своей жизни.
— Браво, – в наступившей тишине произнёс Артур.
— Спасибо за искренние слова, – не сразу нашёлся Рустам.
Молча сдвинули стаканы. Выпили. Марина извинившись вышла на кухню. Там в духовке у неё дожаривалась курица. Тост Жанны изменил настрой компании. Да и спиртное уже ударило в голову. Стерхов почувствовал потребность развить затронутую тему.
— Жанна, ты вот сказала про смысл жизни. Каждого человека волнует этот вопрос…
— Неа, не каждого. Далеко не каждого, – встрял Погорелов.
— Хорошо, не каждого, у кого мозги есть. Лучшие умы над ним бились, лучшие мыслители, философы. Но никто ведь не ответил на этот вопрос. Никто! Это же вопрос вопросов. В чём смысл человеческой жизни? Вот в чём, Гай?
— Не знаю, — честно признался Подольян, жуя бутерброд с грибной икрой.
— Серёга, в чем?
— Чтоб бабок побольше накосить, – отшутился Крутов.
— А! Начинаете буксовать. Ну давайте серьёзно рассмотрим эту проблему, по философски.
— Тогда наливаю ещё, – Зимородок быстро разлил. Заканчивалась уже вторая бутылка водки.
— Так, я тут слово пропустил… – начал Дима.
Зашла Марина с двумя тарелками с курицей и картошкой.
— О, под горячее, – оживился Зимородок.
— Я хочу выпить за тех, кто думает, что мы здесь учимся.
— Да, за родителей. Спасибо, Дима. Дай бог здоровья моим маме и папе.
Выпили, набросились на горячее.
— Так вот, Жанна, в чём же, по вашему, смысл жизни? – продолжил пьянеющий Стерхов прерванную тему, переходя на Вы. – Мы тут, Марина, смысл жизни обсуждаем.
— Знаешь, Рустам, для каждого он, наверное, в своём, – ответила Жанна.
— Только не говорите, что в работе.
— Нет, ну для кого-то и в работе. Для больших учёных, например, которые великие открытия делают, для великих композиторов.
— Термин «работа» здесь не подходит. Не совсем подходит. Призвание, так?
— Пусть так, призвание.
— То есть, смысл жизни в призвании? А у кого его нет?
— Вот его и необходимо найти.
— Думаешь, всем дано?
Жанна промолчала
— Вот то-то и оно. Ну а ты, лапочка, что скажешь? В чем смысл нашей жизни? – обратился он к Марине.
— В детях, наверное. Чтобы род свой продолжить. В этом хоть какой-то смысл есть.
— Умница! В этом смысл жизни как биологического явления. То есть, жизнь ставит перед каждой своей особью такую задачу: размножаться, чтобы она сама, жизнь, как биологическое явление, не прекратила своё существование. Ну а смысл самой-то жизни в чем? Или, применительно к человеку, так: в чём смысл разума? Ведь жизнь могла бы и неразумной существовать. Тогда бы и вопроса этого не было. Дима, твоя очередь.
— Ты уже сказал, что нет ответа на этот вопрос. Что же тогда мучиться?
— Да хотелось бы не мучиться. Но не получается же. Ведь у нас мозги есть? Серёга, есть у тебя мозги?
— Мм. – откликнулся Крутов набитым ртом.
— Вот видишь, есть. А значит, будем мучиться. Так в чём? Не поверю, чтобы ты себе этот вопрос не задавал.
— Задавал.
— Ну и как?
— Я для себя решил, что смысл моей жизни в творчестве.
— Ага, – отделил Рустам ответ Димы от остальных. – Это уже интересно.
— Вообще говоря, с философской точки зрения, как ты говоришь, всех людей можно разделить на две группы, – продолжил Погорелов, – творцы и потребители.
— Так, так.
— Потребители – это не только потребители материальных благ, колбасы или там водки. Высокодуховные личности, которые много читают, любят хорошую музыку, по театрам ходят – тоже всего лишь потребители. Только они потребляют в данном случае духовные блага. А есть творцы. Это уже другая категория. Они что-то создают. Причём, не просто строят мосты или здания, или ту же водку гонят. Это не творцы. Архитекторы – творцы. Композиторы, художники, поэты, писатели.
— Учёные?
— Да, те, которые открытия делают, теории придумывают. И для этого нужна совсем другая энергетика, другой уровень.
— Спортсмены?
Дима задумался
— То есть, ты – творец, а мы все потребители? – включился в дискуссию Зимородок.
Дима промолчал.
— Да не кисни, я не обижаюсь. Мне эта твоя теория понравилась. Ты прав. Творцы – это другие люди. Разве можно меня, например, сравнить с Бахом. В его жизни, я думаю, смысл был.
— Не его это теория. Это он «Мальчика, который умел летать» начитался, – перебивал его Стерхов. – Мысль насчёт творцов и потребителей правильная, но к смыслу жизни она никакого отношения не имеет. Ну хорошо, творцы имеют смысл жизни в творчестве. Создал творец, например, фугу «ля минор». Допустим, она гениальна. Пятьдесят лет её слушают, сто, двести. Как вы думаете, через пятьсот лет её будут слушать?
— Будут, если гениальная.
— А через пять тысяч?
— И через пять тысяч будут, – не сдавался Погорелов.
— О чём ты говоришь? Ты представляешь, что такое пять тысяч лет ? Ты можешь представить себе жизнь хотя бы триста лет назад? Да всего пятьдесят лет назад ещё культ личности был. А пять тысяч лет назад, никто не знает, что было. Обезьяны по деревьям лазали.
— Не, Египет уже был, – вставил начитанный Гай.
— Ну хорошо, был Египет. Что-нибудь мы с тобой знаем о том Египте, кроме пирамид? А там ведь, наверное, тоже гении жили. Писали, строили.
— Вот они и сохранились, эти постройки. Пирамиды, храмы.
— Хорошо, долго они ещё простоят? Десять тысяч лет простоят?
— Простоят.
— А сто?
За сто тысяч лет никто сказать не мог.
— То-то и оно, – победно продолжал Стерхов. – А что такое сто тысяч? Кто вспомнит об этой фуге через миллион лет? А через миллиард вообще жизни на Земле не станет. Ещё через миллиард – сама Земля сгорит. Потом и Солнце потухнет. Так в чём смысл фуги? Зачем размножаться, если в итоге ничего не останется?
— Ты, Рустам, ставишь вопрос слишком уж безысходно, – спокойным голосом подключилась к спору Жанна. – Если по твоему, то вообще жить не нужно, не стоит.
— Ну а какой смысл? – не унимался Стерхов.
— Ну ты тогда не живи, – тоже стал возражать Артур. – Выкини свою жизнь на помойку. Отдай её мне. Что, не отдашь?
— Не отдам, — поколебавшись, ответил Стерхов.
— Вот видишь, — продолжала Жанна, — значит и для тебя, всё же есть смысл жить, хоть ты и рассуждаешь так. Лучше, Рустам, не мучить себя этим вопросом, а просто жить, радоваться хорошему, другим радость доставлять. Не зря же тебе Бог жизнь дал…
— И вот тут мы переходим на новый уровень этой проблемы, – просиял Рустам.
— Но сперва выпьем, – дожимал из бутылок последние капли водки Зимородок.
— Может, потанцуем, – предложила Марина.
— Может, покурим. – Артур обвёл пьяным взором присутствующих, из которых кроме него курила одна Жанна.
— Ладно, перерыв в дискуссии. Вы курите, мы потанцуем.
Зимородок с Жанной вышли. Крутов увязался с ними, памятуя об ошибке Левчука, когда тот привёл свою Татьяну на такой же вот праздник. Рустам зарядил в древнюю магнитолу «VEF» прибалтийского производства кассету с «Модерн Токинг» — единственное из танцевальной музыки, что было у них в комнате. Из-за развёрнутого стола места в комнате было мало, но и желающая потанцевать была одна только Марина. Стерхов вынужден был поддержать её: нужно дать девочке сбросить лишнюю энергию, а то она совсем закисла во время их интеллектуальной дискуссии. Изрядно уже пьяные, они стали дрыгать ногами и руками – извращённая пародия на танец, возобладавшая во времена утери всяческих культурных традиций. Рустам этого не любил. Занятия в прошлом бальными танцами привили ему вкус к красивым движениям человеческого тела. Но на пьяную голову можно было и побрыкаться, тем более, что больше Марине компанию составить было некому. Гая и Диму из-за стола вытянуть не удалось, как Цветкова ни старалась. Серьёзный Гай стеснялся шумных компаний, а Погорелов в танце выглядел тюфяк тюфяком.
Наконец пришли курильщики. Крутов держал Жанну за талию, видимо, ни на секунду не отпускал. Артур сразу влился в компанию танцующих, а за ним и Жанна с Серёгой. Оказывая сопротивление, был вытолкнут на середину тесного круга Гай. Это уже была дискотека. Даже Погорелов не удержался от участия.
Через десять минут, запыхавшиеся и потные, все плюхнулись на свои места.
— Артур, а ты почему один, без ансамбля? – заметил вдруг Стерхов. – Я же тебя вдвоём приглашал.
— Не смог выбрать из широкой плеяды, – ответил за Артура Крутов.
— Если бы одну привёл, другие бы обиделись, – тоже сострил Гай.
— Пришёл бы с гаремом. Мы бы их хоть сосчитали.
— О чём вы? Я уже две недели никого не видел. Экзамены сдавал. Ты вот лучше скажи, почему ты так мало водки взял? — ушёл в сторону Зимородок, заглядывая в пустые бутылки.
— Ты две недели женщины не видел? – изумился Стерхов. — Это же… позор. За это будешь пить после водки портвейн.
Он достал из-за занавески, с подоконника, бутылку портвейна и вручил её Артуру.
— Фу, какое … гадость. Портвейн, – сказал Зимородок, откупоривая бутылку. – Нет бы предложить коньяк, или виски.
— Да ладно эстета из себя корчить. Наш напиток. Разливай.
Бутылка портвейна обернулась за один круг.
— Так, слово предоставляется мне, – взял управление Стерхов. – Маёвцев и сочувствующих прошу встать.
Маёвцы встали. Сочувствующие непонимающе хлопали глазами.
— Значит не сочувствуете? – покосился на Марину Рустам.
Заинтригованные девушки поднялись, покачиваясь.
— Когда стратегические бомбардировщики В-52 взлетают с базы, что делают маёвцы? – спросил Стерхов зычным голосом.
— Пьют! – хором ответили парни.
— Когда стратегические бомбардировщики В-52 пересекают границу СССР, что делают маёвцы?
— Пьют! – был дружный ответ.
— Когда они подлетают к Москве, что делают маёвцы?
— Пьют, пьют, пьют!
— Но когда тень В-52 падает на территорию Московского авиационного института, маёвцы встают. На крыло!
— Есть на крыло! – откликнулись парни, переставив стаканы на тыльные стороны ладоней и подняв их до уровня плеч.
Жанна попыталась проделать то же самое, но чуть не уронила рюмку. Зимородок помог ей, показав, что рюмку необходимо поставить на средний и безымянный пальцы и зафиксировать за ножку указательным и мизинцем.
— От винта! – скомандовал Стерхов.
— Есть от винта, – маёвцы отвели стаканы от ртов, разогнув руки.
— Контакт!
— Есть контакт! – чокнулись.
— За тех, кто в море…
— Жахнем! – хором.
— За тех, кто в поле…
— Жахнем!
— За тех, кто в ССО…
— Жахнем!
— За тех, кто в ПССО…
— Жахнем.
— Что-то Боинги разлетались. А мы их кааак..
— Жахнем! Жахнем! Жахнем!
— Сама пойдёт.
Парни поднесли стаканы к губам.
— Первый пошёл, – доложил Зимородок, выпив портвейн.
— Второй пошёл, – откликнулся Стерхов.
— Третий пошёл.
— Четвёртый пошёл.
— Пятый вошёл, – закончил Гай, последним осилив полстакана портвейна.
— Куда ты вошёл, Гай? – рассмеялись маёвцы.
После водки и портвейна допили оставшееся вино. И это было ужасно. В конце вечеринки все были жестоко пьяны. Рустам помнил, что гости опять вскочили плясать, сдвинув стол. Потом резко убыл Крутов, оставив свою Жанну, которая разгорячённо прыгала по комнате в обнимку с Зимородком и Гаем. Серёгу Рустам обнаружил в туалете, прислонённым к кафельной стенке, когда самому Рустаму стало худо. Потом он помнил отрывками. Сидел к курилке, мучимый алкогольным отравлением. Марина подошла к нему и жалела. Обещала принести холодного чая и ушла за ним безвозвратно.
ЁЁЁЁ
Очнулся Рустам уже утром на кровати Кефира. На его кровати спала Марина, а на месте Левчука – Жанна. Все в одежде, Жанна даже в одной босоножке. Погорелова не было.
Описывать похмелье банально и неприятно. Да и бессмысленно, поскольку всем в России это состояние хорошо знакомо. Стерхов знал про себя, что он человек ответственный. Но степень этой ответственности открылась ему впервые тем утром. Нужно было идти на работу. В коматозном состоянии, практически трупом, он поднялся с кровати. Мир вокруг качался и плыл. Больше всего хотелось умереть. Он знал, что если умыться и почистить зубы, может стать немного легче. Поплёлся в умывальню. Там из зеркала на него посмотрел незнакомый человек с серой кожей и трагическим выражением лица. Умывание принесло лишь минимальное облегчение. Рустам отполз назад в комнату, переоделся в рабочую одежду и поступью человека, приговорённого к смерти, отправился подметать.
В тот день работа сильно затянулась. Он постоянно присаживался на бортовой камень в тени берёз и сидел минут по десять, опустив голову на руки. Два раза его вырвало. Он сделал лишь половину от того объёма, который делал каждый день. Закончив, с трудом поднялся в свою комнату. Марина бросилась ему на шею.
— Ты где был?
— На работе, – устало ответил Стерхов.
— Как на работе? Сегодня же воскресенье.
— Вот… — у Рустама даже не было сил расстроиться. – Забыл совсем.
Он повалился на кровать в изнеможении. Марина принялась стягивать с него рабочую одежду.
— А где Жанна? Мог бы я вспомнить, что сегодня воскресенье, когда её утром увидел.
— Она за Сергеем ухаживает.
— Тоже плохо ему?
— Всем плохо. Но ему хуже всех. Блевал прямо в окно. Хорошо посидели…
ЁЁЁЁ
— «А наутро всё те же, за тем же столом, заказав кто какао, кто пиво…» — процитировал Дима Макаревича. Часам к четырём они собрались снова. Присутствовали сильно помятые Марина, Жанна, Зимородок, Погорелов, Стерхов, бодрый как огурец Гай и бледная тень Крутова. Есть никто ещё толком не мог, поэтому был только чай и сладкое, до которого вчера дело так и не дошло. В углу полосатым шаром зеленел арбуз.
— Хорошо вчера посидели, – оценил Зимородок, окинув присутствующих взглядом, и вернулся к чтению подшивки «Студенческого меридиана» со статьёй «О мальчике, который умел летать, или путь к свободе», найденной, по его настоянию, на антресолях. Услышав что-либо новое, Артур обязательно стремился это увидеть, прочитать, или попробовать.
— Да, давно я так не напивался, — согласился Погорелов.
Стерхов разрезал торт. Марина и освоившаяся Жанна разливали чай.
— Хорошо, что сегодня воскресенье, – порадовалась Жанна.
— А я сегодня на работу пошёл, представляете? Серёга, представляешь, я сегодня отработал в таком состоянии…
Тень Крутова вяло улыбнулась.
— Ты никак не отошёл ещё? Надо было тебе тоже на работу… Тогда бы лучше себя чувствовал.
Тень не прореагировала.
— А! – Артур с наслаждением втянул в себя глоток горячего чая. – Сушняк.
— Ммм! А торт славный, – оценил Дима «Прагу».
— Серёжа, скушай тортик, – Жанна являла саму заботу о болеющем друге.
— Нет, не могу. Я лучше полежу, – наконец подала голос тень и тихо легла на кровать.
— Я вот не помню, как вчера оказался в кровати, – поделился Стерхов. – Сидел в курилке, а утром проснулся в комнате.
— А как пародию на «Ноль» пел, помнишь? «Гимн любви» назвал, – осклабился Дима.
— Гимн? Что-то с трудом припоминаю. И что там?
— «А колбаса – не палка, десять сорок жалко…»
— А как Марина с Жанной стриптиз исполняли? – небрежно выронил Зимородок.
— Чего? Стриптиз? – глаза Стерхова округлились. – Я этого не помню.
Тень Крутова тоже оживилась на кровати.
— А вы с Серёгой как раз отсутствовали, – вставил Гай.
— И вы тут без нас? С чужими пацанами? – Рустам взглянул на Марину со страшным укором. – Всё, развод!
Марина виновато улыбалась. Жанна посмотрела на Серёгу ожидая упрёков, но их не последовало. Тень была ещё слишком слаба.
— Вот так, значит, да? Всё, уходим в монастырь. Серёга, уходим в монастырь.
Рустам как бы шутил, а у самого на душе кошки скребли. Что она тут напоказывала?
— Да, Руст, в монастырь. Там так пить не заставляют, – согласилась тень слабым голосом.
Стерхов тем временем принялся разрезать арбуз. Это он делал профессионально, знал толк. Сперва отрезал хвостик. Затем разрезал арбуз пополам, и каждую половинку ещё пополам. Четвертинки уже стал разрезать на кусочки, раздавая гостям. Народ захрустел арбузом. Даже бледная тень поднялась с кровати и впилась зубами в сочную сладкую мякоть, превращаясь на глазах в Серёгу Крутова.
— Вчера видел на Арбате кришнаитов, – сообщил Артур. – Ходили кругами и прыгали на одной ножке. Все лысые, в таких оранжевых простынях.
— Да, развелось их, по всему городу пляшут, – подтвердил Погорелов. – С бубном, и поют про Кришну.
— Я записал, – вспомнил Зимородок и извлёк из кармана мятую бумажку. – Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна Кришна, Харе Харе. Харе Рама, Харе Рама, Рама Рама, Харе Харе.
— Ты что, вступать собрался? – поинтересовался у него Гай.
— А почему нет? Прикольно.
— Это же религия, нужно проникнуться.
— Я проникся. Там две девчонки у них были. Я с ними поговорил. «А как, -спрашиваю, — у вас, если в кабак сходить, посидеть, потанцевать? Не воспрещается?» «Да без проблем, — говорят, — вот сейчас закончим, и в кабак пойдём». Я и проникся.
— Да кичуха это всё, а не религия, – обозначил своё мнение Дима.
Кич – новомодное словцо, появившееся недавно в лексиконе студентов. Обозначало оно всё новое, необычное и прикольное, чем могли заниматься люди, обычно молодые, чтобы выделиться и эпатировать окружающую толпу. Но чтобы называться китчем, явление должно быть с изюминкой, оригинальное, в определённой степени талантливое. И в то же время, китч – это что-то не серьёзное.
— Да, лучше уж придерживаться традиционной религии, – сказал серьёзный Подольян.
— А какая у армян религия, Гай?
От арбуза Серёга отошёл настолько, что мог уже участвовать в беседе.
— Православие.
— Правда? Не знал.
— Причём армяне первые в мире приняли христианство, – гордо сообщил Гай.
— Даже раньше римлян? – засомневался эрудированный в гуманитарных вопросах Погорелов.
— Самые первые. Это я точно знаю.
— А сейчас, чувствуете, повеяло – возврат к религии, — произнёс Стерхов. -Церкви хотят восстанавливать, новые строить. Недавно тут по радио их главный выступал, как его…
— Митрополит.
— Да. Боролись, боролись семьдесят лет…
— Дебилы, вот и боролись, – заявил Дима. – Без веры нация далеко не уйдёт, деградирует.
— Ну, понеслось: Погорелов на волне идейного перерождения. Не ты ли два года назад нам свои дневники читал о комсомольской романтике?
— Шелуха это всё. Россия всегда на религии держалась. Вот и нужно к этому возвращаться.
— К чему? Опять попы да кадила?
— Слушай, ты натуральная жертва совковой пропаганды. Россия почти тысячу лет жила с православием. По твоему, всё это время священники только и делали, что околпачивали народ? Ты кроме того, что церковь – опиум для народа что ни будь вообще знаешь?
— Ой, ой, ой. Дима, когда это ты успел так переметнуться?
— А я согласна с Димой. Вера нужна, – выразила своё мнение Жанна.
— Для чего? – поинтересовался Рустам.
— Ну как же без веры? Это же страшно.
Стерхов посмотрел ей в глаза.
— Ну не обязательно в Бога верить. Можно верить в добро, в справедливость. Эти вещи в действительности существуют. А Бог?.. – Стерхов скептически замолчал.
— Бог тоже есть.
— Значит ты, Жанна, в Бога веришь?
— Верю.
— В какого?
— В Иисуса Христа.
— Это же не Бог.
— Как не Бог? А кто?
— Кто такой Иисус Христос? Дим, ты должен знать.
— Сын божий.
— А самого – то Бога как зовут?
Дима задумался.
— Бог-отец, – секунд через пять выдал он.
— Ну, хорошо, Бог-отец. А почему ты, Жанна, веришь в него, а допустим, не в Аллаха?
— Или в Кришну? – вставил Зимородок.
— Или в Будду?
— Потому, что я русская.
— А я, например, наполовину узбек, наполовину русский. Я в кого должен верить? И что, у каждой нации свой Бог, что ли? Как они там на небесах власть делят? И знаешь, Россия могла быть сейчас не православной, а мусульманской. Князь Владимир выбирал между православием, мусульманством и иудаизмом.
— Бог один…
— И имя ему – Аллах. Это я знаю, в Азии вырос.
— Знаешь, Рустам, это не важно, в какого Бога ты веришь. Главное, чтобы в трудную минуту тебе было к кому обратиться. Кому-то душу открыть, исповедоваться.
— Да ему не нужно душу открывать, он и так всё знает. А исповедуются перед священником. Перед дяденькой, которому все твои проблемы глубоко по фигу. Я понимаю, это форма психотерапии. Нагрешил человек, потом всё попу рассказал, тот ему грехи отпустил. Помолился, и пошёл счастливый. В этом смысле религия да, нужна, чтобы жизнь себе облегчать.
— Ты, просто не дошёл до этого. Не впустил Бога в душу, – не сдавалась Жанна.
— Он и не впустит… дальше порога, – поддержал её Погорелов.
— Да я, может, и не дошёл, не спорю. Хотя, где-то в глубине души я во что-то верю. Но только, по моему мнению, между Богом и человеком не должно быть посредников, нет их. Вот он Бог, вот он я. Один на один. Как на последнем суде. Так честнее.
— Толстовщина, – вставил Погорелов.
— А то понаворочали, — продолжал Рустам, — церковь, отпущение грехов, индульгенция, молись, пост держи, свечки ставь. Как будто от этого лучше станешь. Церковь – это коммерческая организация, которая слабость человеческую эксплуатирует. И свечки продаёт. И, между прочим, очень богатая организация. Вернее – их много конкурирующих.
— Точно, – согласился Крутов. – Я тут недавно у «Метрополя» видел. Попов человек тридцать вышло. Все такие пузатые. Кресты на них золотые. К ним волги чёрные подъехали штук десять. И швейцары вокруг них суетились, суетились, двери открывали, открывали. Противно было смотреть.
— Да, и ещё вот ручку этим мужикам целуют. Тьфу. С какой стати? Я уж лучше кришнаитом стану. Там в лысину никого целовать не надо? Харе Кришна… — запел Стерхов.
— Харе Кришна. Кришна, Кришна. Харе, Харе, – по бумажке подхватил Зимородок.
— А ты как, Марина, думаешь? Будешь в церковь ходить? У нас тут на Соколе есть.
Рустаму хотелось, чтобы подруга его живее участвовала в беседе.
— Я не знаю.
— Ну ты в Бога-то веришь? В церковь ходишь?
Откуда молодые люди в конце восьмидесятых что-то могли знать о Боге? И как они могли в него верить, даже если бы и хотели? Семьдесят лет советская власть изводила и выкорчевывала религию. Атеистической пропагандой было пропитано всё образование и воспитание, вся литература и кинематограф. Их родители уже были воинствующими атеистами, многие никогда в церковь или мечеть и не заходили. Всё, что оставалось от православия – это Пасха, которая, почему-то выжила в народе. Впрочем, от Пасхи остались только куличи да крашеные яйца.
— Я, вообще-то, крещёная. В детстве ещё. Дома у мамы и крестик есть. А насчёт верю или не верю… Наверное, каждый в душе верит. Во всяком случае, в какие-то моменты.
— Когда хреново — то, все молиться начинают, – вставил Артур. – Нет, в трудный час, правда, нужно к кому-то обратиться за помощью.
— А кто-нибудь молитву хоть одну знает?
— Отче наш, иже еси на небеси… — начала Жанна и задумалась.
— Да светится имя твоё, да придёт Царствие твоё, да будет воля твоя … — продолжил Погорелов и тоже замолчал.
Продолжил, как ни странно, Зимородок:
— … яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь. И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим, и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго …
— … лукавого … — подключилась Жанна вторым голосом.
— про Яко Твое есть Царство, и сила, и слава Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и вовеки веков. Аминь.
Все смотрели на Артура.
— Красиво, – сказал Гай. — Откуда знаешь?
— Приходилось обращаться.
— Молитвы красивые, складные, ничего не скажешь, – согласился Стерхов. Я в Ташкенте в мечети был. Там когда мулла молитву поёт, аж завораживает, в транс вгоняет.
— Религия величайшую тысячелетнюю культуру в себе несёт. Храмы, иконы, музыка. Советская власть это всё разрушила. Поэтому теперь в дерьме и живём, – продолжал настаивать Дима.
— Это в каком дерьме ты живёшь? Я лично ни в каком не в дерьме. Ты хочешь сказать до революции лучше жили? – не сдавался и Стерхов.
— Да хотя бы взять музыку современную, попсу эту.
— Да, попса наша — дерьмо. Но хочешь, я тебе «Всенощное бдение» поставлю Рахманинова? Ты убежишь! Я тут недавно купил пластинку, думал тоже — духовно развиваться буду. Мы с Серёгой и Левчуком не смогли слушать.
— Не доросли потому что. Отдай её мне.
— Ну знаешь, мы тоже не дебилы. Не вчера с дерева слезли. Короче, давайте голосовать.
Со школьных времён, когда был комсоргом, Стерхов помнил технологию ведения собраний.
— Кто за то, что Бога нет?
И сам первый проголосовал. Крутов ещё поднял руку.
— Гай, веришь в Бога? – вопросительно посмотрел на Подольяна Рустам.
— Нет, не верю, – убеждённо сказал Гай, не до конца ещё разуверившийся в коммунистической идеологии.
— Так, Артур?
— Ну, может не Бог… космический разум.
— Ты не виляй. На главный вопрос отвечай: само всё зародилось, или под чьим-то чутким руководством?
Поставленный в таком ракурсе вопрос заставил Зимородка задуматься.
— Ну представь, сидел кто-то и лепил Артура Зимородка: голова будет такая, а носяра такой…
— Да ты не передёргивай, — вмешался Погорелов, – при чём тут это?
— А как?
— Да что тебе объяснять. Если ты бездуховная личность, тебя не перешибёшь.
— Ну вот, ты и на личности перешёл. Значит аргументов нет. Ну так что, Артур, есть Бог?
— Нет, я думаю.
— Так, теперь кто за Бога?
Жанна подняла руку.
— А Вы, одухотворённая личность? – обратился Рустам к Погорелову.
— Да иди ты.
— Это, я так понимаю, голос за Бога?
— Ты, Марина?
— Я не знаю, я воздерживаюсь.
Итак, большинством голосов: два за, три против, при одном воздержавшемся собрание решило, что Бога нет, – подытожил Стерхов.
Повисла пауза.
— Постойте, ребята, подождите. Так же нельзя, – воскликнула вдруг Жанна, поражённая безбожностью Стерхова. – Если Бога нет, то нет и загробной жизни, нет бессмертной души? Неужели, по вашему, вы проживёте свою земную жизнь и после этого исчезнете навсегда? И никогда, слышите, никогда не увидитесь с людьми, которые были вам близки и дороги, и которых вы потеряли в земной жизни? Это же так страшно!
Все молчали. Искренние слова Жанны задели за живое каждого.
ГЛАВА 7
ТЫ ЖЕ ОБЕЩАЛ МНЕ, ЧТО ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО
Печально, но приближалась уже середина августа. Лето заканчивалось. И вместе с ним заканчивалось состояние эйфории, охватившее Рустама в его начале. Серёга Крутов уехал домой в Караганду. Они договорились, что Рустам возьмёт в работу на месяц и его участок. А потом, когда Серёга приедет, уедет Рустам и оставит один из своих участков на Крутова. От второго Стерхов с сентября собирался отказаться. Ехать на каникулы осенью ему предстояло впервые. Но ситуация позволяла. С первого сентября начиналась преддипломная практика. У его сокурсников – москвичей она проходила на тех предприятиях, куда их распределили. У иногородцев же – в институте, на профильных кафедрах. Москвичам было труднее. На заводах – дисциплина, пропускной режим. А на кафедрах – халява, никто не будет отмечать, во сколько ты пришёл и пришёл ли вообще. Тем более, куратор попался – пофигист. Да и задерживаться дома Рустам не собирался.
А пока продолжались их с Мариной поиски жилья. И чем дальше, тем большее девушку охватывало чувство безысходности. Часто она впадала в тоску, становилась нервной и раздражительной. Никто не предлагал квартиру дешевле ста пятидесяти рублей. Да и вообще, звонков было мало. Объявления, которые Стерхов продолжал расклеивать, исчезали или заклеивались в течении первых же суток. Последнюю неделю они потратили на обход пригородных городков и деревень вдоль железнодорожной ветки, проходящей рядом с МАИ. В Красногорске, Опалихе и Нахабино им также не повезло. Хотя, в Опалихе и Нахабино осенью могло что-то и получиться. Многие хозяева говорили, что сейчас у них квартируют дачники, а когда они съедут, то, может быть, и найдётся комнатка для молодой семьи. Но с уверенностью никто сказать не мог. К тому же и далековато для Марины, особенно Нахабино.
Но, всё ж таки, продолжало светить солнце, дни ещё радовали теплом, а ночи -сладкой дрожью удовлетворяемых желаний. Их молодые тела требовали много и всё получали. Накопленная за время случайных встреч и непродолжительных романов энергия находила теперь свой выход в еженощных долгих занятиях сексом. Если в какую-то из ночей они не были вместе — Марина уезжала с ночёвкой к своей тётке, или просто засыпали уставшие — весь следующий день их мучила такая жажда, что, едва оставшись наедине, они бросались друг на друга как маньяки. Они воплощали свои самые смелые фантазии. Рустам был достаточно опытен и ласкал Марину разными способами. Она всегда кончала по несколько раз, порой до изнеможения. А следующей ночью он предлагал что-то новое.
Первое время она сравнивала его с бывшими своими мужчинами. Физические его кондиции были так себе. Но удовольствия он ей доставлял гораздо больше. Во первых, он ей очень нравился. Часто, просыпаясь раньше Рустама, Марина смотрела на него спящего и любовалась. Во вторых, каждую близость Рустам предварял долгими и разнообразными ласками и нежными словами. От этого Марина так расслаблялась и разнеживалась, что стоило ему начать, она тут же кончала. А после всего засыпала на его груди, целуя мягкие вытянутые соски, а он нежно гладил её по голове, как бы успокаивая: всё будет хорошо.
ЁЁЁЁ
Однажды в общежитии милиция устроила проверку паспортного режима. Утром, уходя на работу, Стерхов спустился на первый этаж, а на него набросились двое парней в штатском и с ними один мент.
— Ваши документы.
— Да это наш, студент, он здесь дворником подрабатывает, – вступилась за него вахтёрша.
— Вот этого человека видел здесь? – мент ткнул ему в лицо фотографию молодого мужчины.
— Нет, не видел.
— Точно?
— Точно.
— Ладно, иди.
А в общежитие входили ещё люди в милицейской форме, и рассредоточившись по этажам, ломились в комнаты. Рустам поспешил на улицу и оттуда стал негромко звать:
— Марина. Ма – ри – на.
Сонная Цветкова высунулась из окна.
— Чего?
— Сиди в комнате тихо, никуда не выходи. Будут стучать – не открывай.
— А что случилось?
— Милиция прописку проверяет.
— Ой, а я так в туалет хочу.
— Потерпи.
— Не могу, описаюсь, – тихо сказала Цветкова.
— Там банку какую-нибудь возьми. Ладно, я пошёл.
Когда Стерхов вернулся, отработав, вахтёрша Зинаида Степановна спросила его:
— Это правда жена твоя, которая у тебя в комнате живёт, или как?
— Жена, – не моргнув, соврал Стерхов.
— Приятная, – после некоторой паузы сказала Зинаида Степановна.
Кольнула Рустама эта фраза. Если бы вахтёрша сказала: «Красивая», он остался бы доволен. А так — приятная — для того, чтобы что-то сказать. Да ещё с такой интонацией…
— Тебе с утра сегодня звонили по поводу квартиры. Я записала: Елена Львовна.
Стерхов оживился.
— Она сказала, чтобы ты ждал звонка в пять часов сегодня, будет звонить.
— Спасибо, Зинаида Степановна, большое, – поблагодарил Рустам вахтёршу и направился в свою комнату.
Марина до сих пор спала.
— Вставай, соня.
Стерхов хотел погладить вывалившуюся из-под покрывала ножку, но руки были грязные.
— Можно уже выходить? – Марина потянулась.
— Можно, ты так и не выходила, что ли?
Цветкова стремглав выбежала из комнаты. Рустам высунулся в окно. Студенческий городок перед началом учебного года вымер. Молодёжь набиралась новых сил и впечатлений в родных домах и на туристических базах. Стерхов подставил лицо солнечным лучам. Последние тёплые деньки. Коротко лето в России. Скоро подуют холодные ветра, заморосят дожди. Надо бы на пляж сходить, в Покровку, искупаться напоследок. Вернулась Марина.
— Мариша, пойдём на пляж?
— А как же квартиру искать?
— Звонили сегодня насчёт квартиры. В пять часов будут перезванивать. Искупаемся до пяти, цветочек.
Марина обняла его.
— Обнадёжь меня. Всё получится?
— Конечно, моя хорошая. Всё будет хорошо.
ЁЁЁЁ
— Аллё, – у женщины был неприятный прокуренный голос.
— Здравствуйте.
— Вы объявление писали?
— Да.
— Молодая семья?
— Да.
— Дети есть?
— Нет, детей нету.
— Так, квартира в районе метро Тушино. Улица Сходненская. Вас устроит?
— А цена какая?
— Сто рублей.
— Устроит. А квартира с мебелью?
— Квартира с мебелью, всё необходимое есть, даже холодильник.
— А в каком состоянии.
— Ну состояние нормальное, в принципе.
— Хорошо, когда можно посмотреть?
— Только есть ещё одно условие.
— Какое?
— Цена очень низкая, вы знаете. За то, что я вам такой вариант предлагаю, нужно заплатить двести рублей.
— Двести?
— Да, двести.
Стерхов был абсолютно не готов к такому повороту.
— Вы знаете… А за что?
— Молодой человек, Вам много предложений поступило по поводу квартиры?
— Много, – не без колебаний соврал Рустам.
— И из них сколько по цене сто рублей?
— Ну есть и меньше, – Врать, так уж до конца.
— Ну а что же Вы мне голову морочите? Вот и берите те квартиры.
От такого разговора Стерхов напрягся до предела. Согласиться выложить двести рублей он просто так не мог. Это были деньги немалые. Но и упускать единственный подходящий вариант тоже было нельзя.
— Вы знаете, я должен с женой посоветоваться. Куда Вам можно перезвонить?
— Мне Вы никуда не сможете перезвонить, у меня сейчас телефон отключен.
— Ну, может быть, на работу?
— Этого ещё не хватало.
У Стерхова возникло желание прекратить разговор с этой мерзкой тёткой и положить трубку. Марина нетерпеливо мялась рядом.
— Ладно, советуйтесь, — вдруг смягчилась Елена Львовна, — я сама перезвоню. Сколько вам времени надо?
— Полчаса, – пробормотал Рустам.
— Через полчаса перезвоню. Хотя я не знаю, что ещё тут думать, такой вариант. – сказала она и бросила трубку.
Стерхов аж вспотел от напряжения. Бывают же люди: кровь пьют.
— Ну что? – уже почувствовав неладное, робко спросила Марина.
— Пойдём, выйдем на улицу.
Они вышли, спустились с крыльца и присели на вырезанного из бревна медведя, игравшего роль лавки.
— Неприятная тётка какая, — начал оправдываться Рустам, — она двести рублей потребовала.
— За что?
— За то, что такой вариант предложила нам.
— Не поняла.
— Ну, плата за квартиру сто рублей. Плата-то нормальная.
— Так.
— Ну вот, за то, что такой вариант, она требует сразу двести рублей внести.
— Как это?
С таким ребята ещё не сталкивались. Слово риэлтор прозвучит в стране только лет через пять, а до народа дойдёт через десять. И за что тётенька просит с них такие деньги, им трудно было понять.
— Слушай, ну сто рублей – это же здорово.
— Здорово-то здорово, но если эти двести рублей по месяцам размазать, получатся те же сто двадцать – сто тридцать.
— Рустам, но это же единственный вариант, больше ведь ничего нету, – уже чуть не плача, сказала Марина.
— Ты предлагаешь согласиться?
— Ну а куда деваться? Мне ведь жить негде.
Ситуация, действительно, поджимала. Марину было очень жалко, и не мог он представить, куда она денется через две недели. Но двести рублей! Хотя, если пополам, то это по сто.
— Хорошо, давай съездим, посмотрим, – с натугой согласился Рустам.
— А где квартира — то? – вспомнила Цветкова о других важных моментах.
— На Тушинской, улица Сходненская.
— Как я оттуда буду до института добираться?
— Не знаю пока, посмотрим.
Они посидели молча.
— Рустам, ты же мне обещал, что всё будет хорошо. Давай, всё будет хорошо. – сказала Марина и перебралась со скамейки к нему на колени.
Попал Рустам. Теперь расшибись, а чтоб всё было хорошо. Она стала целовать его в недовольно сомкнутые губы, и он потихоньку расслабился. Положил руку на тугое гладкое бедро, стал гладить. Марина не сопротивлялась. Он стал пробираться выше, ожидая, когда же она застесняется. Не дождался. Марина возбудилась и задышала часто, возбуждая в свою очередь Рустама.
Хлопнула входная дверь общежития, вахтёрша вышла на крыльцо.
— Идите, вам звонят уже.
Рустам посмотрел на часы: прошло ещё только пятнадцать минут. Они зашли в общежитие. Стерхов взял трубку.
— Аллё.
— Ну что, надумали?
— Да, мы согласны. Хотелось бы квартиру посмотреть.
— Через полтора часа, в половине восьмого подъезжайте. Смотрите не опаздывайте. И не забудьте деньги, – скомандовала Елена Львовна.
— А адрес?
— Улица Сходненская, дом пятнадцать. Третий подъезд. Ждите меня около подъезда, я подойду.
— А как мы Вас узнаем… — спросил Стерхов, но в трубке уже послышались короткие сигналы.
Рустам вздохнул, ложа трубку на рычаги.
— Спасибо, Зинаида Степановна.
— Пожалуйста, пожалуйста, — пропела добрая старушка, впитывая не предназначенную ей информацию.
ЁЁЁЁ
Через полтора часа Рустам с Мариной, нервничая, топтались около третьего подъезда дома номер пятнадцать по улице Сходненской. До Тушино добрались на электричке. От платформы Ленинградской, что около МАИ, ехать было не далеко, всего две остановки. От Тушинской до указанного дома – десять минут пешком. В кармане у Рустама лежали собранные в складчину двести рублей. У Марины с собой были только тридцать, остальные на книжке, и она попросила Рустама добавить за неё. Дом оказался пятнистой пятиэтажной хрущёвкой рыжего цвета. На дверях подъезда кодовый замок.
Елена Львовна опоздала на десять минут. На вид она показалась Рустаму такой же неприятной, как и по телефону. Лицо морщинистое, тонкие, плотно сжатые губы, заметные усики над ними. На глазах чёрные очки. Была одета не по сезону в кожаный чёрный плащ.
— Вы Рустам, – утвердительно прохрипела она своим прокуренным голосом.
— Да.
— Здравствуйте, — подумав, кивнула она в сторону Марины.
— Здравствуйте.
— Значит так, квартира моей подруги. Сдаёт она её очень дёшево. Сама переезжает к отцу. На квартиру несколько желающих. Если сейчас она подойдёт, достанется вам. Ещё вот что, квартиру сейчас смотрите, потом спускаемся, и со мной рассчитываетесь. Там, при ней никаких разговоров вести не надо. Понятно?
— Понятно, — пожал плечами Рустам.
— Пойдёмте.
Набрав код на замке, Елена Львовна завела их в подъезд. Тут же повеяло подвальной сыростью, хотя подъезд был в более – менее приличном состоянии. В те времена подъезды ещё не достигали уровня преисподней, до которого они опустились позже. Поднимаясь по лестнице, Марина незаметно задержала Рустама и зашептала ему на ухо:
— Пока ключи не отдадут, не отдавай деньги.
Поднялись на четвёртый этаж, позвонили. Дверь открыла полногрудая пузатая дама лет тридцати в розовом махровом халате. Толстые культи ног были обуты в потрёпанные тапочки.
— Это Ирина Сергеевна, – представила даму Елена Львовна.
— Здравствуйте, – поздоровались вежливые Рустам и Марина.
— Здрассьте, – дама окинула их заинтересованным взглядом. От неё попахивало только что выпитым спиртным, глаза были слегка затуманены.
— Вот, Ирина Сергеевна, молодые люди ищут жильё, заинтересовались Вашей квартирой.
«Почему она с подругой на Вы?» — подумала Марина.
— Я очень рада, – без особой радости сказала хозяйка. — Проходите, смотрите. Только разувайтесь.
Многое может рассказать жильё про своего хозяина, почти всё. Первое, что оно выдаёт – это благосостояние. Потом совершенно явно просматриваются черты характера: аккуратность, чистоплотность, трудолюбие, трезвость в той мере, в какой они присущи человеку. Живёт ли в доме семейная пара, холостой мужчина, или одинокая женщина – поддаётся определению без труда. Наличие в доме детей и животных также бросается в глаза. Присмотревшись, можно определить и социальный статус. Ну а психолог или следователь, изучив жильё, будет знать про хозяина всю подноготную.
Первое, с чем сталкиваешься, попадая в чужую квартиру — запах. Редко попадаются оригинальные, в основном – стандартные: плесень залежавшихся половичков, запах кошачьего туалета, запах разогреваемого позавчерашнего борща, пирогов или котлет. Иногда попадается запах недавно сделанного ремонта – не выветрившаяся краска. Если в квартире ничем не пахнет, значит в ней живут хорошие хозяева, аккуратисты и чистюли: половички вытряхиваются, комнаты проветриваются, половые тряпки не плесневеют в ванных комнатах.
В этой квартире стоял запах перегара – самый распространённый России, впрочем несильный, вперемежку с духами. Старые обои в прихожей были частично ободраны. Новые когда-то начали клеить, но бросили. Простое зеркало без выкрутасов, над ним такое же простое бра. На потолке — лианы паутины.
В комнате было получше. Обои, видимо, недавно переклеивали (на комнату хватило сил). Линолеум на полу старый, и как будто даже крашеный, но застеленный серо – синим паласом. Синий раскладной диван, покрытый тёмно-зелёным покрывалом, два кресла с деревянными подлокотниками. Трёхстворчатый платяной шкаф с полированными дверями, старый крепкий сервант, сиреневые занавески на окнах. Стулья с разбросанными на них небрежно платьями, юбками и колготками, которые хозяйка почему-то не потрудилась убрать, хотя, вероятно, знала о приходе Марины и Рустама. В углу, у окна — хороший новый телевизор последнего поколения, на подставке.
Марина и Рустам осматривали квартиру, стараясь не огибать взглядом разбросанные колготки. Короткая экскурсия закончилась на кухне, где был относительный порядок. Кухонный гарнитур, не особо новый, но ещё приличный, холодильник «Орск», декоративные разделочные доски над придвинутым к стенке столиком. На газовой плите пыхтел чайник. На столе – наполовину опорожнённая бутылка шампанского.
Из кухни был выход в ванную и Марина без спроса заглянула туда. За ней Стерхов. Ванная проходная, в неё можно было войти и из коридора. Ничего хорошего они там не увидели.
— А мебель эта вся останется здесь? – нарушил молчание Рустам.
— Мебель? – как будто отрываясь совершенно от других мыслей переспросила Ирина Сергеевна.
— Да, то есть у нас нет ничего своего. Нам хотя бы спать было на чём.
— Я заберу телевизор, кое-что из посуды. Холодильник — не знаю. В шкаф сложу свои вещи, вы в него не попадёте. А остальным – пользуйтесь.
Запросы у ребят были самые минимальные, поэтому они радостно переглянулись.
— Ну, состояние квартиры нормальное, сами видите … — встряла Елена Львовна.
— Только в прихожей … — начал было Рустам.
— В прихожей я ремонт доделаю, – пообещала Ирина Сергеевна. Слова она произносила всё более растягивая. При этом выражение её лица на глазах становилось томным. Видимо, всасывалось в кровь выпитое шампанское.
У Стерхова была привычка – ловить людей на слове.
— А когда Вы сможете доделать?
— Да в ближайшие выходные.
— Хорошо, если так, то мы согласны. Да, Марина?
Марина была согласна уже на любой вариант, только было бы где ночевать. Но что-то её смущало в этих двух женщинах и во всей ситуации.
— Тогда давайте, может быть чаю? — предложила Ирина Сергеевна нараспев.
— Нет, спасибо, давайте договоримся, когда мы сможем въехать, – решила расставить все точки Цветкова.
— Да въедете, въедете, не переживайте, – захрипела Елена Львовна. – Когда Вы к отцу переезжаете? – обратилась она к подруге
— Да не очень то меня там и ждут, – проронила вдруг Ирина Сергеевна, но спохватилась. – Через неделю, наверное.
— Значит, мы рассчитываем, и других вариантов не ищем? – не унималась Марина.
— Ну, обо всём, вроде, договорились, – начала раздражаться Елена Львовна.
— Хорошо, а можно Ваш телефон записать?
— Записывайте, – Ирина Сергеевна продиктовала номер телефона.
Марина достала из сумки ручку и блокнотик, записала.
— В следующую среду мы Вам позвоним, хорошо?
— Хорошо, хорошо.
Перед уходом Марина заглянула ещё и в туалет. Спускаясь по лестнице, Рустам нервно сжимал в кармане двести рублей. Вышли на улицу.
Опережая Елену Львовну, Марина спросила совершенно лёгким тоном:
— А почему Вы с подругой на Вы?
Женщина задумалась лишь на секунду.
— Не то, чтобы мы большие подруги. У нас сыновья друзья. А у неё недавно сына в армию забрали, вот она и решила квартиру сдать. А сама к отцу переезжает. Ну что, я свои обязательства выполнила, квартиру Вы видели, с хозяйкой договорились, попрошу деньги.
— Вы знаете, — вступил Стерхов, — мы готовы деньги заплатить, но после того, как ключи получим.
— Так, ребята, вы начинаете мозги крутить. Мне это совсем не нужно. Это вы сейчас за моей спиной пойдёте и с ней договоритесь. Нет, уж я лучше сама приведу к ней других съёмщиков. У меня полно вариантов, – озлобленно заговорила Елена Львовна. – Знала бы, ни за что бы не связывалась.
И она задергала сумку, висящую у неё на руке, как бы собираясь уходить. Стерхов, напряженный как колонна, не выдержал.
— Хорошо, но Вы гарантируете, что через неделю мы въедем?
— Да не беспокойтесь же вы, — смягчилась женщина. — Ладно, запишите мой рабочий телефон, если сомневаетесь: 436-80-91. Если что-то не так будет, позвоните.
Марина записала. Рустам протянул мокрую от пота трубочку денег. Она мгновенно исчезла в кармане кожаного плаща Елены Львовны.
— Всё будет хорошо, – улыбнулась она, сделав над собой усилие. – До свидания.
— До свидания. – попрощались не слишком то радостные Марина и Рустам.
Елена Львовна быстро зашагала в сторону, противоположную той, где находилось метро и платформа. Молодые люди двинулись своей дорогой, но не так резво. Некоторое время шли молча. После того, как Рустам отдал деньги, ему стало немного легче. Но он ожидал упрёков подруги. Однако вместо этого услышал:
— Переживаешь?
— Переживаю.
— Не переживай. Будем надеяться..
ЁЁЁЁ
Время шло. Рустам исправно просиживал каждый вечер по два часа на вахте, болтая с вахтёршами на всякие старческие темы, продавая свою бессмертную душу за телефонное время. Август заканчивался. Уже начали подъезжать с каникул студенты. Первая волна – первокурсники, вновь поступившие в этом году. Зеленоротые, мосластые, с тонкими шеями, они суетливо бегали по коридорам, заселяясь, получая постель, знакомясь. Всё для них было ново. Встречаясь в коридорах, они возбуждённо щебетали, напоминая стаю воробьёв.
— А у меня в комнате такой крутой плакат «Эй си — ди си» висит.
— Ух-ты, здесь и женское общежитие тоже. Здорово!
— Блин, а меня на первом этаже поселили, прям около самого входа.
— Глянь, глянь, крыса какая пробежала! Ни фига себе, крысища!
Впереди у них сияла заманчиво самая светлая жизненная полоса – студенчество. Через месяц они будут прилежно ходить на занятия, через полгода, будут замучены первой сессией, через год влюбятся, через три женятся. А через пять лет будут никому не нужны со своими дипломами инженеров, да и им станут не нужны эти дипломы.
Марина, хоть и надеялась сильно на квартиру Ирины Сергеевны, не прекращала поиски других вариантов. В Москве у неё землячка по имени Галина работала на Шарикоподшипниковом заводе. Жила в заводском общежитии. Растила сына и как мать-одиночка занимала отдельную комнату. Галина сообщила Марине, что подруга её, которая тоже в общаге шарикоподшипника жила, собирается переезжать к сожителю – москвичу, а своё койко-место хочет выгодно пристроить. Нужно будет рублей сорок – пятьдесят ей платить, плюс с комендантшей договориться, тоже не бесплатно. Цветкова ездила на встречу. В принципе договорились. Сошлись на сорока рублях. Только у той подруги у самой с переездом не до конца решено было. Да и Марина, конечно, предпочла бы с Рустамом жить, чем в чужом общежитии. Поэтому ждали среды с нетерпением.
Прошла неделя. Вечером, чувствуя холодок в груди, Стерхов набрал номер Ирины Сергеевны. Трубку никто не брал. Через полчаса он снова спустился к автомату. И на этот раз трубка предлагала только длинные гудки. Тем вечером так он и не дозвонился, чем сильно испортил настроение себе и Марине.
На следующий день начал звонить сразу, как только вернулся с работы. Сперва думал, что опять никого дома нет, но после гудка двадцатого трубка ожила и заговорила недовольным сонным голосом.
— Алло!
— Алло, Ирина Сергеевна, здравствуйте. Это Рустам Вас беспокоит…
— Слушай, перезвони вечером. Я со смены только что, сплю.
— А…
Трубка опять забибикала. Возмущённый до предела, Рустам всё же перезванивать сразу не решился.
— Вот скотина, – возбуждённо ходил он перед Цветковой. – И ведь не скажешь ничего. Вообще всё можно испортить.
Марина молча переживала. Вечером, зажав в кулак своё раздражение, копившееся целый день, он вновь отправился к телефону — автомату. На этот раз Марина пошла с ним.
— Да!
— Алло! Ирина Сергеевна? Это Рустам, – тщательно выговаривая слова и делая паузы между предложениями, произнёс Стерхов. – Я насчёт квартиры. Мы бы хотели уже въехать, как договаривались.
— Какое въехать, я ещё ремонт не сделала в прихожей. Вот только сегодня обои пойду покупать. Ещё обоев не найдёшь приличных.
По тягучему голосу чувствовалось, что она уже приняла свою дозу.
— Как же так? Вы же обещали. Мы ждали, надеялись, другие варианты не искали.
— Ну что я могу, миленький. Хочешь, сам ремонт делай.
Стерхов с трудом удерживался от того, чтобы нахамить.
— Ну и как быть?
— Перезвоните … Сегодня среда?
— Сегодня четверг.
— Перезвони в воскресенье. Или нет, я сама тебе позвоню. У тебя какой номер?
— Да нет у меня никакого номера, я в общежитии живу.
— Ну там же вахта есть?
— Есть, ну запишите… — Рустам продиктовал номер.
— Вот, я записала. Теперь жди звонка, а сюда звонить не надо. Хорошо?
И Ирина Сергеевна скрылась за короткими гудками.
Стерхов был вне себя от ярости. Швырнул трубку так, что, кажется, погнул рычаг. Из окна общежития выглянула вахтёрша. Марина быстро обвила руки вокруг шеи Рустама.
— Не надо, миленький, не нервничай так. Я боюсь, когда ты такой злой.
ЁЁЁЁ
В воскресенье, конечно же, никто не позвонил. Мало того, в понедельник в квартире, где Рустам с Мариной уже должны были жить, никто снова не брал трубку. Тут Марина вспомнила про номер телефона Елены Львовны. Звонить Стерхову она не дала, потому что он уже трясся от злости. Набрала сама.
— Аллё, здравствуйте, а Елену Львовну можно пригласить? Да? А это 436-80-91? Извините, а куда я попала? Извините. Аэропорт «Внуково». Но никакой Елены Львовны там нет. – сообщила она, положив трубку.
Стерхова как кипятком обдали. Подтверждались самые худшие их опасения, про которые они вслух не хотели говорить.
— Так! Давай поехали туда, на месте разберёмся.
— Там же дома никого нет, впустую съездим.
Рустам напряжённо молчал. Ему было стыдно. Он Марину не послушал и отдал деньги какой-то аферистке. А их, похоже, просто кинули.
— Что будем делать? – спросил он отводя глаза.
— Давай завтра поедем.
ЁЁЁЁ
Напряжение последних дней сказалось на Марине. Ей приснился отвратительный сон. Как будто они с Рустамом ищут жильё, но никак ничего найти не могут. И вот какой-то мужичёк прохиндейского вида предлагает им километрах в тридцати от Москвы, в каком-то городке или посёлке комнату то ли в гостинице, то ли в общежитии, то ли в пансионате. Рустам извлекает откуда-то карту, смотрит в неё и говорит, что это не в тридцати, а километрах в ста от Москвы, и что, наверное, не стоит селиться так далеко, замучаешься ездить. Да и вид жуликоватого мужичка внушает им тревогу.
Но, как всегда бывает во сне, кто-то решает за тебя, и события не подчиняются твоей воле. И вот они уже трясутся в автобусе. Дорога вьётся между какими-то карьерами и разрезами, и Марина думает, что такой местности подобает быть не в окрестностях Москвы, а в где-нибудь рядом с Ухтой или Интой. Тревога усиливается.
Подъезжают к комплексу строений, одиноко стоящих посреди карьеров. Выходят из автобуса и идут к огромному зданию высотой этажей в двадцать, но имеющему запустелый, заброшенный вид. Людей вокруг не видно. Вблизи здание производит неприятное впечатление. Серый грязный фасад с подтёками. В глаза бросаются разбитые глазницы окон, заделанные кое-где прогнившими под дождём фанерками. Внутри не лучше. Пустой леденящий холл, пасмурный свет проникает снаружи с трудом.
Как-то сразу оказываются на этажах. На полу в коридоре пыльные стёртые дорожки, которым лет тридцать. Чувство тревоги сменяется глубоким омерзением. Комнаты все открыты, в каждой по четыре, или пять кроватей. Кучами навалены подушки, одеяла и матрасы без белья. Всё серое и ужасно грязное, в тех же подтёках и разводах, что и само здание. После нескольких комнат встречается не то кухня, не то столовая с горами грязной посуды на столах. Задрипанная старая гостиница, пятьдесят лет не ремонтированный туберкулёзный диспансер, районный вытрезвитель, плацкартный вагон худшего советского поезда, – всё это в одном флаконе.
Наконец оказываются в комнате, где, вроде бы, они должны поселиться. Она очень маленькая, но здесь каким-то образом уместились пять спальных мест: одна односпальная кровать, две двуспальные и два кресла-кровати. И ещё за каким-то чёртом здесь находятся два пианино, причём, одно из них совсем узкое, октавы на две. Этой мебелью комната заставлена так, что проходов совсем нет. Потом сон застилала пелена, которая спала, когда Цветкова уже находилась в санузле. Грязный и вонючий, как в коммунальных квартирах на несколько семей, он внушал неописуемое отвращение. Унитаза не было. На его месте торчали острые керамические осколки. Канализационное отверстие было замазано цементным раствором. Над раковиной, на единственной стеклянной полке, громоздилась куча старых истёртых зубных щёток и один помазок с застрявшей в нём чёрной щетиной. Под грязной маленькой ванной почему-то лежал свёрнутый матрас с постелью. Марина, готовая свалиться в обморок, оглянулась на Рустама, ища поддержки, но рядом с ней стоял вовсе не Рустам, а Артём Березин — её проклятие и ужас. Проснулась Марина с великим омерзением и тоской в груди.
ЁЁЁЁ
Ситуация становилась всё напряжённее. Рустам переживал из-за квартиры, из-за денег, которые по его глупости были просто выброшены, из за того, что он так оплошал, и в глазах подруги теперь, наверное, выглядит просто лохом. Марина переживала, что рушились надежды на казавшийся сперва реальным вариант, что жить ей через неделю будет абсолютно негде, а также потому, что переживал и стал таким нервным Рустам. На следующий день с утра, пока он был на работе, она сама несколько раз спускалась к телефону и набирала злополучный номер. Когда Стерхов вернулся, она сообщила, что полчаса назад эта толстая корова подняла трубку. Разговаривать с ней Марина не стала. Быстро собрались и поехали, до предела взвинченные. По дороге Цветкова уговаривала Рустама не начинать разговор в жёсткой форме, может быть всё ещё образуется. Подойдя к подъезду, они десять минут простояли, не зная кода замка, пока дверь не открылась изнутри, выпуская двух подростков.
Музыка, звучавшая в нужной им квартире, была слышна на первом этаже. Поэтому звонок был услышан только когда настала пауза между песнями. Ирина Сергеевна, всё в том же розовом халате, была уже изрядно пьяна. Зайти им в квартиру она не дала, сама вышла на лестничную площадку, причём босиком. Но Рустам с Мариной успели заметить, что прихожая была в таком же состоянии, в каком они её видели в первый раз.
— А, ребята, — произнесла Ирина Сергеевна низким томным голосом. – Извините, в дом вас не приглашаю, у меня мужчина. Выпили немного шампанского. Я всегда только шампанское пью, другие напитки не признаю…
— Ирина Сергеевна, так что же с квартирой? – не дала ей договорить Марина.
— А что с квартирой? Квартира… — хозяйка сделала вялый жест в сторону прихожей. – Обоев нет.
— Вы знаете, мы могли бы сами переклеить, нам это не важно. Нам нужно скоре заехать.
— Заехать им скорее нужно. Поеду вот завтра к папочке договариваться. Мне-то тоже нужно где-то жить. Но бесполезно, не захочет он со мной жить. Этот мой папочка — такая скотина, если честно.
— Так Вы ещё и не договорились? – встрял в беседу возмущённый Стерхов. — Вы знаете, с нас Елена Львовна уже двести рублей взяла за квартиру.
— Двести рублей? Ни фига себе! И где эти деньги? Я ничего про это не знаю, я их не брала.
— Она сказала, что это предоплата за квартиру, – решил соврать Рустам.
— Не знаю, ничего не знаю. Мне бы эти деньги сейчас самой не помешали, но я их в глаза не видела.
— Так, а как нам найти эту Вашу подругу?
— Никакая она мне не подруга. Я её знаю так же как и вас. Я объявление наклеила: «Сдам квартиру», она ко мне заявилась, сказала, что есть клиенты. И вас привела. Вот и всё. Так что ко мне не надо претензии предъявлять.
Ирина Сергеевна опустила взгляд на свои босые ноги, переминающиеся на цементном полу, давая понять, что разговор закончен.
— Знаете, раз так, нам придётся в милицию заявить, если Вы нам в ближайшее время квартиру не предоставите, – пошёл Стерхов до конца.
— Ну и заявляйте, – повысила голос Ирина Сергеевна. — Тоже мне, испугал. Ищите свою как её там … Львовну. А ко мне не ходите больше. Понятно?
И она, громко хлопнув дверью, скрылась в своей поганой квартире.
Марина и Рустам остались на лестничной площадке вонючего подъезда в чужом доме, в городе, который они успели полюбить, но любовь которого к ним если и была, то стала, похоже, охладевать. Марина вздохнула, печально посмотрела на Рустама.
— Ну что, пойдём?
Стерхов, ничего не говоря, пошёл вниз. При этом он соблюдал правила хорошего тона, которые в том числе регламентируют и процесс ходьбы по лестницам. Если кавалер с дамой поднимаются по лестнице, кавалер должен идти сзади, а если спускаются, наоборот — впереди. В общем, мужчина всё время должен быть внизу, чтобы дама, если оступится, упала бы на него, а не на ступеньки. Или если набросится…
ЁЁЁЁ
В течении следующей недели происходило следующее. Рустам сильно переживал о случившемся и был подавлен. Серьёзно обдумывал как бы обратиться в милицию, но Марина отговорила, сказав, что пользы не будет, только время потеряют. В то же время он был необычайно ласков с ней. Решился вопрос о переселении Марины в общежитие шарикоподшипникового завода, и они на такси перевезли туда её вещи. Вернулся с каникул Крутов. Рустам взял билет на самолёт до Ташкента и начал готовиться к поездке. Закупал дефицитные продукты, к числу которых относилась копчёная колбаса, российский сыр, кофе. Шоколадных конфет, которые он раньше брал на гостинцы, теперь и в Москве было не достать. Когда звонил домой сообщить, что приедет, мама сказала, что в Ташкенте стало трудно купить мыло, что уже совсем было дико. Купил мыла.
Марина отдала Рустаму семьдесят рублей, которые он вложил за неё в этот неудавшийся проект с квартирой. Сперва он брать не хотел, но она настояла, сказав, что поровну должны отвечать за эту глупость. Презирая себя, взял. Цветкова съездила в институт и узнала расписание занятий. Заканчивалось лето. Через три дня начинался новый учебный год.
ГЛАВА 8
РУССКИЙ И УЗБЕК – БРАТЬЯ НАВЕК
Двадцать седьмого августа Рустам улетал в Ташкент. Марина провожала его до аэровокзала и была расстроена. Заняв очередь на автобус в Домодедово, они стояли, обнявшись, тихо беседуя о том, как будут скучать друг без друга. Где и как встретятся, когда Рустам вернётся, договорились заранее. Расписание занятий Цветковой было уже известно. У Рустама обратный билет на двенадцатое сентября был на руках. Решили, что тринадцатого он подъедет в Кооперативный институт к окончанию последней пары. Номер корпуса и аудитории он записал.
— Что тебе привезти, цветочек? – дотрагиваясь губами до её уха прошептал Рустам.
— Ай, мурашки побежали, – сладострастно отозвалась Марина. — Привези себя.
— Много?
— Чем больше, тем лучше.
— Тогда попрошу маму, чтобы кормила меня как хрюшку. Приеду тооолстый. Я тогда подниматься к тебе в аудиторию не буду, а то трудно. Буду внизу ждать.
Марина, отстранившись, окинула его оценивающимся взглядом.
— Не надо.
— Почему? Такой толстый, мягкий.
— Не люблю толстых. Привези мне лучше орешков.
— Какие ты любишь: миндаль, арахис или фисташки?
— Люди добрые, помогите Христа ради, – раздался рядом истошный рыдающий голос.
Марина и Рустам обернулись. К очереди подошла семья из четырёх человек. Женщина держала на руках годовалого мальчика, любопытно вращающего головой, а мужчина за руку девочку лет восьми. Одеты были не как нищие, но одеяние их вызывало сочувствие. Мужчина – типичный советский гражданин низкого достатка в потёртом тёмно-коричневом костюме фасона лет десять назад вышедшего из моды. Под пиджаком вместо рубашки — синяя полушерстяная олимпийка от спортивного костюма. На ногах под стоптанными босоножками -оранжевые носки. Женщина — фигура без талии — в серой юбке и зёлёной вязаной кофте.
— Люди добрые…- голос у женщины был громкий и зычный, с надрывом, — проездом в Москве, ехали в Смоленскую область, к умирающей матери. На вокзале украли все вещи, документы и деньги! Ой, помогите, помогите! Не знаем, что делать! В чужом городе… — Женщина зашлась в истерическом плаче.
Мужик тоже натурально, в голос рыдал. По лицу скатывались величиной с горошину слёзы. На лице девочки была написана глубочайшая скорбь.
— Помогите, люди добрыии! Кто сколько может на билеет! Дети третий день голодные! Не к кому обратиться!
Жалость пронзила сердца людей. Зазвенела мелочь, доставаемая из карманов, зашуршали рублёвые и трёхрублёвые бумажки. Какой-то армянин дал червонец.
— Ой спасибо, люди добрые! – голосила баба, складывая деньги в карман зелёной кофты. – Ой, ой! – Ей стало плохо, протянутая рука опустилась, глаза закрылись.
Народ стал засовывать бумажки рыдающему мужику в руку, и он утирал слёзы кулаком полным денег. Рустам, поколебавшись между трёшкой и рублём, протянул рубль и ещё сколько-то мелочи.
— Вот так попадёшь в такую ситуацию… — посочувствовала Цветкова. – Ужас, да.
Подкатил автобус. Очередь засуетилась, забыв о несчастных.
— Котик, не забывай меня, ладно? – Марина обняла Рустама.
— Ну что ты, как я тебя забуду? Ты тут без меня не хулигань, поняла? – в полу шутку сказал он. — Я всё равно узнаю. Поняла? – уже серьёзно, притянув Марину за талию и заглянув в глаза.
— Что ты, не думай даже, выкинь из головы.
Они обнялись и поцеловались. Марина перекрестила его (всё же верующая?). Рустам поднялся в Икарус и расположился в середине салона у окна. Из вещей у него была одна спортивная сумка, и он взял её в салон. Ещё минут десять, пока водитель укладывал чемоданы пассажиров в багажник, и автобус заполнялся, Марина смотрела на Стерхова через оконное стекло. Он показывал ей знаками: «уходи», но она стояла. Почувствовала, что подкатывает к сердцу пустота. Как будет не хватать ей этого смуглого кареглазого парня, как уже не хватает. Автобус тронулся, Рустам последний раз помахал ей из окна. Марина, вздохнув, побрела к остановке.
Пошёл дождик. Она вытащила из пакета зонтик, раскрыла. Вот ещё одно напоминание о нём. Долгое время зонт был у неё поломан, один край свисал безвольно, как раненое крыло. Стерхов увидел, отремонтировал. Выпрямил погнувшиеся спицы, укрепил их скобами. Теперь во время дождя Марина будет всегда о любимом вспоминать. Она стояла на остановке, крутила зонтик, непроизвольно улыбалась. Рустамка, Рустамка. Ждала я тебя. Как и каждая девушка ждёт своего принца. А приходит обычный парень и становится принцем. Таким ли она его себе представляла? Может и не совсем таким. Может быть хотелось ей, чтобы был он чуточку поздоровей, помощнее, покруглее ягодицы. Теперь какая разница? Теперь он не в мечтах, а реальный, рядом с ней. Марина даже обернулась. Настолько живо представила Рустама, стоящего около неё. Улыбнулась. Теперь она любит его, и каждую его чёрточку. Особенно нравятся ей глаза. Тёмно карие, почти чёрные, красивой азиатской формы умные глаза. Роста среднего, не худой, не толстый. Характером тоже он её вполне устраивает. Спокойный, рассудительный. Заботливый. Марина вспомнила его ласковые слова, которые он произносил всякий раз, когда она раздражалась по какому-либо поводу: «Ты устала, солнышко моё? Ляг, отдохни».
От этих слов тепло в душе разливалось. Капризничать желание проходило.
Если у неё что-то ломалось: замок, например, на сумке, или тот же зонтик, он чинил всё так умело и капитально, что становилось лучше нового. И ещё ей очень нравилось, что он джентльмен. При выходе из трамвая руку всегда подаёт, двери перед ней открывает. Это так приятно.
Правда, не очень-то он общительный. Скорее замкнутым можно его назвать. Но Марина быстро поняла, что это только на публике. Не любил он новых людей и с трудом шёл с ними на контакт. Особенно среди её подруг терялся и замыкался, не зная, как участвовать в разговоре. С каким трудом она уговорила его съездить на день рождения к Ленке. А потом благодарил её: какие интересные люди. С интересными для себя людьми он мог найти общий язык. Особенно, если затевалась какая-нибудь интеллектуальная беседа или спор. Спорить был любитель и в споре шёл до конца. И вообще — довольно упрямый. Марина сейчас впервые так о нем подумала и улыбнулась. Да, упрямый, не любит отходить от своего.
Что было неприятного в нем, и чем досаждал он Марине — часто дулся на неё. Как будто что-то в ней его глубоко не устраивало. Но напрямую редко говорил, таил в себе недовольство. Один раз сам завёл разговор о том, сколько у неё было мужчин. Она стала считать и запуталась. А он ей подсказал: шестеро. Марина пересчитала – и вправду, шестеро. Откуда узнал? А Рустам, вдруг помрачнел, разозлился. И замолчал. Два дня с ней не разговаривал. Она тогда тоже на него обозлилась. Ну если не приятно ему это, не надо спрашивать. Зачем нервы друг другу трепать? Она ведь не лезла к нему – сколько он баб трахал. А сам он, между прочим, никогда об этом не заговаривал, не хвастался, как многие. Она про его другие романы не знала ничего, только догадывалась о последнем (может быть он и сейчас у него не закончен?) Но не напрягала его по этому поводу. Только тихонечко следила.
Но главное, главное, она его любила. И любила сильно, хотя ему об этом старалась лишний раз не говорить, чтобы не возомнил. Время, проведённое с ним было для неё по-настоящему счастливым, несмотря на то, что много произошло и неприятного за эти три месяца.
ЁЁЁЁ
Как всегда в дороге, Стерхов ушёл в раздумья. Сел в автобус, идущий в аэропорт, — считай Москва позади. Всё, происходившее с ним в столице, стало уходить на второй план, как бы заворачиваться в кокон. И сразу он почувствовал, как сильно соскучился по дому, и в то же время осознал, как за годы учёбы в Москве отдалился от своего родного города, вышел из его притяжения. Три года назад, оторвавшись от привычного уклада, от близких людей, приехав в Москву с её жёстким жизненным ритмом, он первое время сильно тосковал. Было ему трудно и одиноко в холоде этого огромного мегаполиса. На волне этих переживаний он тогда даже песню написал:
О Ташкент, — время моё везучее,
Лето моё последнее, силы мои душевные!
Не забыть чары твои волшебные…
Сейчас же напротив, он чувствовал нечто подобное по отношению к Москве. За три-то года не то что привык, всей душой полюбил столицу. Но всё же ехал он домой, к маме и папе, в город, где родился и прожил девятнадцать лет. Там его любили, там его с нетерпением ждали. Душу уже грело предвкушение встреч со старыми друзьями. А фрукты, фрукты! Персики, может быть, ещё не до конца отошли. И как он истосковался по изобилию арбузов и сказочного, неземного вкуса дыням, которые, словно свиноматки на ВДНХ СССР, лежат огромные и лоснящиеся на рынка Ташкента.
Первое время, когда ещё экономил деньги, Рустам ездил из Москвы домой на поезде. Билет до Ташкента стоил тридцать четыре рубля, а со студенческой скидкой и совсем немного – двадцать три. Однако слишком уж долгой была дорога – трое суток. Причём больше половины пути проходило по степям да пустыням, летом – в изматывающей жаре. До одури однообразный пейзаж за окном внушал ему всегда один вопрос: как люди могут жить здесь? И одну радостную мысль: слава Всевышнему, что это не я здесь живу.
На последних курсах Стерхов стал летать домой самолётом. Пятьдесят шесть рублей билет, а со скидкой – тридцать девять. Тем более, что к тому времени вышел на авиатрассы шикарный советский аэробус ИЛ – 86, в котором путешествовать было одно наслаждение. Огромный, светлый салон, три ряда кресел. Там можно было провести четыре часа с комфортом: поспать, поесть и снова поспать, почитать книжку. Глядишь — прилетели.
На этот раз билет достался на ночной рейс, который прибывал в Ташкент рано утром по местному времени. И поэтому Рустам не испытал температурного перехода, который всегда шокирует людей при таких перелётах. Когда везёшь из России свежесть и влажность сочного лета, или промозглый холод осени, засевший в костях, в самолёте это в тебе сохраняется, потому что работает кондиционер. А выходишь в аэропорту, делаешь два-три шага по трапу, и ничего не подозревающее тело, которое не придало значения объявлению бортпроводницы: температура в Ташкенте сорок один градус, застывает ошарашенное: «А сауну мы не заказывали». Сухой горячий воздух бьёт в лицо, наполняет лёгкие, сразу затрудняя дыхание. Тело, спрятанное под пиджаком или курткой преет и проситься на волю. Солнце слепит глаза, давит на голову. Люди приезжие, не местные начинают мечтать о дождичке, о тучке, которая набежала бы на солнце, о прохладном ветерке. Но ничего подобного. За всё лето в Ташкенте может выпасть лишь три – четыре дождя. А может и не одного.
Встречал его, как всегда, отец. Привычно мелькнуло в толпе его родное улыбчивое лицо.
— Здравствуй, папа.
— Здравствуй, Рустам, здравствуй, родной.
Крепко обнялись, поцеловались.
— Как доехал?
— Да всё хорошо.
— В багаже вещи есть?
— Нет, всё в этой сумке. В ИЛ-86 такой багажный отсек в салоне, что можно бегемота с собой взять.
Они вышли из здания аэровокзала. И тут перед ними предстала такая картина: семья из четырёх человек взывала о помощи к очереди, стоящей на регистрацию.
Текст знакомый: ехали в Фергану, к больной матери, в аэропорту все вещи и деньги украли. Дети два дня ничего не ели. Правда на этот раз слова произносились слишком уж безэмоционально и монотонно. Видно было, что побирушки работу свою не любили, или она им просто надоела. Результат был соответствующим: никто в карман не полез. Народ отгородился от просителей стеной молчания. Подождав с полминуты, женщина, игравшая роль несчастной, спросила зло: «Ну что, никто ничего не даст?» Люди безмолвствовали. «Сволочи», – прошипела она в наступившей тишине. «Развелось попрошаек», – отец потянул Рустама к парковке.
Далеко идти не пришлось, батя, как всегда, подогнал машину почти к самому входу. Рустам искал глазами привычную белую «шестёрку». Но отец направился к другой — новенькой, бежевого цвета.
— Ба, да у тебя новая машина?
Отец довольно просиял.
— Молодец, поздравляю. И ничего не сказал, главное.
Отец Рустама – Евгений Данилович Стерхов — всегда был шустрила. Брал от жизни всё, что было возможно взять в такой стране, как СССР. Семья Стерховых, состоявшая когда-то из четырёх человек (пока сестра не вышла замуж и не уехала к мужу в Джизак), жила в шикарной по тем временам четырёхкомнатной квартире, добротно отремонтированной. Продуктов, от мяса и колбасы (которые тоже ещё нужно было потрудиться, чтобы достать), до самых дефицитных, таких как индийский чай, растворимый кофе и шоколадные конфеты, в доме всегда было в достатке. Отдыхать ездили то на море, то на озеро Иссык-Куль почти каждый год. Раньше была у них дача в получасе езды от Ташкента, за Янгибазаром. Одноэтажный однокомнатный домик, какие разрешали строить советские власти. Недавно родители сменили её на двухэтажную, в десяти минутах езды от дома. Правда, её ещё нужно было достроить. Ну а машины отец менял не реже чем раз в два года. Причём всё время наваривался на этой операции. Старую продавал дороже, чем брал новую (через заводскую распределительную систему, по госцене).
Вот и недавно, видимо, проделал Евгений Данилович эту процедуру, и сейчас был чрезвычайно доволен собой.
— Класс! – Рустам обошёл вокруг автомобиля. ВАЗ 2106 считалась в то время второй по престижности машиной после ГАЗ – 24.
— Нравится?
— Ещё бы.
— Цвет смотри какой. Пыль на ней совсем не видно.
Они сели в машину. Салон ещё сиял новизной. Приборная панель отделана поинтересней. На руле – новая оплётка, полы поверх паласа затянуты линолеумом: так любил отец, чтобы прибираться было легче. Магнитола тоже новая. Евгений Данилович завёл машину, воткнул кассету. Зазвучал устаревший, но всё равно такой приятный «Спейс». Машина тронулась. Домой, домой…
ЁЁЁЁ
Дома его ждала мама с приготовленным накануне обильным завтраком. Мамины объятья, её доброе любящее лицо, лёгкий акцент и этот заботливый вкусный завтрак: какое всё приятное и родное. Словно бы не было Москвы, и не уезжал он никуда из этого жаркого города.
— Здравствуй, мама, мамулечка. Ну как ты? Как здоровье?
А ещё дома был ремонт. Его делали рабочие — строители из бригады отца. Евгений Данилович работал мастером в строительном цехе на авиационном заводе. Хорошо, что ремонт уже заканчивался, осталась одна комната, и участие Рустама практически не требовалось. Только вернуть на место сдвинутую мебель. Не хотелось сейчас ничего делать. Хотелось отоспаться денька два, а потом — по друзьям, по одноклассникам, которые ещё остались в Ташкенте.
О последних двух школьных годах у Рустама остались самые светлые воспоминания. Очень дружный был у них класс, очень хороший. Специальный, с математическим уклоном. Собрались в нём ребята умные и симпатичные. Постоянно организовывались огоньки, турпоходы и праздники разные. Когда после школы разъехались, поступив в институты кто в Киев, кто в Харьков, кто в Ленинград, каждые каникулы собирались обязательно вместе и ходили друг к другу в гости толпами. И лучше не было встреч. А когда ребят в армию забрали, а комиссованный Стерхов остался, он переписывался почти со всеми, сообщая им новости друг о друге. Но в последнее время, конечно, отдалились. После того, как парни из армии вернулись, собирались только один раз, да и то, не со своими девчонками, не с одноклассницами. Что поделать, разносила их жизнь всё дальше. Ильдар Аминов закончил мореходку в Ленинграде и уехал служить на Тихий океан, прихватив с собой Леночку Матюнину из параллельного класса. Андрюху Глазова после лётного училища куда заслали, Рустам даже не знал. Кстати, нужно зайти к его родителям, выяснить. Но остались в этом городе ещё друзья его детства: Никита Овалов, Игорь Лосенко, Фарид Гафуров. Может кто на каникулы приезжал и не уехал ещё. Нужно собрать всех. Но сперва – отоспаться.
ЁЁЁЁ
Одиноко и холодно было майронам на чужой планете. Хотя во многом условия на Юпитере и оказались для них подходящими, больше было проблем. Особенно угнетало отсутствие жизни. Одни, совсем одни. У членов экспедиции начались психологические проблемы. Однако неожиданно выяснилось удивительное, чего они сосем не ожидали.
С их корабля, оставшегося на дальней орбите Юпитера, были предприняты несколько экспедиций к другим планетам Солнечной системы. И на одной их них обнаружилась жизнь. Это известие привело упавших духом пришельцев в восторг. Чужая, неизвестная жизнь стала стимулом к борьбе за сохранение жизни собственной. Теперь можно было себя чему-то посвятить.
На Землю были отправлены две экспедиции. Одна из них совершила посадку на крупном острове в океане, который люди впоследствии назвали Атлантическим. Другая приземлилась на острове на краю огромного водного пространства, называемого ныне Тихим океаном. Они стали осваиваться на новой планете, которая, надо сказать, гораздо меньше подходила для них.
В первую очередь пришельцам необходимо было создать для себя условия, в которых можно было жить, работать и, главное — размножаться. Углекислый газ в атмосфере Земли обнаружился. Кроме того, его можно было получать сжигая местные живые организмы и их трупы. Вода, которой на Земле нашлось огромное количество, никак не могла быть использована майронами напрямую. Им нужен был водород. Пришлось строить заводы по его производству, по выработке жидкой углекислоты и ещё многое другое.
К великой радости пришельцев выяснилось, что жизнь на новой планете гораздо разнообразнее, чем на Майро. Живые организмы разных видов так кишели повсюду. А через небольшое время майроны поняли то, на что робко надеялись с тех пор, как покинули родную планету: они нашли разумную жизнь. Хоть и в зачаточном состоянии, разум имелся сразу у двух биологически родственных земных видов.
Радости пришельцев не было предела. Теперь они уже не ощущали себя такими одинокими. Постепенно, правда, их отношения к аборигенам стало более прагматичным. Возникла идея использовать их для строительства необходимых сооружений. Но для начала нужно было решить несколько проблем.
Во-первых, на островах, выбранных майронами для строительства баз, разумные животные отсутствовали, и им пришлось завозить их с материков. Во-вторых, предстояло решить задачу коммуникативного взаимодействия с землянами. А на этом пути были серьёзные проблемы. Возможность непосредственного контакта исключалась. Своим видом майроны абсолютно не похожи на людей и на наземных животных. Они скорее напоминают рыб, живущих на дне океана, таких как камбала, но существенно больших размеров. К тому же, в земной атмосфере, вне своих кораблей, они вынуждены были находиться в специальных приспособлениях, что-то наподобие баллонов высокого давления, наполненных сжиженным СО2 и водородом, с источниками магнитного поля, которое убивало земные организмы на многие метры вокруг.
И самое главное, способ их общения друг с другом радикально отличается от человеческого — аудиовизуального. Майроны общаются посредством связи, которую сейчас люди называют телепатической, заключающейся в обмене сигналами, физическая сущность которых до сих пор человечеством не раскрыта. Эти сигналы не удаётся зарегистрировать ни одним человеческим прибором.
ЁЁЁЁ
Серёга Крутов и Жанна решили провести последнее воскресенье лета на ВДНХ. Почему там? После провинциальной уныловатой Караганды, затерянной в казахских степях, захотелось Серёге вновь почувствовать жизнелюбивую суету столицы. Как ни странно, то самое, что больше всего раздражает провинциального жителя впервые прибывшего в Москву – нестерпимая суета и давка на центральных улицах, в метро и магазинах, — как раз этого начинает ему не хватать, когда он, пожив год – два в столице, возвращается в свой город. «Болото!» — восклицает он: «Как здесь всё медленно и скучно». И рассказывает друзьям и родным, как в Москве, если в час пик на выходе из метро поджать ноги, то не упадёшь. Людская река, зажатого со всех сторон, понесёт тебя по течению и прибьёт к какому-нибудь киоску, правда совершенно не в том месте, куда хотел попасть. А чтобы попасть куда надо, нужно изо всех сил бултыхать ногами и руками, захлёбываясь и выбиваясь из сил, преодолевать встречные и поперечные течения.
Казалось бы, радуйся, деревенщина, отмучился в столице. Ходи по родным улицам, где тебе ноги не отдавят. Ан нет, чего-то не хватает. Вот и Серёга затосковал в Караганде, подплесневел. Захотелось перед началом учебного года потусоваться среди людей, потолкаться в толпе, почувствовать себя жителем столицы. Захотелось, почему-то, покататься на аттракционах, как в детстве. А где в Москве аттракционы? На ВДНХ, в Парке Горького, а ещё где, Серега и не знал.
Жанна сперва на ВДНХ идти не хотела. Два года назад при входе на эту выставку её сильно «обули» напёрсточники. Тогда она с двумя подругами также вот пришла туда погулять. Недалеко от входа девушки увидели толпу человек в двадцать и подошли посмотреть. Молодой мужчина лихо передвигал три маленьких стаканчика пряча под одним из них белый шарик. Народ угадывал на деньги. На глазах у подруг два человека выиграли солидные суммы. Девушки наблюдали минут двадцать, и Жанна почти всё время угадывала. Выигрыш казался таким простым. И она решилась. Первые две неудачи её не смутили. Дальше, осознав, что проиграла уже пятнажку, она захотела отыграться. В итоге, пятьдесят рублей, которые были у неё в сумочке, перекочевали к этому аферисту-напёрсточнику. Подруги даже не успели ничего сказать, стояли разинув рты. Поздно было потом реветь и раскаиваться. Переживала две недели.
Но Сергею она про этот случай рассказывать не захотела. А он так энергично приглашал, что согласилась. День выдался солнечный и тёплый. ВДНХ бурлила своей ежедневной праздничной жизнью. Отдыхающие, в основном приезжие, посещали выставочные павильоны, аттракционы и кафе, толпились в очередях за мороженным и прохладительными напитками. Официальные делегации проводили встречи и переговоры. Бомжи и нищенки побирались. Карманники работали.
Сергей с Жанной прогулялись по центральной улице, посидели у фонтана «Дружба народов» с золотыми статуями, сфотографировались у набежавшего фотографа. Затем Серёга потянул Жанну в знаменитый павильон «Космос». Раз пять он был на ВДНХ и всякий раз заходил туда. А если честно, смотреть там больше было нечего. Космос, да ещё вот свиноматки в первый раз поразили его. Многочисленные выставки отраслей народного хозяйства были молодым людям неинтересны. Ну что, в самом деле, могло их привлечь в павильоне нефтегазовой промышленности с его образцами оборудования и графиками роста добычи по пятилеткам? Да и в «Космосе» всё видено-перевидено, ничего нового там нет. Несколько допотопных ракет, спутников, подвешенных к потолку, да ракета-носитель «Восток» перед входом. В ангаре шестого факультета МАИ гораздо больше можно увидеть и потрогать руками. Но на этот раз он имел возможность блеснуть своими познаниями в космической технике перед подругой, что он и начал делать уже при подходе к павильону.
— Вот видишь, ракета? Такая Юрия Гагарина в космос выводила.
— А что это там за решеточки? – указала Жанна на верхнюю часть ракеты- памятника.
— А это для отхода газов двигателей третьей ступени.
— Это как?
— Ну, там движки реактивные, они включаются чуть раньше, чем вот эта часть отваливается. И чтобы газам было куда отходить, сделана не сплошная конструкция, а решётчатая.
— Как отваливается, зачем она отваливается?
— Ну как же, это вторая ступень. Когда топливо в ней заканчивается, она отходит. Не тащить же дальше всю эту конструкцию.
— Так она не вся в космос летит?
— Нет, конечно, – Серёга рассмеялся с видом знатока. – Ракета состоит из ступеней. Вот эти боковые части, которые как юбка расходятся, это первая ступень. Они первые отрабатывают и отваливаются. Центральная часть, до этой решётки – вторая. Она тоже своё отрабатывает и отсоединяется. На окончательную орбиту аппарат выводит третья ступень. Потом и она отходит. Остаётся сам космический корабль. Он в самой верхней части находится, под обтекателем.
— А я думала, вся ракета вот так там и летает.
— Да нет, полезная нагрузка только процентов десять составляет от массы ракеты-носителя.
— Так мало?
— Да, представляешь, сколько нужно топлива сжечь, чтобы этот аппарат в космос вывести? Большую часть этой ракеты занимают топливные баки.
— Такая большая.
— Это ещё не большая. Она всего пять тонн выводила. А сейчас есть стотонники. Представляешь, они какие?
— Не представляю. Серёж, а эти отработавшие ступени куда деваются?
— Падают на Землю.
— С такой высоты? А если кому-нибудь по башке?
— Для этого есть специальные зоны отчуждения, куда они падают. Там никто не живёт и ничего не строят.
— Да как же можно угадать, куда они упадут?
— Вот куда в принципе могут упасть, там ничего и нет.
— Как всё сложно.
— Космонавтика — сложная вещь.
Они зашли в павильон. Здесь с последнего Серёгиного посещения ничего не изменилось. Спутники серии «Космос», «Метеор», «Горизонт». В них Крутов смыслил меньше, чем в ракетах – носителях, и поэтому, на вопросы Жанны отвечал общими фразами. Прогулявшись по «Космосу», они пошли на аттракционы. По дороге Серёга удачно, без очереди, у только что подъехавшего ларя купил два мороженых.
Парк аттракционов на ВДНХ был не очень большой. Однако Крутов заметил, что с момента его последнего похода сюда, он увеличился. Один из новых аттракционов – громадные качели человек на тридцать. Принцип действия простой: все садятся в кабину-люльку в ряды. Фиксатор зажимает тела так, чтобы не вывалились. И начинает кабина раскачиваться из стороны в сторону. Ничего особенного, но учитывая амплитуду, и то, с какой скоростью люлька падает сверху вниз, у отдыхающих дух захватывает. К тому же, люлька подвешена не на оси, а закреплена жёстко и не сохраняет горизонтальное положение, поэтому народ оказывался то лицом, то спиной к земле. Раскрутившись основательно, кабина застывает в верхней точке, и тогда все зависают вниз головой на огромной высоте. После этого следует несколько полных резких оборотов. Простой аттракцион, а нервы щекочет.
Чуть не на всю ВДНХ раздавался женский визг. При посадке предупреждали, чтобы из карманов всё вытаскивали и держали в руках. Серёга с Жанной встали в очередь. За ними пристроилась группа солдат — человек пятнадцать. Ребята организованно пришли отдохнуть. Крутову в голову пришла идея: «Парни, слышите, как бабы визжат? Давайте приколемся и заорём басами, когда будем переворачиваться. Только подольше кричите». Солдатам прикол понравился, и когда их группа стала взметаться над деревьями, выставку огласили мощные мужские вопли, которые, впрочем, сразу перешли в смех. Когда выходили из люльки, народ в очереди улыбался. Серёга с Жанной ещё минут пять надрывали животы, так им понравилась шутка.
Пошли дальше. На ходу решили покататься на чёртовом колесе. По дороге им попалась группа молодёжи — человек семь. Среди них двое в прикиде металлистов: в чёрных кожаных кутках, увешанных разными бляшками и заклёпками, с длинными патлами. Один из них что-то возбуждённо выкрикивал остальным, кривляясь и припрыгивая. Крутов свою подругу повёл чуть стороной, в обход этой группы.
Вдруг, совершенно неожиданно, к этому патлатому подскочил коренастый парень небольшого роста. Без разговоров и объяснений он нанёс ему жёсткий удар в лицо, отчего тот попятился назад и едва удержался от падения. Тут же к нему подскочили ещё двое с разных сторон. Один из них ударил патлатого ногой в живот. Тот упал и добивать его бросились уже человека четыре. Ещё несколько стали окружать второго металлиста. Все крепкие, одеты неброско. Получив первый удар, парень, ставший второй жертвой, вскочил с асфальта и — не будь дураком — задал стрекоча. За ним бросилась вся компания. Только одна девушка в истерике кричала, не сходя с места: «Что вы делаете? Помогите!» Исчезли нападающие так же неожиданно и быстро, как появились: рассыпались и растворились в толпе. Как будто не было их. Патлатый остался лежать недвижимый в чёрной луже крови. Люди, ставшие свидетелями разыгравшейся сцены, стояли в ступоре. Жанна вцепилась Сергею в руку и в ужасе произнесла:
— Что это? За что они его так?
Постепенно к избитому стали подходить мужчины, оставляя своих женщин в нескольких шагах. Приседали, рассматривали, стараясь не наступить в кровь. Послышались голоса:
— Надо скорую вызвать. Вызовите скорую.
Девушка, не убежавшая с места драки, сидела на бордюре, закрыв лицо руками и громко рыдала. Кто-то побежал в ближайшее кафе вызывать скорую помощь. Вокруг лежащего стала образовываться толпа зевак.
— Пойдём отсюда, – сказал Крутов, разворачивая Жанну в сторону выхода.
— Что это было? – Жанна не могла успокоиться, голос её дрожал. Избиение произошло так близко от них и так жестоко. Сергей тоже был растерян и угнетён. Выплеснувшийся в кровь адреналин, сгорал дрожью в коленях и руках.
— Что это было? Любера это были. Наверное. Металлиста измолотили.
В конце восьмидесятых в Москве и подмосковных городах появились группы молодёжи, так называемые неформальные объединения. Они организовывали в подвалах домов в своих микрорайонах «качалки» – спортивные залы, где занимались наращивание мышц. Здоровые ребята были организованны некой идеей наведения порядка в стране, которое сводилось к избиению представителей других неформальных объединений: металлистов, панков, рокеров. Особенно этим отличалась парни из города Люберцы. Они и дали название всему явлению. Многие из «люберов» в скором времени превратятся в рэкетиров.
Настроение было безнадёжно испорчено. Они ещё немного погуляли по ВДНХ, потом Жанна захотела домой, и Крутов поехал её провожать. По дороге молчали.
ЁЁЁЁ
Когда-то давно, в детстве, Рустаму снились цветные сны. Он помнил это совершенно чётко. С какого-то момента они стали черно-белыми. Вернее, вообще цвета в снах перестали существовать. А раньше, даже просто закрыв глаза, он видел необычайно яркие цветные картинки. И чаще всего вставала перед глазами одна: арка, залитая ярко-зеленым цветом, а в ней такой же яркий, но красный силуэт человека. Иногда цвета могли быть другими. Картинку эту Стерхов помнил. И вот она вернулась.
Утром, проснувшись, он долго не мог встать с постели. Что-то не давало начать новый день, какая-то смутная информация, ускользнувшая в момент пробуждения. Что-то он видел во сне. Полежав немного, вспоминая, Рустама поймал себя на мысли, что придаёт слишком уж большое значение тому, что хочет вспомнить. Казалось бы, сон. Мало ли их было? Нет, сегодняшний явился чем-то особенным. Нужно делать как Сева Быковский. Тот каждый вечер кладёт у изголовья тетрадку и ручку. Если, просыпаясь, помнит какой-нибудь интересный сон, записывает. Решив, что впредь будет поступать так же, Рустам откинул одеяло, опустил ноги на пол и в этот момент вспомнил. Зелёная арка, красный силуэт. Картинка из детства. Как будто, вернувшись после долгого отсутствия домой, он окунулся в ауру этого места, хранящего отпечаток его детских переживаний. Только на этот раз зелёная арка явилась во сне, а силуэт человека не оставался неподвижным. С ним Рустам долго разговаривал. А на последок договорились встретиться снова и обсудить какие-то важные вещи. Но какие? И о чём была беседа? И ещё одна деталь постоянно ускользала. Что-то важное. Как ни напрягался Стерхов, вспомнить не мог.
Покопавшись ещё несколько минут в памяти, он поднялся и пошёл умываться. День сулил встречу с друзьями.
ЁЁЁЁ
— Ах ты, зараза дырявая. Совсем плохой стал, – Лосенко отвесил шелобан своему вратарю. Вратарь слетел с подставки.
— Состарился, – констатировал Глазов. – На ногах не держится. Сколько уже лет этому хоккею, Фарид?
— Это ты у Рустама спроси.
— Точно, Рустик, это же твой.
— Во втором классе мне его купили, – вспомнил Стерхов.
Игорь Лосенко вернул своего вратаря на место, и они с Глазовым продолжили с азартом крутить ручки старого настольного хоккея так, что тот подпрыгивал и приземлялся на стол с грохотом. Сколько они сыграли в него чемпионатов, кубков и товарищеских встреч когда учились в школе! В то время, собираясь у кого-нибудь дома, обязательно играли в шахматы, или в карты. За игрой беседа интереснее. А у Стерхова эта старая настольная игра была, так рубились в неё. Круги, счёт записывали, финал, полуфинал — всё чин-чинарём. Потом, уезжая в Москву, Рустам Фариду этот хоккей оставил. Тот его подремонтировал, некоторых игроков заменил, новых вырезал из жести. И сейчас они, вспомнив старые времена, с огромным азартом принялись играть «на победителя». Фаворитом был Лосенко. Один за другим менялись его соперники. Игорёк также сильно играл в шахматы, футбол, баскетбол. И вообще, он был способным парнем. Только ленивым. Поэтому, единственный из присутствующих, не получал высшего образования, а был рабочим на ташкентском авиазаводе.
После окончания школы Игорь не знал, в какой институт ему поступать. В последний день приёма документов он встретил товарища, который уговорил его в Харьковский авиационный, куда можно было сдать экзамены, не выезжая из Ташкента. Игорёк побежал за документами домой. На улице жара, пыль. Дома кондиционер, чай. Прилёг на диван, телевизор включил. Хорошо. Лень куда-нибудь идти. Так и остался. Устроился осенью на завод. Потом армия.
«Классно, что я их сегодня собрал». – радостно думал Рустам, попивая поданный Фаридом чай с рахат-лукумом. Вчера, отоспавшись, он нашёл старую записную книжку и стал набирать уже подзабытые номера друзей. Идея была проста: первого сентября встретиться в родной сто шестьдесят шестой школе. У Рустама аж зазудело всё внутри, когда он подумал, как давно он там не был. Поплыли в памяти воспоминания о счастливых школьных годах. До чёртиков захотелось оказаться в этих знакомых классах, коридорах, где каждый сучёк в парте и каждый гвоздь в перилах напоминали о каких-то событиях.
Откликнулись трое: Гафуров и Овалов, похерившие ради такого случая начало учебного года в институте, и Игорёк Лосенко, который был в отпуске. Посещение школы сколь обрадовало, столь и задело Рустама за живое. В душе его прокатилась волна эмоций от встречи с друзьями, учителями и со школьными стенами. Однако состоялось неприятное открытие: снаружи школу было уже трудно узнать. Во-первых, к ней сделали пристрой, и довольно большой (последние ростки русскоязычного образования в Узбекистане, происходившие по инерции). Во-вторых, там, где раньше были школьный сад и футбольное поле, на котором они самозабвенно гоняли мяч, теперь возвышался девятиэтажный длиннющий жилой дом. Спортивная площадка, не такая большая, как раньше, и школьный двор теперь располагались на месте старого заднего двора, заставленного когда-то бараками, оставшимися ещё со времён эвакуации авиационного завода во время войны. Теперь эти бараки снесли. Но школа имела совершенно другой вид: незнакомый и чужой. Потребовалось войти во внутрь, чтобы узнать её.
Учителя были рады, улыбались и хлопали по спине, как принято в Узбекистане. Но некоторые из них с трудом вспоминали их имена, а военрук Андрей Фёдорович совсем ребят не узнал. А ведь всего-то прошло… да ведь уже пять лет пролетело. Да, школа уже принадлежала не им, а другим – пятнадцати- и семнадцатилетним, которых Рустам с друзьями не узнавали, и которые, в свою очередь, не помнили их. Это они теперь были здесь хозяевами, владели этой территорией и брали от неё всё: смех и радость, страх и любовь, огорчения и надежду. А Рустам помнил, как всё это доставалось ему и думал, что стоит там появится, как вновь будут открыты для него кладовые этих свежих чувств. Не тут то было. Время его закончилось, всё что было положено, он давно получил, а что не получил – сам виноват: значит был закрыт для этого. А теперь поздно, посторонись.
ЁЁЁЁ
Вечерком решили зарулить к Фариду. Правда Овалов не смог. Зато пришёл Коля Левченко, и Рустам притащил Андрюху Глазова. С ним он не встречался почти с самого окончания школы. Как-то Глазов отдалился. Он и в школе стоял несколько особняком, хотя для Стерхова был одним из лучших друзей. Судьба их постоянно соединяла, да и тянуло ребят друг к другу. Жили они рядом, в пионерские лагеря попадали часто в одну смену. Два раза вместе отдыхали на Иссык-Куле. А после девятого класса на даче у Стерхова вдвоем прожили месяц в отдалении от цивилизации. Готовили сами из тушенки, да из того, что на огороде росло. Спали на айване под открытым тёплым азиатским небом. Сколько разговоров переговорили, иной раз до самого утра уснуть не могли, если интересную тему обсуждали. Купались в мелкой речке, которая только что с гор сошла. Костры жгли, дачу чуть не спалили. Романтика.
После школы Глазов поступил в Барнаульское лётное училище. И пропал. Каникулы что ли у них вразнобой были, времени ли не было созвониться, но после школы они встретились только один раз. А тут Стерхов задался целью дозвониться хотя бы до родителей Андрюхи. И дозвонился. Оказалось, что Глазов как раз в Ташкенте. Он закончил уже училище и служит в авиаполку в Тарту, летал на ИЛ-76. А поскольку этот самолёт в Ташкенте делали, то ему подвернулась командировка в родной город на неделю: регламентные работы.
Андрюхина мать взяла трубку и очень обрадовалась Стерхову. Сказала, что сам Андрей поехал с отцом в магазин телевизоры покупать. Эта фраза Рустама удивила, но по телефону он ничего выяснять не стал а решил примчаться сюрпризом. Пока ждал, матушка Глазова успела Стерхова накормить и даже напоить. Так что Андрюха застал его уже изрядно пьяного.
Когда друг приехал, Рустам увидел его из окна и спустился помочь разгрузить телевизоры. При этом был ошарашен. Когда они виделись последний раз, были одного роста. А сейчас его заключил в объятья двухметровый верзила с рукой, в которую помещались две ладони Стерхова. Ничего себе. Поздний Андрюха оказался, после восемнадцати в рост пошёл. Зато в какой рост!
Конечно, Стерхов притащил его к Фариду, и теперь они сидели тёплой компанией — школьные друзья.
— Вспомнил, что я хотел спросить, – обратился к Глазову Рустам, отошедший от хмеля. – Зачем тебе три телевизора?
— Фарса хорошая. Сейчас телеков нигде нет, исчезли. Как-то ещё бате удалось договориться здесь почти без переплаты. По шестьсот пятьдесят заплатили. В Тарту я их по девятьсот толкну. А, допустим, если в Ленинград рейс будет, то и за штуку. Короче, два телевизора продам, считай себе почти бесплатно взял.
Доставить габаритные цветные телевизоры «Темп» в любую точку Союза Глазову было легко. Служил он бортинженером на самолёте ИЛ-76, в который два танка помещаются. А летают военные по всей стране.
С авиацией были связаны почти все присутствующие. Коля Левченко учился в Киевском институте инженеров гражданской авиации. Лосенко работал токарем на ташкентском авиазаводе. Гафуров Фарид учился в политехе на радиофакультете, но и отец, и мать его работали на том же заводе, что и Лось. И вообще, жили они в авиагородке, где и жильё, и школа их – всё было построено этим заводом, и всё вокруг него вращалось.
— Классно по всей стране мотаться, Андрюха? – спросил Стерхов.
— Да как посмотреть. Мы часто даже с аэродрома не выходим. Прилетели, заправились, загрузились – и дальше. Сходишь на двое суток в рейс – потом отсыпаешься. Хотя, наверное, лучше, чем на одном месте сидеть. Есть своя романтика. Но скоро не будем по всей стране…
— Почему?
— Не будет скоро страны.
— Типун тебе на язык.
— Я тебе точно говорю. Прибалтика скоро отколется. Я почему знаю — нас хотят выводить из Тарту. Слухи такие идут.
— Да ты что? – все настороженно уставились на Глазова.
— Вон, у них на Украине тоже, наверное, неспокойно. – кивнул Андрей в сторону Левченко. Да, Колян? Что там на западе?
— Да нет, у Кiеве усё спокойно. Приезжали, правда, к нам в институт недавно из РУХа. Агитировали: «Браты !!! Да здравствует незалежна Украiна». В ответ -молчание. У нас там со всего Союза сброд.
У Стерхова под ложечкой засосало от таких разговоров — так это было созвучно с его собственными переживаниями. Вот оно! Уже всё государство заражено разложением. Уже и на Украине даже.
— Ё — маё! Неужели, развалится страна? А как же армия, Андрюха? Тоже разваливается по национальному признаку?
— Не знаю. Офицеры, в основном, русские да хохлы. Командир дивизии, правда – чечен. Джохар Дудаев. В Прибалтике классно жить – Европа. Чисто, аккуратно. Уезжать в какое-нибудь Нечерноземье не хочется. Но, видимо, придётся. Не оставит же Россия в Прибалтике стратегическую авиацию. За Россию будем воевать.
— А ты за кого будешь воевать, Колян? – поинтересовался Рустам.
— Я ни за кого не буду, я пацифист.
— А ты, Фарид, если Союз развалится?
— Хрен они меня заставят. Узбеков что ли защищать? За Россию? На фиг она мне усралась? За Татарию? Я там и не был никогда! Вот за Союз можно … было.
— Что это ты про Союз в прошедшем времени? – возмутился Рустам. — Ты это прекрати. Мы ещё в СССР живём. И я, лично, не верю, что Союз развалится. Может быть одна Прибалтика отсоединится. «Русский и узбек – навек братья», – вспомнил он плоский лозунг с какого-то плаката.
— Это ты им скажи. Тут вон тоже листовки стали появляться против русских. Какой-то «Берлик»… – вставил Лосенко.
— И что в них? – заволновался Рустам.
— Понаехали русские во время войны. Мы их приняли как положено, гостеприимство оказали, а они оборзели, власть взяли. Почему государственный язык русский? Нужно, чтобы они убрались. И так далее.
— Да тебе-то что волноваться? — обратился к Стерхову Фарид. – Ты и русским и узбекам свой.
— Хрен там. Я и тем, и другим – чужой. Да…- Рустам помолчал. — А помните, в детстве какая вера была, что живём в лучшей стране мира? Какая гордость. Уверенность железобетонная в завтрашнем дне.
— Да, было такое, – промямлил Глазов, занятый обороной своих ворот.
— Гол! — Вскричал Лосенко. — Десять пять! Кто следующий?
ГЛАВА 9
ДЕСЯТЬ ЖЕНЩИН РУСТАМА СТЕРХОВА
Пробыв десять дней дома, Рустам самолётом вернулся в Москву. В столице уже была осень. Особенно это чувствовалось после ташкентского тепла и солнца. Моросил несильный сентябрьский дождь. Ветер нёс прохладу и заставлял ёжиться. Начался листопад. Прилетевший дневным рейсом Стерхов добрался до общаги под вечер. Кефир и Левчук были на месте. Поздоровавшись и обменявшись положенными весёлыми фразами, Рустам вытащил привёзённые гостинцы: маленькую дыньку и банку персикового варенья. Левчук, с трудом отлепив зад от кровати, пошёл за водой для чая.
ЁЁЁЁ
На следующий день, в среду, Рустам вышел на работу. Серёга Крутов, к которому он зашёл ещё накануне, был этому несказанно рад. И Стерхов понял, почему. С началом учебного года количество мусора с студгородке выросло на порядок. К тому же, стали опадать листья. Управляться на трёх участках, да ещё учась, Серёге было, конечно, невозможно.
Отработав кое-как (отвык уже), Рустам привёл себя в порядок. Оделся стильно, в самое лучшее. Новые серые туфли, которые ему родители подарили, классно сочетались с импортными серыми штанами. Красивая голубая рубашка, чёрная кожаная куртка. Сам на себя в зеркало загляделся. Марина будет довольна. Захватил с собой гостинцы: вторую дыньку и несколько груш, которые специально выбрал для Марины на базаре в Ташкенте.
Проделав длинный путь, Стерхов прибыл в Кооперативный институт заблаговременно. Разузнав, где главный корпус, и где в нём вывешено расписание, он нашёл в нём группу Марины и узнал, какая у группы последняя пара: «Управление качеством продукции», аудитория 205. Номер аудитории не совпадал с тем, который был записан в записной книжке со слов Марины: 315. Что делать? Рустам прошёл на второй этаж, к двести пятой аудитории, открыл дверь и заглянул. Аудитория была большая, в ней находились, как минимум, три группы. Стерхов попытался разглядеть среди студентов Марину, но преподаватель из-за кафедры гаркнул: «Закройте дверь». «Подожду здесь, раз в расписании так написано. Может быть Марина меня увидела». – подумал Стерхов, и стал дожидаться окончания пары.
Прозвенел звонок, через десять секунд из аудитории повалил народ. Марина не выходила. Рустам, дождавшись, когда поток студентов уменьшится, зашёл вовнутрь. Цветкова отсутствовала. Он поинтересовался, здесь ли занималась нужная ему группа. На удивление, никто точно не знал, но выяснилось, что лекция была вовсе не по «Управлению качеством продукции». Стерхов поспешил на третий этаж, в триста пятнадцатую. Там уже было пусто: все ушли. Только две девушки стояли неподалёку от аудитории, о чём-то разговаривая.
— Извините, — обратился к ним Рустам, – мне нужна Марина Цветкова, вы не подскажете, она была здесь?
— А она уже ушла, наверное, – ответила одна из девушек.
— Они в деканат собирались зайти, – уточнила другая.
— А где деканат?
— На четвёртом этаже.
— Спасибо, – поблагодарил Стерхов, и помчался на четвёртый этаж.
Деканат он нашёл довольно быстро, но Марины не было и там. Он прошёл по коридору, постоял минут десять рядом с дверью деканата, но Цветкова не появилась. Настроение его сильно ухудшилось. Стоило ехать в такую даль, чтобы так обломилось. Не могла подождать лишние две минуты. Ещё эту дурацкую дыню пёр. Рустам вышел из здания института и уныло зашагал к платформе. «Пропади оно всё пропадом», — думал он.
Сев на «Соколе» в шестой трамвай, Стерхов обнаружил там Леночку Захарову из Пищевого института. Познакомился он с ней на свадьбе у Бориса Лебедева. Тогда она оказалась с Севой Быковским, а Рустаму досталась Надя Снежинская — тоже подруга невесты. Со Снежинской тогда у Стерхова начал завязываться роман, который окончился ничем. Сева Леночкой овладел, но только единожды, через два года после знакомства и при весьма забавных обстоятельствах. Рустаму Лена нравилась, и от досады на Марину, он стал с Захаровой флиртовать. Завёл легкую беседу с изобилием удачных шуток, не характерных для него, но почему-то рождавшихся в тот момент легко. С последней их встречи Рустам возмужал, стал лучше одеваться и у него появилась интересная причёска. И Лена им заинтересовалась. Стерхов это уловил и стал развивать успех. При выходе из трамвая он галантно подал Леночке руку, пошёл провожать до общежития. По дороге скормил ей почти все груши. Хотел даже отдать дыньку, но зажал в последний момент. Лена щебетала и смеялась. Ей было приятно внимание Рустама, но в гости она его не пригласила, как он ни намекал. И от свидания отказалась. Расстроенный ещё больше, Стерхов отправился к себе общагу.
На входе, на всякий случай заглянув в почтовый ящик, он с удивлением обнаружил там письмо от Марины. Недоброе предчувствие кольнуло душу. Положив конверт в карман, он поднялся в комнату. Хотел сперва переодеться и сходить в душ, но лежавшее в кармане письмо жгло грудь. Сняв куртку и присев на стул, он распечатал конверт и, под любопытным взглядом Кефира, принялся читать.
Рустамка здравствуй мой любимый!
Ты, наверное, очень удивился когда увидел моё письмо. Ты уж извини, но мне так не хватает тебя. Ты так надолго уехал. Я даже от скуки лежу в больнице, чтобы время быстрее пролетело. Лежу в институте Склифософского. Подробности потом, а то мне ещё нельзя волноваться. Но ничего страшного, всё обошлось благополучно. Со вчерашнего дня я уже хожу, сегодня приезжала мама, ей кто-то сообщил, узнала бы кто, надавала бы, но факт тот, что не из больницы, потому что скорая меня забирала с шарикоподшипника и адрес был написан тот. Ну да ладно.
В нашем «общем заведении» я была неделю тому назад, мне сказали, что у тебя хорошие анализы! А я так и не успела сдать контрольный анализ, т. к. отдыхаю теперь здесь. Но я вчера позвонила туда и предупредила почему меня не было на приёме и мне сказали ничего страшного, после больницы приеду и сдам контрольный анализ. Надеюсь у меня всё хорошо?! Надеюсь и у тебя теперь всё нормально, а то у меня всё ещё дурные мысли. Отдохнул хорошо? А орешки привёз или забыл? Умничка!
Котик, я так хочу к тебе, я даже сама удивляюсь.
Я тебе купила носочки красные и белые в крапушку, чтобы по ночам ты не мёрз один, а то сейчас ещё не топят, но уже холодно. Не то, что у вас дома.
Рустам, если в понедельник ты приедешь позвони по телефону 928-40-04 и спроси выписали меня или нет (я в 57 палате). Если не выписали, то если х о ч е ш ь, можешь придти с 5 до 7.00 вечера (или с 11.00 до 2 дня). Институт находится на Колхозной (недалеко от проспекта Мира и Кировской). 7 отделение 5 этаж. Но всё-таки я буду проситься, чтобы выписали, а то я уже неделю здесь, может и выпишут. А то на улицу не выпускают, радио и ТV нет, даже зеркал нет. Я уже своё лицо не видела неделю, но говорят, что я розовенькая как поросёночек. (В начале строчки была нарисована маленькая поросячья мордочка с косичкой) Вот такая вот, наверное! Ну, а если выпишут, то как договорились, встретимся в среду, в институте. Я ТЕБЯ ОЧЕНЬ БУДУ ЖДАТЬ! Ты мне сегодня снился и у меня с утра начались «санитарные дни», правда раньше немного, но ничего, главное что начались!!!! В аккурат к твоему приезду.
Сегодня может Путро приедет, спрошу как насчёт квартиры. Неделю тому назад ещё не было ничего у них, они в общаге пока были.
Да, я прочитала уже 2 книги: Пётр Павленко «Счастье» и Василия Золотова «Море без чаек». Вот, как и обещала! А самое главное – я тебе не изменила, даже и в мыслях не было. Только кольца у меня теперь нет, приедешь теперь тебе новое покупать (шучу!) Ну всё, я на этом закругляюсь, письмо пожалуйста порви, чтобы не валялось на тумбочке и не увидел никто, ладно?! Целую крепко – крепко, очень даже крепко.
Твоя Марина.
Боже! Что опять с ней случилось? Какая беда её постигла на этот раз? Сильнейшая тревога овладела Рустамом. Сердце сжалось от жалости. Номер телефона! Кажется, в письме был номер? Он вперился глазами в тетрадный лист. Ага, вот: 928-40-04.
— Что пишут? – поинтересовался Кефир.
— Да так, ничего, – ответил Стерхов, спеша к автомату.
По дороге его догнала успокаивающая мысль. Если она написала, значит с ней всё в порядке, она жива, и ничего страшного. Дойдя до телефонов – автоматов и выждав, когда один из них освободится, Рустам, волнуясь, набрал номер.
— Седьмое отделение, – ответил деловитый женский голос.
— Здравствуйте. Можно позвать к телефону Цветкову Марину из … — Рустам заглянул в письмо, — пятьдесят седьмой палаты?
В трубке повисла пауза.
— Выписалась.
— Давно?
— Позавчера.
— Спасибо. Извините, – сказал Рустам. – А что у неё было?
Но в трубке уже были телефонные гудки.
«Выписали. Хорошо. Значит, ничего страшного. Но, наверно, поэтому не пришла», – думал он, возвращаясь обратно в комнату. Однако какая-то неявная мысль засела в голове и не давала расслабиться. Что-то из письма.
— Рустик, привет! – прокричали около самого уха.
Поглощённый своими мыслями, Стерхов шёл по общежитию ничего не замечая вокруг себя, и чуть не наступил на ногу Борису Лебедеву.
— Привет, Боря! Давно не виделись.
— Рад тебя видеть. Как дела?
— Дела нормально, – отделался общей фразой Стерхов. – Ты как?
— Я хорошо.
— Чем занимался летом?
— Работал.
— В этом кооперативе? По американским горкам?
— Да.
— Ну и как успехи?
— Нормально. Главным инженером стал, – спокойно ответил Лебедев.
— Шутишь?
— Нет, в натуре.
— Слушай, классно, молодец, – позавидовал Рустам. – Меня возьмёшь на работу?
— Приходи, – улыбнулся Борис. – А ты дворником всё трудишься? Что-то тебя не видно?
— Да я вчера только приехал из Ташкента. Домой ездил. А так — работаю.
— Ну, а летом чем занимался?
— Любовью, – ответил Стерхов, и улыбка сошла с его губ.
— Понятно, – одобрительно произнёс Борис, не заметив изменений в настроении друга. – С кем-нибудь из наших?
— Нет, издалека.
— Кто такая?
— Из кооперативного… института.
— Что за институт?
— Работников торговли готовит. Товароведов.
— Слушай, ты девчонок своих по специальностям выбираешь? То повар у тебя, то врач. Теперь товаровед.
— Да и у тебя – работник пищевой промышленности.
Ребята посмеялись.
— Как диплом? Приступил уже? – поинтересовался Стерхов.
— Да какой там диплом. Даже на кафедре не появлялся ещё.
— Молодец, не отстаёшь от меня.
— Я вообще не знаю, как буду писать. С утра до вечера на работе.
— Ну ладно, Борис, пойду отдыхать. Не теряйся, заходи.
— Ты сам заглядывай. Вместе с подругой. Как её зовут-то?
— Марина. Ладно, Ольге привет.
Друзья крепко пожали друг другу руки и расстались. Рустам поднялся в комнату. Там Левчук с Кефиром пили чай с привезённым им вареньем. Стерхов прилёг на кровать, вытащил маринино письмо и стал перечитывать. Вот оно: «А самое главное – я тебе не изменила, даже и в мыслях не было. Только кольца у меня теперь нет…» Неужели опять..?
ЁЁЁЁ
На следующий день Стерхов после работы зашёл на кафедру. Была уже середина сентября, две недели, как началась преддипломная практика, а он ещё ни разу не появился в институте. Рустам ожидал нагоняя и каких-нибудь санкций от своего куратора — доцента Столешникова. Однако по его реакции понял, что ни возиться с ним, давая какие-либо задания, ни даже видеть его каждый день, доцент желанием не горит. Более того, Стерхов почувствовал, что получить от него вводные или советы по поводу диплома будет трудно. «Выбирайте тему и пишите», — всё, что услышал Рустам от апатичного куратора.
С одной стороны хорошо: сколько свободного времени. С другой – как же диплом писать? Где брать материал? Впрочем, до защиты ещё далеко – пять месяцев. Пока не было повода для беспокойства.
С кафедры Рустам отправился в библиотеку присмотреть материал и сделать первые прикидки по поводу темы диплома. Всё это время у него из головы не выходила Марина и её письмо. Поэтому в библиотеке он долго не высидел. Нужно было срочно её разыскать. Но как? Телефона общежития Шарикоподшипникового завода у него не было. Придётся ехать к ней в институт и искать там. А если она не учится, лежит больная? Значит искать через подруг, через Путро.
Однако всё решилось проще. Вернувшись в общежитие, Рустам обнаружил там Марину, закрывающую на ключ дверь его комнаты. Рядом стоял Крутов и что-то напряжённо ей внушал.
— О, Рустам! Хорошо, что ты появился. Я её пытаюсь удержать, а она хочет уйти и ключ мне оставить.
— Здравствуй, красавица.
Рустам попытался Марину поцеловать, но она нервно отпрянула. Всё ясно: сейчас будут разборки. Видимо, вчера они разминулись. Цветкова закрыла дверь и протянула ему ключ. В двери торчала записка. Стерхов взял ключ, взял записку, открыл снова дверь, и жестом пригласил Марину зайти.
— Спасибо, Серж. Дальше мы сами разберёмся.
Марина зашла в комнату. Весь вид её выражал обиду и непрощение. Стерхов прочитал записку: «Рустам, извини, что надоедаю тебе. Я вернула твои вещи, они лежат на кровати. А всё-таки не надо было обещать что приедешь, я ждала».
На кровати, действительно, лежал свитер, который он дал Марине на случай, если бы ей пришлось ехать на картошку, и ещё что-то из мелочей.
— Ну и что, думаешь, я не приезжал?
Марина подняла на него вопросительный взгляд. Рустам полез в сумку, висящую у него на плече, извлёк оттуда билет на электричку и протянул Цветковой.
— Я-то приезжал, а вот ты где была?
— Я тебя ждала… — начала рассказывать Марина, ещё не веря, что он её не обманывает.
— Плохо ждала. Пять минут даже подождать не могла. Ушла в деканат.
Она в недоумении смотрела на него, не понимая, как они могли не встретиться, если он действительно приезжал. Рустам рассказал историю про путаницу с номерами аудиторий. Марина отругала его за то, что стоял не у той, номер которой назвала ему она. Стерхов в ответ опять стал ругать её, что не могла подождать и пяти минут, и тут вспомнил про вчерашнее её письмо.
— Стой, — прервал он ссору, – что с тобой случилось?
Он взял он её за плечи и заглянул в глаза.
— Не надо, не хочу сейчас говорить, – Марина обхватила руками его шею. – Ты правда приезжал?
— Правда. И я так соскучился.
— Любимый мой! Мне так без тебя было плохо…
Горечь обиды и ссоры мгновенно испарилась. Они застыли в долгом поцелуе.
— У меня всё плохо. И жить опять негде.
— Как негде? А на Шарике?
— Светка, та девчонка, которая мне место сдала, возвращается. Не заладилось у неё с её москвичом.
— Вот так так. Как же ты будешь, лапушка моя?
Рустам растерялся. Груз этой проклятой нерешённой проблемы опять наваливался на них. И Стерхов был беспомощен.
— Не знаю, миленький. Не знаю, родненький. Знаю только одно – как только ты приехал, всё у меня будет хорошо.
— Слушай, а давай ты сегодня никуда не поедешь. Останешься здесь.
— А как же твои соседи?
— Попробую расселить. Хотя сейчас это будет гораздо труднее.
— А давай останусь. Мне теперь уже всё равно, где ночевать. Я теперь бомжиха.
— Ты почему без колготок? Холодно ведь уже, мерзнешь.
— Нет у меня. Порвались все. Ты же не даришь своей любовнице колготки.
Слово любовница задело Рустама. Было в нём что-то постыдное, незаконное.
— Почему любовница? Зачем так говоришь?
— А кто? Не жена же.
«Действительно, кто?» — задумался Стерхов и с тех пор не переставал думать об этом…
ЁЁЁЁ
Как-то прошлой весной Стерхов и Быковский схлестнулись в споре о том, какие женщины более страстные: азиатки или европейки. Быковский утверждал, что чем чернее, тем страстнее, а Стерхов — на правах азиата — что разницы нету. Спор задался. Как обычно, вскоре перешли на личности. Сева стал подкалывать Стерхова, что тот хоть родом из Ташкента, наверное, ни одной азиатки не пробовал. В ответ Рустам разразился тирадой, что Сева хоть и слывёт ловеласом, но фактически это ничем не подтверждается. Так, одни понты. Дело было в пятьсот третьей. Присутствовали Щеглов и Лебедев.
— У тебя хоть десять баб-то было? – задал Стерхов уничижающий вопрос.
Быковский счёл ниже своего достоинства ответить напрямую и бросил контрнасмешку:
— Вот у тебя-то и двух не было, это точно.
— Нет, ну ты уходишь от ответа, – настаивал Рустам.
— В натуре, Сева, огласи общее количество, – заинтересовался и Щеглов.
Быковский взял паузу для подсчёта, и выдал:
— Ну, не меньше двадцати пяти.
— Ой, ой, ой. Насмешил, – Рустам сделал мину. – Чем докажешь?
— Чем это можно доказать?
— Я вот за каждую свою могу доказать.
— Каким это образом?
— Могу.
— Ну и я могу. Фотографии там, письма. Свидетели.
— Это какие это свидетели? — взорвались смехом присутствующие. – Которые свечку держали, что ли?
— А у тебя сколько было? – обратился Щеглов к Стерхову, почёсывая босую ступню.
Рустам без раздумья выдал цифру десять. Ему тоже не поверили.
Закончилось тем, что постановили принять у Стерхова и Быковского экзамен на предмет количества женщин. Двумя днями: один день Быковский рассказывает, другой – Стерхов. Экзаменационная комиссия: Щеглов, Лебедев, Зимородок. Каждый экзаменуемый должен рассказать как минимум о десяти своих женщинах. Комиссия большинством голосует по каждой. Если кого не пропускает, значит экзаменуемый должен представить другую. Разрешается для подтверждения слов представлять вещественные доказательства: фотографии, письма, магнитофонные записи, а так же, вызывать свидетелей. Проигравший накрывает поляну. Поскольку под рукой, в общаге, вещественных доказательств не было, экзамен решили перенести на осень. Испытуемых обязали за лето съездить домой и сформировать доказательную базу.
Посмеялись и разошлись. Так бы дело и осталось анекдотом, если бы не Зимородок, до которого дошло, что его зачислили в экзаменационную комиссию по такому интересному предмету. И он стал нагнетать. При каждом удобном случае напоминал Севе и Рустаму о предстоящем осенью экзамене. Возбудил интерес у половины общежития. Так что отступать было нельзя. И Стерхов готовился. Когда ездил домой, собрал всё, что хоть как-то могло ему помочь. Но всё же надеялся, что история забудется. Десяти женщин у него не было. И даже правдоподобных историй насочинять было трудно.
Но как только Зимородок увидел Рустама, вернувшегося из Ташкента, первым делом сообщил, что назавтра назначается экзамен. Платный (рубь пятьдесят тут же были взяты), совмёщённый с распитием спиртных напитков. Для повышения экспертного уровня в комиссию включены женщины. Самоотводы не принимаются, уважительные причины тоже. Вот так.
И на следующий день экзамен, действительно, состоялся.
ЁЁЁЁ
Члены комиссии: Артур Зимородок, Славик Лебедев, Игорь Щеглов, экзаменуемые Стерхов и Быковский, а также приглашённые Крутов, Феликс Шерин, Барабанщиков и очередная подруга Зимородка Инга – миловидная высокая блондинка с нарушенным прикусом, расселись вокруг стола в пятьсот третьей комнате. Присутствовали также несколько бутылок сухого вина. Выпили.
— Сева, начинай.
— Ну, короче, считаем: Камастра, Петрова, Любаша моя и Цыпочка, – Быковский загибал пальцы. – Эти на виду были, этих обсуждать, надеюсь, не надо. Это уже четыре.
— Почему это, не надо? – возмутился Стерхов. – Нет уж, давай каждую доказывай.
Быковский высокомерно ухмыльнулся.
— Успокойтесь, юноша, очевидное не доказывают…
— Постой, Сева, – перебил его Артур, – это твоим соседям, может, очевидно, а мы-то всего не знаем. Пусть они засвидетельствуют.
— С описанием, – потребовал Рустам. – А, к стати, почему бы не спросить у самой Камастры? Может, ты порочишь её честное имя.
— Камастру я подтверждаю, – вступил в разговор Славик. – При мне было раз.
— Как это? – изумилась Инга.
— Ну было… – кивнул Славик, закрыв глаза.
— Рассказывай, – потребовал Крутов.
— Ну, спать ей было негде, родственники к ним чьи-то понаехали. Пришла к нам.
— И где спала?
— На кровати Игорька.
— А Сева при чём?
— Так Игорька не было.
— А Сева воспользовался, так?
— Ну да.
— Ладно, – допустил Зимородок. — А кто эта Цыпочка?
— О, Цыпочка! – развёл Сева руками. – Вы разве не знаете про Цыпочку?
— Все внимание.
— Это была серьёзная любовь.
Сева привстал и, поискав между книг, стоящих на полке, вытащил фотографию девушки. Рустам помнил эту фотографию. Она появилась над кроватью Быковского после очередных каникул года полтора назад. Сева, вернувшись из своего Коврова, был на тогда подъёме, просто на крыльях летал. Объявил, что наконец нашёл свою единственную и неповторимую, и что скоро женится. В глазах его горели огоньки счастья, а разговаривать с ним стало невозможно: любая тема через минуту съезжала на Катеньку — так звали его возлюбленную. Рустам Севе завидовал. Фотографию, видно, делал профессионал: ракурс, цвет, момент — всё было идеально. Катя выглядела просто красавицей. В лице её читались достоинство, ум и доброта. И целомудрие, которого так жаждал и искал Стерхов в девушках. «Надо же, как повезло», – думал он, и казалось, что Сева награждён не по заслугам.
Однако счастье Быковского длилось недолго, всего месяца три. Потом Катя прислала ему письмо о том, что нашла другого и даёт ему отставку. После этого Сева перевернул её фотографию вниз головой, прозвал Катю Цыпочкой и отмечал поминки по любви на девятый и сороковой дни. Рустам, конечно, не сомневался, что между Севой и Катей была близость, но положение соперника вынуждало его оспаривать этот факт.
— Ну и что, Цыпочка. Доказывай, – заявил он Севе.
Быковский снова пошарил между книгами, извлёк конверт, вытащил из него письмо и протянул Стерхову. Тут же за его плечом выросли головы Крутова и Барабанщикова. Барабанщиков захрюкал.
— Да, верю, – сдался Рустам, пробежав письмо глазами, и передал его Артуру. Зимородок только ухмыльнулся, изучив содержание письма, а Инга вытянула губы в трубочку и покачала головой.
— Хорошо, – сказал Зимородок, – кто, ты говоришь, у тебя там ещё?
— Любаша. Любовь моя.
— Это с которой ты сейчас ходишь?
— Она.
— Что скажете, свидетели? – обратился Артур к Щеглову и Лебедеву.
— Жениться собирается, – сообщил Игорь.
— Подтверждаем, – добавил Славик.
— Так, трое. Ещё кого-то называл.
— Петрова.
— Это которая? – уточнил Стерхов. – Мумий Тролль, что ли?
Лена Петрова, с которой Быковский гулял одно время, действительно, была похожа на героев популярных мультфильмов.
— Рассказывай.
— Вызываю свидетеля Щеглова, – перевёл стрелки Сева.
Игорёк смешно рассказал, как однажды он спал, утомлённый учёбой, у себя в комнате, когда пришли Сева с Мумий Троллем. Видимо, невтерпёж им было, поэтому, выключив свет, они тут же стали лобызаться, чем разбудили Игоря, который, однако, вида не подал. На улице было ещё не так темно, и в комнате многое можно было разглядеть. Щеглова распирало любопытство. До ужаса хотелось понаблюдать за процессом. Но дело осложнялось тем, что Игорь лежал спиной к сно… к Севе и Лене.
Изображая смену позы во сне, он повернулся на другой бок и замер, не спеша открывать глаза.
— Слышу, перестали возиться. Чувствую, на меня смотрят, – повествовал Щеглов. — Продолжаю изображать сон. Когда снова в ритм вошли, открываю потихоньку левый глаз и сталкиваюсь взглядом с Мумий Троллем. Она вскакивает, юбку одёргивает…
— Всё обломил нам, гад. На самом интересном месте…
— Ты бы хоть лицом к стене её повернул, или под одеяло залезли.
— Но я ему потом отомстил, – злорадно ухмыльнулся Сева.
— Ладно, зачитывается, – резюмировал Зимородок. – Итого четыре. Давайте теперь Руста послушаем.
Несколько пар глаз, горящих любопытством, сфокусировались на Стерхове. Рустам начал также, как Быковский.
— Мне четверых тоже можно легко засчитать: Марина, Татьяна, Наташа, Надька Снежинская.
— Снежинскую ты не трахнул, – отрезал Сева.
— Тебе откуда знать? – огрызнулся Стерхов, а сам уже понял, что совершил ошибку, соврав про Надьку. Вылетело из головы, что она из хорошо знакомой Быковскому и Щеглову компании пищевичек, с которыми знакомились, и которых пытались завалить в одно время и в одном месте, а именно в сквере перед общежитием Пищей в день свадьбы Бориса Лебедева, вернее ночью, после того, как свадьба отшумела.
— Тебе тогда, как мне и Игорьку обломилось.
— Тогда да, но позже…
— А позже только и было разговоров, как у вас не срослось.
— Да, но до этого я с ней гулял.
— Что-то не помнится.
— Оно и понятно. Я тебе отчитываться не обязан. И вообще, я всё делаю тихо, не афиширую.
— Так, — вмешался объективный Зимородок, — Марину и Наташу мы подтверждаем. Да, Серёга? Видели, слышали.
— Опять видели? – тихонько удивилась Инга.
— Татьяна — это полненькая, плотненькая такая, да? Видел, но ничего сказать не могу. Ты как, Серж?
— Подтверждаю. На последнее первое мая она с ним ночевать осталась.
— Ни о чём не говорит, – выразил недоверие Сева. – Полно было случаев, и у меня тоже, что оставаясь вдвоём в комнате, ничего не получалось. Да вот, хотя бы Барабанщиков, далеко ходить не надо.
— Один раз могло не получиться. Но зачем бы она ко мне каждые выходные приезжала? Десять раз не получилось, так она в одиннадцатый припёрлась?
— Логично, – оценил Артур. – Засчитываем? Что касается этой Снежинской, у народа есть сомнения. Чем докажешь?
— Славик, — обратился Рустам к всегда лояльному Лебедеву, — помнишь, в Ленинград уезжали? Надька пришла меня провожать?
— Пришла, – подтвердил Славик.
— В глазах блеск был?
— Возможно, – не противоречил Лебедев.
— Ольга говорила в поезде, что я Снежинской нравлюсь?
— Кажется, говорила.
— Снежинская – давалка? – обратился Стерхов уже к Быковскому и Щеглову.
— Без сомнения, – подтвердил Быковский. – Но тебе она не дала. Я это знаю точно, у Захаровой спрашивал.
Лена Захарова – лучшая подруга Нади Снежинской. От Лены Быковский своего добился, правда не сразу и не просто. И она, действительно, могла рассказать, что у Стерхова с Надькой так ничего и не было. Но Рустам ещё некоторое время сопротивлялся, пока, наконец, большинством голосов комиссия Снежинскую ему не засчитала.
Тут в разговор вмешалась Инга.
— Ребята, вы так обсуждаете своих женщин, как будто, я не знаю, это одежда. Снял одну, одел другую, – обиделась она за слабую половину человечества. — Ни уважения, ни восторга, ни романтики.
— Как перчатки меняют, – согласился Зимородок с серьёзным видом.
— Вот романтическая история, – ввернул Стерхов.
— Так, так, – заинтересовался Артур.
Инга улыбнулась Стерхову, как бы стимулируя исправится.
Рустам завёл руку за спину и извлёк принесённую папку, хранимую до поры от глаз товарищей.
— Доказательный материал, – догадался Славик.
Развязав неторопливо бантик, Стерхов папку раскрыл. В ней показались фотографии и коробка с магнитофонной лентой.
— Хорошо подготовился, – прошептал Крутов.
Быковский ухмыльнулся. Пошарив в папке, Рустам извлёк цветную фотографию 10х15 и протянул Инге.
— Иссык-Куль – 86, – прочитала Инга надпись в правом верхнем углу.
На фотографии были запечатлены Стерхов и некая девушка, стоящие, держась за руки, на песчаном морском берегу. Девушка была красива, но не современной развязной красотой фотомодели. Она скорее напоминала молодую красавицу -крестьянку из поэмы Некрасова или с картины Васильева: высокая, полногрудая и полнобёдрая, но в то же время стройная и статная, с длинной, ниже пояса, толстой косой. На ней было платье цвета ясного летнего неба. Стерхов тоже был хорош: яркий пляжный костюм, эффектное соломенное сомбреро. Чистым мечтательным взором оба устремились вдаль, куда-то вслед заходящему солнцу.
— Класс, – оценила Игна.
Зимородок кивнул.
— Она же девочка ещё, – без труда определил Быковский, забежавший со своей стороны стола за спину Инге, чтобы рассмотреть фотографию, которую та никак не отдавала.
— Да, пожалуй, – согласился Артур. – Смотри, какой детский взгляд.
Инга наконец, насмотревшись, передала фото Славику. Лебедев, видевший фотографию раньше, быстро передал её дальше — Крутову и Щеглову.
— Рассказывай, – пригласил Зимородок.
— Море, солнце, цветочные аллеи. Она была прелестное дитя, – начал Стерхов, мечтательно закатив глаза. – Я посвятил ей песню.
И, сорвавшись с места, он схватил висевшую на стене гитару, картинно тронул струны и пропел припев сочинённой когда-то песни.
«А вот помню: лето было,
Согревало теплом твоих глаз,
Неумелым касанием губ,
Плыло морем твоих волос.
Как детей нас с тобой любило,
На холодных волнах качало,
По утрам, как и мы, вдыхало
Запах тающих роз».
— Спой дальше, — попросила Инга.
— А почему волны холодные? – не дал удовлетворить просьбу Барабанщиков, до этого не подававший голоса.
— Так ведь это же не Чёрное море, а высокогорное озеро Иссык-Куль.
— Там, наверное, девушки красивые? – игриво спросила Игна.
— Да уж, красотки, – ответил Стерхов, вспоминая, почему-то, не приезжих отдыхающих, среди которых он, действительно, находил немало симпатичных, а плосколицых узкоглазых киргизок, проносившихся время от времени мимо ворот пансионата на неосёдланных лошадях.
— Ну так она же девочка, – настаивал Сева, внимательно рассматривая фотографию.
— Да, – согласился Стерхов, – была.
— Ха, ха! Чем докажешь?
И тут Рустам, готовый к такому повороту, достал из папки вторую фотографию. На ней он был запечатлён всё с той же иссык-кульской незнакомкой, но уже в Москве, на ВДНХ, на фоне фонтана с золотыми статуями.
— А что это она так окоровела? – спросил грубый Быковский, бросив взгляд на фотографию.
— На хлебе была.
— Где?
— Ну, на уборку зерна их отправляли. Как на картошку. Там откормили на свежем воздухе.
— А где она живёт-то? – поинтересовался Зимородок.
— В Горьком.
— А, я думал там, у вас где-то в Азии. Действительно, располнела.
— Ну и ни о чём не говорит, – настаивал Сева.
— Как же, она специально ко мне приехала из Горького. Вот ты бы, Инга, стала приезжать к парню за тридевять земель, если бы была к нему равнодушна?
— Нет бы, не стала.
— А если бы приехала, чем бы вы занялись?
— Ну, это вопрос интересный, – смутилась Инга.
— Ну вот ты приехала к Артуру… — не унимался Рустам.
— Ладно, Стерхов, гони конкретные доказательства, – перебил его Быковский.
— Погоди, Сева, он правильно вопрос ставит. Если уж она приехала, значит что-то было.
— Может она проездом была, с поезда на поезд.
— Заодно забежала на ВДНХ. Ладно, смотрите.
И Рустам достал третью, главную фотографию, где девушка была запечатлена одна, сидящая на его кровати в триста двадцать второй комнате и заплетающая косу. Вид у неё был несколько растрёпанный, а в кадре виднелся незаправленный край постели.
— Взгляд изменился, – констатировал Зимородок.
— Да, конкретно, – подтвердил Барабанщиков.
— Что скажешь? – обратился Артур к своей подруге.
— Я думаю, что да.
— Вы, господа?
— Я согласен, – ответил Славик.
Щеглов тоже противоречить не стал.
— Четыре – четыре, – подытожил Зимородок.
Стерхов удовлетворённо задрал нос. После этого разошлись на перекур.
Второй тайм начался с выступления Быковского. Он с ходу потребовал засчитать ему Леночку Захарову. Для Стерхова это был удар по самолюбию. Лена – подруга Нади Снежинской, которую Рустаму не засчитали. Стерхов знал, что той памятной ночью, когда они целовались до синих губ: он – со Снежинской, а Быковской — с Захаровой, Сева так и не соблазнил свою подругу, как Стерхов ничего не успел сделать с Надей. Рустам после этого какое-то время с Надей гулял, но разладилось у них, когда к нему приехала из Горького иссык-кульская красавица Татьяна. Встретились все вместе только через шесть месяцев, на праздновании Нового года в общежитии МАИ. Но и тогда у обоих ничего не получилось. Снежинская была обижена на Рустама. Лена же не отдалась Быковскому скорее всего потому, что в комнате после праздника спали, вернее делали вид, что спят, ещё три человека. Сева атаковал всю ночь. Они шептались и пыхтели, пока Леночка не сбежала в шесть часов утра. После этого они отношения не поддерживали. Овладел же Сева Захаровой, по его словам, при следующих обстоятельствах.
Однажды, ни с того ни с сего, ему передали от Лены записку, в которой она сообщала, что очень хочет его видеть и приглашала вечером придти к ней в общежитие. Удивлённый Сева обсудил записку с друзьями. Все единодушно сошлись на том, что это приглашение к сексу. Что явилось причиной столь откровенного призыва, так и осталось загадкой. Одев свои фирменные белые трусы и носки, Быковский отправился на свидание. К его удивлению, комната, где проживала Лена, не была свободна. Все соседки — на месте, и не собирались даже на ночь никуда уходить. Это Севу озадачило, но не так, чтобы уж очень. Посидев за сухим вином, легли спать. На этот раз всё состоялось. Однако утром произошёл конфуз. Нежданно — негаданно нагрянула старшая сестра Захаровой, — приехала с родины без предупреждения. Лена страшно испугалась. Дома, в семье, наверно, не могли и подумать, что Леночка не так целомудренна, как положено быть их дочери и сестре.
Благо, дверь была предусмотрительно закрыта на замок от вахтёрши. Быковского извлекли из постели и поместили … в шкаф. А куда же ещё? Туда же швырнули и его шмотки. Сестру впустили и через пять минут, заговорив, увлекли на кухню ставить чайник.
— Так быстро я даже в армии не одевался, – рассказывал Сева. – А сам думаю, чего это я? Не ко мне же сестра приехала. Но выскользнуть успел.
— Ой, Сева, ой натянуто, блин! – воскликнул Рустам как только Быковский закончил рассказ. – Любовник в шкафу. Придумал бы что-нибудь пооригинальней.
— В натуре, Сева, – поддержал его Зимородок, – как-то сомнительно.
— А мне тоже приходилось в шкафу прятаться, – вступил в разговор Крутов. – только от комендантши.
— А чего это она, правда, так тебя захотела, что даже при всех? – продолжал сомневаться Артур.
— Не знаю, может мужика давно не было. Гормональный выброс?..
— Ну ты у неё не поинтересовался, что ли?
— Поинтересовался. Сказала, что соскучилась.
— Ой, неубедительно, – продолжал нагнетать Стерхов.
— Может такое быть? – обратился Зимородок к Инге.
Инга помолчала, взвешивая ситуацию.
— Может, – неуверенно согласилась.
Видно было, что её неуверенность проистекает не из сомнения, а из смущения.
— Что скажете, коллеги? – обратился Артур к другим членам комиссии: Щеглову и Лебедеву.
— Я верю, – отозвался Игорёк. – Сева в тот раз на ночь уходил. Утром красочно описал. Он, обычно, не врёт — слишком прямолинейный для этого.
— Славик.
— Я тоже верю.
— Я сомневаюсь. Но большинством голосов зачитывается, – подытожил Зимородок. – Пять четыре.
— Протестую. Необъективное судейство, – пробубнил Рустам. – Мне Снежинскую не засчитали.
— Ничего не поделаешь. Представляй свою следующую.
Спор длился ещё часа два, с двумя перекурами. У Рустама кончились случаи, которые могли подтвердить присутствующие. Севу же спасало то, что многие похождения он проделывали совместно со Щегловым, и тот всё подтверждал. Но Стерхов брал множеством фотографий, где он был запечатлён с одноклассницами и однокурсницами по ташкентскому Политеху. Ему не верили, требовали рассказов, и он врал с такими подробностями и художественным вымыслом, что каждый раз на его сторону со словами: «Так девушка может себя повести» — вставала Инга. Рустам лепил истории с поразительной лёгкостью, которую сам у себя не ожидал.
Одноклассницу Оленьку Павлову, ту самую девочку, которая была безответно влюблена в него в восьмом классе, он описал своей первой женщиной. В доказательство предоставил магнитофонную запись телефонного разговора, которую они с друзьями-одноклассниками сделали когда-то, экспериментируя с аудиотехникой на весенних каникулах в восьмом классе. Когда во всеуслышанье Оленька, не подозревавшая о том, что разговор записывался, признавалась ему в любви, Стерхову стало стыдно. Он окунулся в события семилетней давности, в свои детские переживания от первого соприкосновения с миром любви. И в который раз ему стало жалко эту наивную девочку так неосторожно проявившую свои чувства к нему. Не дав присутствующим дослушать, со словами: «Не могу без слёз вспоминать» — он выключил магнитофон.
Ему поверили. Жюри уже выносило свои решения не на основе неопровержимых доказательств, а полагаясь на правдоподобность рассказываемого и на те чувства, которые вызывала та или иная история. Быковский тоже рассказал слезоточивую байку о своём романе с некой юной балериной. Балерину ему не зачли. Выяснилось, что Инга сама в прошлом занималась хореографией. И её задели слова Севы, когда он на вопрос: «А почему расстались?» — дал дубовый ответ в своём стиле: «А балерины все трахаются как кошки на гастролях». В результате Инга завалила Севу, учинив ему форменный допрос и разоблачив полное незнание деталей, характерных, по её словам, для всех балерин: как ходила, какой диеты придерживалась, режим репетиций и так далее.
А Стерхов разошёлся. Его несло. Он на ходу выдумал прекрасную историю о том, как в ташкентском Политехе, на первом курсе, на хлопке, куда их загнали аж на два с лишним месяца, у него случился роман со студенткой пятого курса медицинского института, которая была приписана к их бараку в качестве врача. Он так натурально описывал, как они любили друг друга на двухметровой подушке из хлопка, в накопителе хлопкоуборочного комбайна, оставленного на ночь в связи с поломкой недалеко от их барака, что Инга слушала открыв рот.
— Как звали-то? – поинтересовался Быковский.
И Стерхов, забыв за подробностями, что у любовницы должно быть имя, выдал неожиданно:
— Живова Мона.
— Как? – У присутствующих отвисли челюсти.
— Живова Мона. Полька.
Повисла пауза, во время которой Рустам лихорадочно вспоминал, откуда у него в голове взялось это имя. И вспомнил. После шестого класса он был в пионерском лагере и там ему предложила дружбу одна девочка. Внезапно у него в памяти на редкость чётко возник её облик. Небольшого роста с ладной изящной фигуркой, приятная чистыми славянскими чертами, которые всегда так нравились Рустаму. И на редкость откровенные глаза. Да, да, откровенные. Он был напуган этой откровенностью — глупый пацан — когда она подошла к нему и так прямо и сказала:
— Давай дружить.
— Нет, – ответил он.
— Почему? – удивилась она.
Он не знал, что сказать, просто потерялся, и вместо ответа спросил:
— Как тебя зовут?
— Живова Мона. – сказала она.
— Странное имя.
— Польское. Я полька.
«Откуда полька взялась в Ташкенте?» — подумал Рустам запоздало.
— Откуда поляки в Ташкенте? – спросил Зимородок. – Это же не Литва.
— По обмену студентами, – ответил Стерхов. – У нас в Политехе, например, болгары учились. А вот наши маёвцы сейчас в Америку рванули. А американцы на первом факе томятся.
— Ну что, зачтём ему польку?
— Зачтём, зачтём, – Инга всё больше становилась на сторону Рустама.
— Не верю, – сказал Щеглов. – Хоть фотографию бы показал.
— Славик.
— Зачтём.
— Девять — девять, – объявил счёт Артур.
— Мне пора, – забеспокоилась Инга, взглянув на часы. — Уже половина двенадцатого. Метро закроют. Проводишь меня, Артур?
— Конечно, ласточка, – Зимородок чмокнул подругу в щёчку. — Как поступим? Продолжим завтра?
— Предлагаю объявить ничью, – сказал Щеглов. Всё равно, врать можно до бесконечности.
— Я не согласен. Я победю его, – заявил Стерхов, почувствовав своё превосходство в сочинительстве любовных историй.
— Ладушки. Соберёмся следующий раз, – согласился Быковский.
— Дату оставляем открытой, – предложил Артур.
— До свидания, мальчики. Приятно было познакомиться и интересно послушать. И всё же, поромантичнее нужно быть, – сказала Инга напоследок.
На этом спор Рустама и Севы закончился. К нему больше так и не вернулись. Стерхов с Крутовым отправились к себе. По дороге Рустам пронзительно вспоминал Живову Мону, необычную девочку, первую, которая предложила ему: «Давай дружить».
ЁЁЁЁ
Последнее время в стране чёрт знает что творилось с товарами. Ещё года три назад московские магазины были ими битком забиты. Москва – не какой-нибудь районный центр, и снабжение здесь было налажено по советским меркам отлично. Пусть не в каждом магазине, пусть и отстояв в очереди, но всегда можно было купить дефицитные по всей стране колбасу и сыр, копчёную рыбу и шоколадные конфеты. Пускай были проблемы с хорошей обувью, но куртки, свитера или брюки относительно приличного качества имелись. Да, если нужен был магнитофон высшего класса, то приходилось гоняться за ним по немногочисленным магазинам месяцами. Но более необходимые телевизор, холодильник или утюг (правда, недолго служил) до восемьдесят восьмого года стояли свободно. Плохо было с мебелью — это правда, зато в изобилии ковров, посуды — от фарфоровой до алюминиевой, — часов, тканей.
Конечно, качество оставляло желать лучшего. Гонялись за импортными товарами: чешской обувью, польской мебелью, вьетнамскими ракетками для настольного тенниса. Но, тем не менее, товар был. С голоду не умирали, одевались, обувались и в квартирах не на полу сидели. Можно сказать, что семидесятые – восьмидесятые годы были в этом плане вполне благополучными.
Однако в последнее время что-то сломалось в стране. Товары стали исчезать. Первым, почему-то, пропал сахар. Это было ещё в восемьдесят седьмом. Не стало сахара песка, пирамиды из коробок рафинада перестали громоздиться на прилавках. В течении месяцев двух – трёх его не было. Заговорили, что во всём виноваты самогонщики. Во время антиалкогольной компании они, дескать, повадились гнать сивуху в промышленных масштабах.
Потом сахар появился, но через год, в восемьдесят восьмом снова пропал. Вместе с ним исчезли и дешевые карамельные конфеты. Опять заподозрили самогонщиков, которые якобы теперь приноровились гнать первач карамельный. На этот раз сахар возвращаться не думал. Пришлось властям ввести талоны, которые можно было отоварить на два килограмма в месяц. Это были первые пташки. Людям старшего возраста от них сразу повеяло чем-то послевоенно-голодным. Молодёжь этого не помнила, поэтому просто прикололась.
Но дальше – хуже. Вдруг стали пропадать телевизоры, холодильники, стиральные машины, фотоаппараты. Проредились посудные полки. Такую простую вещь, как сковородку уже не всегда можно было встретить в хозяйственном магазине. Стало хуже с продуктами вообще, не только с сахаром. Отец Стерхова, который помнил Москву по семидесятым, постоянно твердил, что там продуктов завались всяких, а когда приехал в восемьдесят восьмом в командировку, был удивлён, что сыра дают не больше четырёхсот граммов в одни руки. Да и сам Стерхов замечал, что любимое сгущённое молоко, которым когда-то просто украшали витрины, теперь идёт за дефицит.
Но окончательно все почувствовали приближение жестокого экономического кризиса, когда в одночасье не стало мыла, зубной пасты, одеколонов. «Как же так?» – стояли недоумённые студенты у прилавков промтоварного магазина на Волоколамке, где дешевого мыла всегда было сортов двадцать: «А где же всё?» В наличии имелся тройной одеколон и один сорт дорогого, по рублю за штуку, мыла.
Пристыженный недавним замечанием Марины, Стерхов целенаправленно отправился в магазин купить ей колготки. Они были. Но совсем не те, которые Стерхов привык видеть на женщинах. А привык он видеть сплошные, добротные, телесного цвета, государственного производства, стоимостью не больше трёх рублей. Сейчас же повсеместно лежали кооперативные, чёрные, в крупную сетку, за десять рублей. Это была, чёрт побери, одна пятая обычной студенческой стипендии. К тому же, Рустам не понимал, как можно такие носить. Они же не греют совершенно, такая крупная сетка. Да к тому же из них, наверное, пальцы будут вылезать. Но сколько ни ходил он по магазинам, сколько ни заглядывал в отделы женского белья, не мог купить нормальные колготки для своей … любовницы. Если их и выкидывали, то тут же выстраивалась огромная очередь. В такой час простоишь и товар закончится перед носом.
Пришлось разориться: вытащить из кармана пять рублей, к ним прибавить ещё три и пять раз по двадцать копеек. Ах ещё рубль не додал? Извините, вот Вам ещё рубль.
Ели уж делать подарок, то вместе с цветами. Таков был Стерхов в то время. Купил три гвоздики. Принёс и вручил всё Марине. Она обрадовалась: колготки тут же надела и очень была благодарна. И пальчики не вылезают и, между прочим, сексуально. Хотя последнего ей не занимать и без колготок. Она его поцеловала, а он её. После таких знаков внимания очень хороший секс получается.
Рустам последнее время был очень нежен с подругой. Марина рассказала ему, что с ней случилось за время его отсутствия. Она возвращалась с занятий в общежитие шарикоподшипникового института. При подходе к общежитию в тёмном переулке на неё напали двое. Они потребовали снять цепочку и кольцо. Девушка засопротивлялась. «Тогда раздевайся». — предложил один из грабителей. Марина стала кричать. Закончилось тем, что ей брызнули в лицо газом, и она потеряла сознание. Очнулась уже в скорой помощи. Кольца и цепочки не было. Привезли её в Институт Склифосоского, где она и пролежала недёлю с отравлением. Приходил следователь. Сразу предложил в заявлении написать, что никакого ограбления не было. Когда же Марина отказалась, посочувствовал: «Мы теперь тебя затаскаем на допросы и очные ставки, сами же твои домашние потребуют от тебя заявление забрать».
Вот такая история. Рустам долго допытывался, не было ли чего кроме ограбления. Марина клялась, что не было. Даже заплакала от обиды, что не верит. Тогда, он, конечно, смягчился, стал ласкать её, успокаивать. Но подозрение-то осталось. Знал он, как в общежитиях бывает. Пришли мужики к соседкам, случилась пьянка, которая могла закончиться чем угодно. Но нет, гнал эти мысли от себя.
ГЛАВА 10
ОПАЛА
Новость о том, что Стерхов ищет квартиру, чтобы поселиться там со своей подругой, и что их уже кинули на этом пути, быстро разнеслась по общежитию. Но это оказалось к счастью. Через неделю после приезда из Ташкента к Рустаму подошёл Денис Лапшин — друг и одноклассник Левчука и Кефира. Он учился с ними в одной группе, но проживал, почему-то, не в общежитии, а снимал комнату в Опалихе — в той самой подмосковной деревне, где Марина и Рустам безуспешно искали жильё в августе. То ли в своё время он не успел к распределению мест в общежитии, да так и прижился в деревне, то ли общага его раньше не устраивала.
— Слушай, Руст, — сказал Денис, пожимая руку Стерхову, – я слышал, ты квартиру ищешь. Тебя не устроит комната в Опалихе?
— Устроит, Дэн, устроит, – схватился за тему Рустам. – А что, знаешь, кто сдаёт?
— Да нет, я сам хочу съехать из Опалихи. Денег много уходит на комнату, на дорогу. Ездить запарился. Да и скучняк одному. Я решил в общагу перебраться. Погорелова отчислили, так я с комендантшей договорился на его место.
Рустам почувствовал, что проблема, заведшая их с Мариной в тупик, находит наконец долгожданное решение и поторопился выяснить всё до конца:
— А что за комната, что за хозяйка?
— Классная комната. Короче, двухэтажный дом, комната на втором этаже. Вход из сеней. От хозяйки практически отдельно — она на первом живёт. Напротив — через коридор — Вадим живёт, тоже в Маях учится, на самолётостроительном. Хозяйка… ну, хозяйка могла бы быть поприветливее, — честно признался Лапшин. — Но, ты знаешь, в общем, нормальная бабка.
— Дэн, а сколько ты платил за комнату?
— Полтинник.
— Блин, нормально, – вырвалось у Стерхова. – Но нужно посмотреть.
— Я сегодня туда вещи забирать поеду, могу поговорить. Ей всё равно деваться некуда: комната будет пустовать.
— Дэн, я твой должник буду.
— Ладно, завтра я тебя найду.
Рустам понял, что Лапшин, перебираясь в триста двадцать вторую, хочет подвинуть оттуда его самого: больше будет жизненного пространства. Но это Стерхова не задевало. Главное – найти жильё.
Марина в тот день должна была остаться у Галки на Шарикоподшипнике. Телефон общежития у Рустама теперь был, и он поспешил передать ей через вахту радостную весть. Попросил, чтобы в шесть вечера звонила на вахту.
ЁЁЁЁ
— В Опалихе? – устало переспросила Марина. – Это же так далеко мне ездить.
— Лапушка, это хоть что-то. Может быть временно, пока что-нибудь получше не найдём.
— Да нет, я рада, конечно. Завтра приеду.
— Во сколько?
— Часа в три – в четыре.
— Давай съездим, посмотрим. Взбодрись, не кисни, всё хорошо.
— Спасибо тебе. Я так скучаю.
— Не грусти, я тоже скучаю. Завтра встретимся. Пока. Целую тебя.
— Целую тебя, ёжик.
Почему-то она в последнее время стала звать его ёжиком, а он всё забывал спросить, почему…
На следующий день Лапшин зашёл в общежитие после занятий вместе с Левчуком и Кефиром.
— Я поговорил с хозяйкой, – сообщил он.
— Ну и как? – с замиранием сердца спросил Рустам.
— Она сомневается. Не хочет, чтобы девушка была. Если бы, говорит, один парень.
— А в чём проблема?
— Да там жили когда-то две тёлки. Я их помню. Так она говорит: «Это же девочки, им подмываться нужно. А подмываются они на кухне. В комнате у себя не хотят, там воды нет».
Стерхов приуныл. Очень не хотелось опять Марину расстраивать.
— Ну и что, облом?
— Да не, Руст, вы съездите сегодня. Она сомневается. Постарайтесь ей понравиться. Уговорите.
ЁЁЁЁ
И они поехали. От платформы Ленинградской до Опалихи — шесть остановок, минут тридцать пять езды. Деревня довольно большая, но спокойная. Около платформы — маленькая площадь, на ней магазинчик приютился – типичное сельпо. Товар – от хлеба до семейных трусов. Также почта. Лапшин подробно объяснил, как нужный дом найти, но всё же поплутали. Домик оказался на вид приличный, хотя и не молодой. Снаружи обшит деревянной рейкой, выкрашенной на первом этаже в зелёный, на втором – в белый цвет. Судя по количеству окон, внизу не меньше трёх комнат и веранда. Крыльцо довольно высокое, ступенек в пять. Под окнами – палисадник, за домом просматривался сад.
Рустам с Мариной зашли в незакрытую калитку и не успели дойти до крыльца, как на нём появилась седовласая бабка с довольно недружелюбным выражением лица.
— Здравствуйте, нам бы Нину Николаевну, – не дал ей первой начать Стерхов.
— Я Нина Николаевна.
— Нам Денис Лапшин сказал, что вы комнату сдаёте. Мы бы её у Вас сняли.
Бабка выдерживала паузу, глядя недовольно на молодых людей сверху вниз. Помня о напутствии Лапшина понравиться хозяйке Стерхов улыбнулся всей широтой своих молодых зубов.
— Меня Рустам зовут, а это Марина, – продолжал он нащупывать вход в жёсткую скорлупу хозяйки.
Проинструктированная Цветкова тоже заулыбалась, закивала, и чуть ли не заприседала.
— Это Денис вам так сказал? Он разве сам не будет комнату снимать в этом году?
— Нет. Не будет, – решил Стерхов сразу отрезать Нине Николаевне путь к отступлению. – А мы бы сняли.
— Эх Денис, Денис, – она явно не спешила бросаться в объятия к новым квартирантам. – Не знаю как насчёт комнаты. Раз Денис съехал, возможно ко мне сын переедет жить. Не знаю.
«Да что же вы, бабки, все такие зловредные», — подумала Марина, начиная потихоньку Нину Николаевну не любить.
— Нина Николаевна! – громко и открыто обратился к хозяйке Рустам. Он частенько чувствовал на себе симпатию таких вот старушек, знал как построить разговор, чтобы им понравиться. – Не откажите бедным студентам. Некуда нам деваться. Поженились вот, а жить негде. Из общежития выгоняют. Куда податься? Хоть на улице живи.
Марина хотела присоединиться к разговору но, глядя на симпатяшку Рустама, решила, что у него одного лучше получится. А она лучше будет изображать скромную, во всём повинующуюся мужу молодую жену. А Стерхов старался.
— Мы люди аккуратные, тихие. Помогать Вам будем. Снег там убирать, ещё что-нибудь по хозяйству.
— Да? – Нина Николаевна как будто заинтересовалась. – А платить сколько вы будете?
— Ну как? Пятьдесят рублей. Нормально будет?
— Плюс за электроэнергию.
— Хорошо. А сколько за электроэнергию?
— Рубля два – три.
— Да без проблем. Значит Вы согласны?
— Я должна с сыном поговорить сперва. Он хотел переехать.
Обрадовавшиеся было молодые люди сникли.
— А комнату-то можно посмотреть? – не сдавался Рустам.
— Ну посмотрите.
Нина Николаевна наконец-то соизволила запустить их в дом.
Довольно большие сени были объединены с верандой. Направо от входа крутая лестница устремлялась на второй этаж.
— Сюда, – скомандовала бабка. — Сил уже нет лазать.
Лестница заканчивалась недлинным коридором, в который выходили три двери.
— Вам налево.
Нина Николаевна ещё поднималась, когда Рустам с Мариной ворвались в желанную комнату.
Она была довольно просторная. Справа от входа, у стены, стояла широкая кровать, на которой вдвоём вполне можно было спать. Над кроватью — ковёр в красно – чёрных тонах с рисунком из квадратов. Со стороны окна к торцу кровати примыкало широкое кресло с высокой прямой спинкой и резными деревянными подлокотниками. Выпуклые сиденье и спинка были обтянуты тёмно синим гобеленом с золотистым узором. Слева от входа громоздился большой шифоньер, старый, но видно, что крепкий как утёс. В одну из дверей шифоньера было вмонтировано зеркало во весь рост. Под окном стоял хороший большой стол, накрытый светло рыжей скатертью. Около него — два стула из одного комплекта с креслом. Окно выходило во двор. Из него были видны хозяйственные постройки, туалет и часть сада, и можно было вылезти на крышу веранды, покрытую рубероидом. Старые, но чистые обои серо – коричневого цвета с ромбами делали бы комнату мрачноватой, если б не освежали её светлые занавески в натюрмортах с кофейником, грушами и гроздями винограда.
В общем, всё необходимое для жизни двух студентов здесь было.
— Вот эта комната, – сказала запыхавшаяся хозяйка, появившаяся за спинами ребят.
— Ну как? – повернулся Рустам к Марине.
— Мне нравится.
— Нам нравится, – сообщил Стерхов Нине Николаевне согласованное мнение.
Хозяйка молчала, размышляя.
— Ладно, приезжайте послезавтра. Я с сыном поговорю. Если ему не нужно, сдам Вам. Да вы аккуратные что ли?
— Ты аккуратная?
Марина погружённая в свои мысли, кивнула.
— Мы аккуратные. Да Вы не сомневайтесь, Нина Николаевна, с нами проблем не будет.
— Ну давайте, послезавтра…
ЁЁЁЁ
Давай сразу возьмём что-нибудь из вещей.
— А если откажет?
— Ну давай возьмём.
Марина смотрела на него взглядом полным мольбы. Не о том, чтобы взять вещи, а о том, чтобы сегодня уже нашла она пристанище. Рустаму стало жалко её.
— Лапочка, если всё получится, я съезжу, всё привезу. А так сглазим ещё.
Они поехали налегке. На этот раз Нина Николаевна выглядела добрее.
— Ну что Вы нам скажете, хозяйка?
— Ой не знаю, сдать, что ли вам комнату?
— Конечно сдать. Смотрите, мы какие хорошие. – Рустам приник к Марине щекой.
— Ладно, уговорили. Деньги сейчас дадите?
Стерхов протянул ей заранее приготовленные пятьдесят два рубля.
— Вот, пожалуйста.
Деньги исчезли в кармане старого халата.
— Ладно, ладно, уговорили. Пойдёмте. Только чтобы компаний тут у вас шумных не было.
— Ни в коем случае.
В сенях они немного подождали, пока хозяйка ходила за ключами.
— Держите, – протянула она им связку. – Этот от комнаты. Эти два от входной двери. Верхний замок туго открывается, надо поднатореть. С них желательно копии сделать, потому, что они мне нужны. Мыться-то вы где будете? Я тут баню редко топлю, больше к соседке хожу. Трудно уже с дровами возиться.
— Мы пачкаться не будем, — попытался пошутить Стерхов, но видя напряжённое лицо бабки быстро поправился. — Мы в общежитии, вы не беспокойтесь.
У него перед глазами уже промелькнула картина: он пилит и колет дрова для бани.
— А … — с сожалением протянула Нина Николаевна. – Зовут-то вас как?
— Меня Рустам, а это Марина.
— Рустам? Татарин что ли?
— Да вроде того.
— Ну пойдёмте.
Радостные Марина и Рустам поднялись по лестнице вслед за хозяйкой, которой с трудом давался крутой подъём. Войдя в комнату, Нина Николаевна полезла первым делом в шифоньер и стала извлекать оттуда старые платья.
— У Дениса мало вещей было, так он только одним отделением пользовался. Вам-то, наверное, больше места потребуется. Так что я заберу своё барахло. Кровати этой вам должно хватить. Постель дать не могу.
Кровать, действительно, была широкая, полутораспальная. Шире даже, чем у Стерхова в общежитии.
— Нина Николаевна, а Вы не дадите нам подушку ещё одну, – спросила Марина, заметившая, что на кровати лежит только одна подушка.
— Подушку? – хозяйка замерла с недобрым прищуром. – Ну, это могу дать.
— А одеяло здесь есть?
— Одеяло только одно.
Нина Николаевна выложила свои вещи из шифоньера на кровать. Получилась приличная стопка.
— Смотрите, вся мебель в порядке, попрошу с ней аккуратно. Помоги-ка мне вещи отнести. Заодно подушку заберёшь. – обратилась она к Рустаму.
Стерхов взял под мышку пронафталиненную одежду и ушёл с хозяйкой. Когда он вернулся, Марина лежала на кровати и счастливый взгляд её был устремлён сквозь потолок в небо.
— Рустамка! — она вскочила и бросилась к нему в объятья. Стала целовать взахлёб в обе щеки и в губы. Они упали на кровать, которая даже не скрипнула (старое прочное изделие). Рустам начал расстёгивать на ней блузку.
— Погоди, погоди. Ну погоди же ты. Покрывало запачкаем.
— Ты рада? Рада ты, или нет? Смотри, какая комната, всё есть, – Стерхов целовал её грудь
— Съезди за постелью. Может одеяло привёзёшь из общаги?
— А давай посмотрим, какое здесь.
Они встали с кровати, сдёрнули покрывало.
— О, одеяло хорошее, широкое. Нам хватит. Я не хочу из общаги забирать. Вдруг ты меня выгонишь, придётся там ночевать.
— Ах, ты вот о чём думаешь?
— Я постель привезу. Хорошо, что чистый комплект есть. А ты не поедешь? Вдвоём бы всё взяли сразу. Может вообще переночуем в общежитии, а завтра перевезём всё. Завтра же воскресенье?
— Нет! Фигушки! У меня теперь есть своя комната, и я останусь здесь. Буду убираться. У хозяйки попрошу ведро с тряпкой. А где у неё вода?
— Ну, это она тебе всё скажет. Что ещё взять?
— Возьми мои два пакета с вещами. Тапочки и халат туда положи.
— Зубную щётку.
— Щётку я уже взяла.
— Магнитофон привезу.
— Ещё в магазин зайди, покушать чего-нибудь купи.
— Тогда и кофейник нужно тащить.
— Ой, ты сразу всё не возьмёшь. Тогда один мой пакет оставь: жёлтый.
Они ещё пообсуждали, что им понадобится, чтобы прожить сегодняшний вечер и завтрашнее утро. Так хотелось скорее устроиться на новом месте. Ах, какое это приятное занятие, устраиваться в новом жилье. Особенно после долгих переживаний и мытарств…
ЁЁЁЁ
Они плыли четыре дня, удаляясь от побережья. Мужчины попеременно гребли вёслами. Тнапишти чувствовал, как преследователи, выйдя на берег, увидели вдалеке их лодку.
— Теперь они нас никогда не догонят, – повторял он, и на лице его блуждала довольная улыбка.
— Мы утонем! – восклицала всю дорогу Джуду. Другие женщины тоже причитали. Только Кейсе была спокойна. Она ласкала «небо», опустив в него тонкую изящную руку.
На пятый день они высадились на землю. Мужчины отправились на охоту. Было много дичи и плодов. Они поймали буйвола и принесли его в жертву Великому Оирши. Впервые за последние две Луны они вдоволь наелись. Потом били в тамтамы, и Тнапишти узнал, что поблизости кроме них нет ни одного человека. И ещё он понял, что их сушу со всех сторон окружает вода, но никому об этом ничего не сказал. Так лучше.
Наконец-то у них появилась своя земля.
Ты была прекрасна, как летнее утро.
Ты была страною избранных небом.
Взор пленяя, храмы твои блистали
В ласковых лучах благодатного Солнца.
Боги твои были мудры и всесильны,
Извлекли людей из пещер мирозданья,
Дали им огонь и обильную пищу,
Разуму внушили их тайны вселенной.
Дни твои тянулись долго и ярко
И казалось, не будет конца им.
Но войною пошли друг на друга Боги.
Разрушая собственное творенье.
ЁЁЁЁ
Наконец-то у них появился свой угол. Совместный. Наконец у Марины упал камень с души. Она заметно успокоилась, стала менее раздражительной. Настроение её улучшилось. Она деловито принялась за обустройство нового жилища. Прежде всего выпросила у хозяйки старое трюмо, в которое тут же составила свою косметику, крема и прочую женскую мелочь. Рустаму дала задание приобрести таз для стирки, ведро для помоев и ведёрко для воды, что он с удовольствием сделал.
От переезда Стерхова сильно пострадала триста двадцать вторая комната. Он забрал оттуда электрокофейник, магнитофон, утюг и настольную лампу, принадлежавшие ему.
Теперь их жизнь потекла спокойно и размеренно. Стерхов вставал рано, насколько хватало силы воли: чтобы к шести на работу успевать, он должен был подниматься в половине пятого, что было, конечно, не реально. Поэтому он тихонько сдвинул себе начало рабочего дня на семь часов, и продолжал сдвигать к восьми, правда мастер уже ругался. Поспевать даже к этому времени требовало серьёзных ресурсов воли. Теперь минимум два раза в день нужно было погружать своё тело в электричку и везти через пять станций: Нахабино, Красногорск, Трикотажная, Тушино, Покровское-Стрешнево — до Ленинградской. А это 30 – 40 минут. Вечером в обратном направлении — до Опалихи.
Марине приходилось подниматься почти так же рано с учётом гораздо более дальней, почти полуторачасовой дороги. Сперва это её раздражало. Она передала Стерхову слова Инны, которые та произнесла, узнав, где Марина с Рустамом поселились: «Какой хитренький твой Рустамчик». Инна же со своим Геной нашли-таки дачу под Мытищами, где и жили теперь вдвоём в трёх комнатах. Цветкова сперва завидовала, но не долго. Они с Рустамом устроились, в общем, тоже не плохо, а главное — вместе. Стал бы он жить с ней за Мытищами, неизвестно. А как жить без него, она уже не представляла. Постепенно Марина вошла в колею, привыкла к дальним переездам. А что поделать, это участь сотен тысяч жителей Подмосковья, да и самих москвичей – тратить добрую часть своей жизни на бесконечные переезды на работу и обратно. Страшно подумать: два – три часа ежедневно человек может проводить в транспорте, в толпе, в давке и спешке. В дороге люди спят, едят, учатся, работают. Общаются. Живут. Такая жизнь у современного человека. Марине учиться оставался один год, можно было и потерпеть.
Умывались и завтракали они в комнате, грея воду электрокофейником. Минимальный набор посуды у них был: кое что Рустам из общежития забрал, кое что докупили. Холодильника, конечно, не было, поэтому нехитрые продукты закупали на один день. Молоко, сырки, масло, мармелад в коробочках, варёная колбаса, хлеб, сосиски то Марина, то Рустам приносили по чуть-чуть каждый вечер. Покупали и яйца. Сделали небольшие запасы картошки и лука, которые хранили в коридоре.
После завтрака разъезжались. Рустам обычно убывал раньше. Он ехал в общежитие, там переодевался в рабочую одежду и трудился. С началом учебного года стало трудно обслуживать два участка, поэтому от одного он отказался. Естественно, от того, где стояло общежитие. После работы Стерхов обедал и чаще всего отсыпался на своём койко-месте. Потом шёл в библиотеку искать материал для диплома, с темой которого долго не мог определиться. Марина после института часто заезжала к нему, и они шли за продуктами по магазинам, или гуляли. Если в каком-нибудь из ближайших кинотеатров шёл хороший фильм, шли в кино. Если не было настроения, ехали домой в Опалиху. Она прозвала Опалиху Опалой за её удалённость. Вернувшись ужинали и занимались учёбой или любовью.
Быт их в новом жилище постепенно наладился. Марина прибиралась в комнате, Рустам приносил свежую воду и выносил ведро с помоями и мусором. Спускаться вниз, на хозяйкину кухню они лишний раз избегали. Более того, через какое-то время перестали ходить по малой нужде в туалет, расположенный во дворе. Уж больно это было неудобно: спускаться по крутой лестнице, выходить на холод или под дождь. Гораздо легче помочиться в помойное ведро, благо оно с крышкой. Рустам долгое время стеснялся это делать при Марине. Он либо ждал, пока она выйдет за чем-нибудь из комнаты или уснёт, либо выходил с ведром в коридор и убедившись по слуху, что нет никого в сенях и отсутствует сосед, стыдливо делал своё дело. Марина же — девочка без комплексов — весело журчала когда ей приспичивало. Правда, если Рустам, глядя в упор, подкалывал по её по поводу меткости, немного смутившись, возмущалась:
— Тыыы, не смотри!
В начале октября Стерхов сделал Марине сюрприз. Пока она была в институте, он съездил с Крутовым в пункт проката и взял телевизор. Не ахти какой, чёрно-белый, но такой нужный современному человеку, чтобы не чувствовать себя в отрыве от цивилизации. Она была довольна и похвалила его, как требовательная жена хвалит угодившего мужа. Телевизор поставили в угол на тумбочку, которую выпросили у хозяйки. Правда тумбочка оказалась высокой, худой и некрепкой, шаталась из стороны в сторону, угрожая упасть вместе с телевизором. Пришлось привязать её за верх проволокой к карнизу.
— Не красиво, — сказала Марина, — а что делать?
Как ни налаживал Стерхов антенну, не все каналы принимались уверенно. А было-то их всего четыре: два центральных и учебный. Да ещё недавно появился канал «2х2». По нему передавали только фильмы и рекламу. Рекламных роликов почти не было, показывали объявления под исполненную в современной обработке классическую музыку. На всю жизнь она врезалась Рустаму в память.
Интимные отношения Марины и Рустама постепенно утрачивали былую новизну и остроту. Это по-прежнему было радостью, но уже не ежедневной. Впрочем, они продолжали экспериментировать и открывать для себя новые грани этого чудесного процесса. То крепкий хозяйский стол служил им любовным ложем, то кресло. Понравилось Марине смотреть в зеркало, когда они занимались сексом на стуле перед трюмо. В этом плане им всегда было друг с другом хорошо, в любой позе и в любое время суток.
Что можно было сказать уверенно, — стали они ближе характерами, притёрлись друг к другу. Когда-то, в начале знакомства, у Рустама сложилось мнение, что Марина девушка избалованная и капризная. Имела она привычку по разным мелким поводам устраивать скандальчики. При этом надувала губки и глядела исподлобья. Первое время, когда ещё их отношения были в новизну, Рустаму это даже нравилось. Потакать мелким капризам женщины — один их способов ухаживания. К тому же, он был деликатен и боялся задеть подругу каким-нибудь обидным замечанием. Но чем дальше, тем больше раздражал его этот инфантилизм, а также некоторые другие черты её характера и привычки. Он перестал сдерживаться и стал резкие реплики. В ответ Марина обижалась, иногда сильно но, к критике прислушивалась, и от многих своих привычек отказалась. Так, например, он отучил её материться в его присутствии.
Но чем глубже раскрывался перед Рустамом характер его подруги, тем больше он убеждался, что все её капризы – наносное. На самом деле была Марина девушкой энергичной и деловой. Умела заводить и поддерживать нужные знакомства. Имела хорошие отношения с официантами в кафе, с кассирами в кассах аэрофлота, с товароведами в магазинах. И уже обещала Рустаму достать для него один из многочисленных дефицитов — хорошие кроссовки. Если в магазине, или на переговорном пункте, была большая очередь, Марина тут же находила в ней какого-нибудь молодого человека и, обольстительно улыбаясь, просила пропустить её вперёд. Рустам, стоя рядом, чувствовал себя не в своей тарелке.
Ещё он успел понять, что подруга его — девочка умненькая. В прямом смысле, с хорошим интеллектом, памятью, логикой. Как-то они лежали и читали вместе одну книжку. Марина прочитывала страницы чуть ли не в полтора раза быстрее и долго ждала Рустама, чтобы перелистнуть. Стерхов даже стал недочитывать, чтобы не позориться. Если разгадывали кроссворды, Цветкова выдавала ответов процентов на двадцать больше, чем Рустам. Ему оставалось только удивляться, почему она учится не на одни пятёрки.
Однако довольно часто они ссорились. Причиной служило внутреннее недовольство Рустама некоторыми чертами своей подруги, которое он открыто не выражал, но которое Марина прекрасно чувствовала. Стерхов искал и никак не находил в ней целомудрия. В этом плане идеалом для него были барышни с портретов и фотографий девятнадцатого века: дворянки, жёны декабристов, при взгляде на светлые лики которых пронзало чувство невосполнимой утраты, понесённой человечеством. Как далека была от этого идеала Марина. И как болезненно было Рустаму каждый день видеть тому подтверждения. Один раз, ещё летом, она с восторгом рассказала ему, что через весь город ехала без трусов. При выходе из общежития, трусы на ней лопнули и свалились (уж как такое могло случиться?). Возвращаться не стала. Особенно прикольно ей было, когда ветер поднимал юбку. А юбочка корооотенькая.
Другой раз он задал ей провокационный вопрос о количестве мужчин в её жизни, и она не раздумывая стала перечислять. Он просил подробностей и получил их. Выслушал и потом не знал, что делать. Носить это в себе было невозможно. Пока не заставил себя забыть, пока не вытравил, не затоптал, не мог с ней разговаривать. И ещё, стало мучить его чувство, что не достаточно она красива для его идеала. И ничего с этим не поделаешь.
Но при всём этом Рустаму с Мариной было очень и очень хорошо. Особенно когда оставались они наедине, и не надо было её ни с кем сравнивать, и когда он забывал о том, что рано или поздно придётся определяться по поводу их дальнейших отношений. Они просто были вместе, разговаривали, читали, любили друг друга. В постели она его полностью удовлетворяла, выпивала без остатка его желание. При этом глубоко льстила мужскому эго тем, что после близости оставалась без сил. Если Рустам в пылу ссоры по-настоящему злился, Марина смирялась, подстраивалась под него. А когда ложились в постель, приникала к нему со вздохом облегчения: «Сразу так спокойно на душе». Время, проведённое с Мариной было для Рустама, самым счастливым в жизни.
ЁЁЁЁ
Пятьсот третья была комната дружная. Сева, Игорь и Славик — одного возраста, правда Сева на два курса младше учился. В своё время не повезло ему. В восемьдесят пятом году государство донельзя ужесточило ситуацию с призывом в армию. Почти во всех ВУЗах страны отменили отсрочку, даже в тех, где была военная кафедра. Отменили сперва и в МАИ, и ребят 1967 года стали осенью вызывать в военкоматы. Потом переиграли, и в четырёх ВУЗах, в том числе в Московском авиационном, отсрочку оставили. К тому времени первые партии маёвцев уже забрали. Пришлось их возвращать, что командиры на местах делали неохотно. Если сам новобранец не проявлял достаточно настойчивости, он мог так и остаться в армии на два года. Однако почти все призванные маёвцы вернулись. Но Севу Быковского услали дальше всех – в Германию, и оттуда ему вырваться уже не удалось. Пришлось отслужить.
Вернувшись, он с удовольствием влился в старый студенческий коллектив. Как раз в это время и освободилась пятьсот третья комната, и парни договорились с комендантом переехать туда из комнаты на первом этаже, где жить было неудобно – проходной двор. В это время Борис Лебедев уже проживал с женой в общежитии Пищевого института, ещё один сосед Славика и Игоря — Коля Новиков — тоже женился и съехал из общежития. Так что их оказалось трое. Это и прекрасно, приложили все усилия, чтобы четвёртый не появился. Комнату распланировали под троих, отремонтировали, из старой перенесли хороший шкаф (несанкционированно). Кровати на новом месте были не железные, а нормальные кушетки. Так что жилище получилось замечательное, зайти было приятно. И жили дружно. Частенько скидывались, покупали продукты и ужин вместе готовили. Даже картошку жарили.
Вот и в тот раз Славик, как самый ответственный, принёс из овощного сетку с корнеплодами, маргарина купил, других продуктов. Настроение у всех было хорошее, чему способствовало чудное бабье лето, случившееся в тот год в октябре. Солнце изливало последнее тепло, не успевшее иссякнуть за лето. Решили выпить вина. Поколебавшись, девчонок не позвали: слишком устали от них в последнее время. Решили организовать мальчишник. Скинулись, пригласили Барабанщикова, и как приглашённого послали его за вином. Он принёс портвейн. В это время Славик с Игорьком картошку почистили и поставили её жариться. Вернулись в комнату. Там уже на столе вместо бумаг — посуда, и первая бутылка откупорена. Звякнули стаканами. Варёной колбасой закусили.
— Вот бы лимончика, – помечтал Быковский.
— Тебе скоро картошку мешать, – предупредит его Щеглов.
— Наливай по второй, Барабан. – скомандовал только откинувшийся на кровать Сева, решив не пропустить и капли портвейна пока будет ходить помешивать картошку.
Лёха налил. Вздрогнули. Лебедев выпил свой стакан с сосредоточенным выражением лица, оттопырив мизинец.
— Славик — то пить научился к пятому курсу, – глядя на него, заметил Сева.
— Ты иди, иди, – напомнил ему Лебедев, — а то подгорит.
Сева лениво поплёлся. Вернувшись, он тут же откупорил следующую бутылку и наполнил стаканы.
— Если так пойдёт, надолго не хватит, – кивнул Лёша на убывающий ряд.
— Всё равно не хватит. Это закон, – парировал Сева.
Они выпили ещё и уже достаточно захмелели. Барабанщиков потребовал открыть шпроты, баночка которых стояла на столе. Щеглов ответил, что они под картошку.
— Тогда тащите её скорей, – заявил Лёха, — жрать очень хочется.
— А ты иди, мешай её, а то не получишь, – ответил Сева.
— Я за портвейном бегал.
— Ну и что?
— Нет, я лучше сам схожу, — сказал Щеглов, — а то Барабан всё схавает.
Игорь ушёл, а между Барабанщиковым и Быковским возник спор по поводу того, что такое шпроты. Лёха утверждал, что это название рыбы, а Сева – что способ приготовления. Спорили долго и с запалом. Вернувшийся Щеглов разбил пари. Поспорили на десять «кукареков» под столом.
Потом Барабанщиков припомнил Щеглову, как тот поборол его на соревнованиях по дзюдо в прошлом году (была такая история), и решил взять реванш. Минут пять толкались они по комнате, сдвигая мебель, свалились на кровать Быковского, где продолжали бороться в партере, пока, наконец, Сева не разнял их, обеспокоенный целостностью своего койко-места. Разгорячённый Щеглов открыл настежь окно и свесился вниз. Славик пошёл мешать картошку.
— Тащи её уже, – выкрикнул вслед ему Барабанщиков, сглатывая слюну.
Пятьсот третья комната и кухня были в разных концах длинного коридора, из которого вниз вели две лестницы. Славик дошёл до кухни, поднял крышку сковородки, помешал скворчащую картошку, попробовал. «Ещё минут пять», — решил он и отправился в туалет. По дороге встретил Влада Софьина, который стал выпрашивать у Славика магнитофонную запись группы «Чили». Поговорив с Владом, Славик вернулся в комнату минут через десять с дымящейся сковородой. В комнате никого не было. Немного удивившись, Лебедев поставил сковороду на стол, подложив дощечку, открыл её, достал с посудной полки вилки, разложил и стал ждать друзей.
«Наверно кто-нибудь из соседней комнаты позвал», — подумал он. Такое могло быть, если, к примеру, по телевизору показывали что-нибудь интересное. Пять минут прошло, но никто не появился. Славик пошёл в пятьсот пятую, где был телевизор, ожидая увидеть друзей там. В комнате сидели хозяева: Миша и Серый и спокойно занимались своими делами.
— Сева с Игорем не у вас? – спросил Лебедев.
— Нет.
— А не заходили?
— Сегодня нет.
— А Барабанщиков?
— Не было.
Славик тогда прошёл к Барабанщикову, но там вообще было закрыто. Заглянув ещё в пару комнат, где могли находиться друзья, Лебедев в недоумении вернулся к себе. Окинул взглядом комнату: окно открыто, занавеска развевается от прохладного уже вечернего ветерка. На столе -стаканы, два с недопитым портвейном. Шпроты начали открывать, но не закончили. Куртки Игоря и Севы на месте, обувь тоже, значит где-то в общаге. Что ж, закрыл окно, сел ждать, потихоньку пощипывая картошку. Жрать, действительно, хотелось.
Прошло пятнадцать минут, полчаса, но никто не появился. Это было уже странно. Произошло что-то из ряда вон, если Щеглов, Быковский и Барабанщиков так надолго оставили стынущие портвейн и картошку. Славик перебирал в уме варианты. Ничего в голову не приходило, кроме одного: кто-то пришёл и куда-то позвал. Вопрос кто и куда. Если в пределах общежития, то найти, в общем-то, не так сложно. Нужно обойти комнаты, куда их в принципе могли позвать. Это все комнаты этажа плюс ещё пять, максимум семь.
Однако очень хотелось есть, и Славик, отложив все остальные действия, открыл шпроты, пододвинул к себе сковородку и стал рубать, запивая картошку и чёрный хлеб портвейном. Пока ел думал, с каких комнат начать обход. Если бы они были на этаже, то уже проявились бы. Скорее всего их позвали на другой этаж, или даже в другой блок. Как пить дать — Камастра и Савчук. Чем же это они их увлекли? Стриптиз что ли, показывают? Или Савчук решила наконец кому-то отдаться, причём в присутствии других? Да, нелепо. Но что ещё могло случиться такого экстраординарного? Славик быстро поел, уничтожив строго свою четверть. На большее он покуситься не мог. Всё возрастающее любопытство и уже подступающая тревога вытолкнули его из комнаты, едва успел закрыть дверь на замок. Помчался в другой блок, на четвёртый этаж. По дороге заглянул в буфет, друзей там не было.
Камастра и её соседка — первокурсница, которую, кажется, тоже звали Оля, были в комнате. Камастра спокойно лежала на кровати с книжкой.
— Привет, Игорёк с Севой не у Вас? – едва отдышавшись спросил Лебедев.
— Привет Славик. Ты что такой запыхавшийся? Случилось что?
— Не заходили они и Барабанщиков?
— Нет. А что?
— Исчезли из комнаты уже минут сорок пять назад и не появляются. Я думал, они к вам пошли.
— Нет, я их сегодня вообще не видела.
— А Вика где?
— Посикать пошла, – выдала беспардонная Камастра.
— Ума не приложу, куда они могли подеваться.
— В пятьсот пятой сидят, телевизор смотрят.
— Да нет, я заходил.
— Ну может в другую комнату вышли, что ты беспокоишься?
— Не могли они так надолго уйти. Мы ужин готовили. Я за картошкой пошёл, вернулся, а их нет никого.
Про портвейн Славик умолчал. Портвейн – это вечеринка, Ольга с Викой тут же примчались бы.
— Да ладно, найдутся.
— Если объявятся, Оль, скажи им… скажи, что я картофан весь зарубал, пока они где-то лазят.
— Ладно, скажу, – ухмыльнулась Камастра.
Славик вышел, спустился на один этаж, зашёл в комнату к Стерхову. Там лежали Левчук с Кефиром и ещё новенький, кажется, их друг. Рустама не было, он теперь в общаге не жил. На всякий случай Лебедев спросил, не было ли здесь пропавших. Нет. Тогда Славик зашёл ещё в три комнаты в этом блоке, где у Севы, Игоря и Лёхи были друзья, к которым так надолго можно было запереться. Нигде никого. Уже спустившись на первый этаж, Славик вспомнил, что совсем недавно Щеглов с Быковским клеили парочку первокурсниц. Они потом в комнате обсуждали это, и Славик даже припоминал их имена: Лена и Ира, кажется. Где же они живут? Где-то тоже на четвёртом этаже. В четыреста двадцать пятой, что ли?
Лебедев поднялся опять на четвёртый этаж, подошёл к четыреста двадцать пятой. Из за двери раздавался громкий девичий смех. Славик постучался.
Дверь приоткрылась, юное круглое личико со вздёрнутым носиком, покрытым веснушками, высунулось и тут же спряталось назад.
— Девки, снимайте трусы, там какой-то парень пришёл, – услышал Лебедев из-за двери.
Комната взорвалась смехом, а Славик почувствовал, как краска заливает лицо.
— Да с верёвки снимайте, дуры!
Дверь распахнулась.
— Пожалуйста, заходите, – пригласила хозяйка вздёрнутого носика.
Славик робко вошёл. Его друзей в комнате не было. Но развернуться и не сказав ни слова уйти было нельзя.
— Здравствуйте.
— Привет, – отозвалась самая бойкая.
— Извините, девушки…
— Извиняем.
Четверо молоденьких девочек с весёлыми искрами в глазах хохотнули. Глаза их были устремлены на Славика и горели любопытством. Тот ещё больше закомплексовал.
— Вы знаете таких Севу и Игоря?
— Кто тут уже успел узнать Севу и Игоря? – самая бойкая, прищурившись, повернулась с вопросом к своим соседкам, – Таня, ты уже успела?
— Я их знаю еще не до конца, – ответила Таня, и девушки опять зашлись в хохоте.
— Извините, – промямлил Лебедев и, сконфуженный, просочился сквозь не до конца закрытую дверь обратно в коридор.
«Без комплексов молодёжь пошла», — подумал он.
— Куда же Вы, молодой человек? – прокричала ему вслед одна из девушек, высунувшись из комнаты. – Не уходите так быстро.
Но Славик уже скрылся в лестничном пролёте. «Однако пока я тут хожу, они, наверное, спокойно уже на месте сидят. Они, наверное, за вином пошли, — осенило Лебедева. — То, что все втроём, понятно — никто не хотел по отдельности. То, что портвейн ещё не кончился, тоже понятно, он скоро должен был кончиться. Долго ходят – в ближайших магазинах не оказалось. Что без одежды… Да в пылу спора, пьяные, могли и без курток. На улице тепло. Без обуви. В тапочках… Нет, в тапочках не могли. Не до такой же степени они упились с двух бутылок портвейна». Нет, версия отпадала. Тогда что же?
Лебедев поднялся на свой этаж и первым делом дёрнул дверь своей комнаты. Закрыто. Открыл. Никого. И никто не появлялся, всё было без изменений. Тогда он опять прошёл в комнату к Барабанщикову. На этот раз дверь была не закрыта, и соседи Лехи были на месте. Сам же он отсутствовал.
— А где Барабан? – спросил Славик, поздоровавшись.
Никто не знал.
— А Щеглова с Быковским не видели?
Никто не видел. Тогда Лебедев рассказал парням страшную историю с исчезновением Севы, Лёхи и Игоря.
— Между прочим, уже больше часа прошло, – завершил он свой рассказ.
Парни были заинтригованы. Один из них, Гена Бобрин, даже прошёл со Славиком по пятому этажу. Обход всех комнат ничего не дал. В конец озадаченный Лебедев сел у себя в комнате ждать. Никакие версии больше в голову не приходили. Несколько раз он выглядывал в окно: не толпятся ли его друзья на улице. Там их тоже не было. Скоро пришли Вика с Ольгой. Убедившись, что Быковский, Щеглов и Барабанщиков действительно отсутствуют и выслушав рассказ Лебедева, стали строить версии, одна фантастичнее другой. Например: друзья решили Славика разыграть и сидят сейчас в каком-нибудь месте, куда он заглянуть не догадался. Из таких мест были перечислены душевая, лестничная площадка выше пятого этаже, перед входом на чердак и каморка уборщицы.
— Да нет, маловероятно, – сказал Славик, представив пропавших сидящими вот уже больше часа в комнате для хозяйственного инвентаря, среди тряпок и веников. Но к чердаку всё же сходил. Иногда они там собирались попеть под гитару. Безрезультатно.
Другая версия: комендантша попросила что-нибудь перетащить. Эта версия тоже не выдерживала критики. Зачем комендантше с такой просьбой тащиться на самый верхний этаж, к дипломникам, которые её однозначно отошьют, когда она могла, встав на первом этаже, целый полк безропотных первокурсников мобилизовать? Да и поздно уже, она не трудоголик, чтобы на работе лишний час задерживаться. К тому же, что можно целый час таскать?
Ну и последняя версия, на которой все сошлись, как на самой вероятной: похитили инопланетяне.
— Раз так, — сказала Ольга, — тогда они не скоро вернутся, и портвейн им в ближайшее время не понадобится. Наливай, Славик.
Сопротивляться было бесполезно, и Лебедев принял мудрое решение пожертвовать частью спиртного, чтобы другую часть сохранить.
— Нет, вот наоборот, если их сейчас инопланетяне вернут, им надо будет стресс снять. Поэтому, давайте, вот эту бутылку допьём, а эти две оставим.
— Да если их вернут, они ничего помнить не будут. Возможно даже забудут, что такое портвейн, – спорила Ольга.
Лебедев тем временем наполнил стаканы. Выпили. О том, чтобы сохранить для друзей картофан не могло быть и речи, поэтому Славик даже и не сопротивлялся, когда девушки взяли вилки. Наоборот, сам принялся за еду, так как загадка с исчезновением друзей отняла у него много энергии.
Прошёл ещё час. Потом ещё полчаса. Девушки не уходили, ожидая развязки. Подтянулись соседи Барабанщикова. Портвейн был допит. Время шло к девяти вечера. Спиртное бродило в крови. Глядя на сиротливо стоявшие у порога стоптанные туфли Щеглова и севины кроссовки, Славик представлял своих друзей на корабле пришельцев. Что с ними там делают? Берут анализы крови, слюны и семенной жидкости? Вернутся, будет что рассказать. Он, вдруг, сильно им позавидовал: «Эх, чёрт, жалко, что я за картошкой пошёл. Какой шанс упустил инопланетян повидать!»
В разгар этих мыслей дверь распахнулась, и на пороге возник Щеглов. Один. Вид его как раз соответствовал виду человека, вырвавшегося с инопланетного корабля: взъерошенные волосы, уставшие глаза, предельно серьёзное выражение лица.
— Игорь! – кинулись к нему присутствующие. — Ты где был? А где остальные?
Щеглов молча обвёл глазами присутствующих. Прошёл в шкафу, вытащил оттуда свитер и одел его. Сверху стал одевать куртку. Только тогда Лебедев обратил внимание, что тапочки его покрыты слоем пыли и грязи.
— Не поверите, бляха-муха, – сказал Игорь, сел на кровать и зажал руки между колен.
Народ в предвкушении затаил дыхание. Щеглов выдерживал паузу, уставившись в одну точку на стене.
— Да что случилось? – не выдержала Вика. – Рассказывай!
И Щеглов рассказал.
Когда Славик вышел последний раз помешать картошку, дебил Барабанщиков стал опять припоминать своё поражение на соревнованиях. На этот раз он взял пустую бутылку из-под портвейна и в шутку стал замахиваться, изображая, что кинет её в Игоря. Несколько раз замахнулся, а потом действительно кинул. Несильно, думая, что Щеглов поймает. А тот ловить не стал, увильнулся. Так получилось потому, что руки держал в этот момент в карманах. Забыл совсем, что позади него открытое окно. Бутылка в окно и вылетела. Все голову в плечи вжали, услышав, как она разбилась об асфальт. А потом крик истошный женский.
— Я думал, угодила в кого-то. Сердце упало, – рассказывал Игорь. – Выглянул. Там тётка стояла. Но, слава Богу, не в неё бутылка попала, а метров за пять. Никто не пострадал. Я в облегчении спрятался обратно в комнату, но засветился.
Они с Севой, естественно, набросились на Барабанщикова. Он и сам был не рад, оправдывался, что Игорь тоже виноват — не поймал. Не успели они Лёху как следует отругать, как дверь с треском отлетела, и в комнату ворвались… менты. Парни и глазом моргнуть не успели, как их за шиворот, в чём были, выволокли из общаги и загрузили в УАЗик, который почему-то уже ждал у входа. Сева по дороге что-то трепыхался, так получил дубинкой по спине, и сразу замолк.
Доставили их в местное РОВД. По дороге, из разговора, Щеглов понял, что милиционеры как раз проезжали под окнами общаги, возвращаясь совсем с другого задания, когда под колёса бросилась та тётка, в которую чуть бутылка не угодила. Она красках описала, как её только что чуть не убили. Ну, менты вняли и приняли меры к задержанию хулиганов.
Привезли, в общем, их, посадили в обезьянник. Обращались грубо, Быковскому ещё пару раз съездили. В обезьяннике два с лишним часа их продержали, пока на допрос повели. Составили протокол, хотели на пятнадцать суток посадить и в институт сообщить. Отягчающее обстоятельство – нетрезвое состояние. Долго, на коленях, умоляли не делать этого. В результате отделались штрафом по тридцать три рубля на каждого, и моральным надругательством. Севе — дубинкой по рёбрам.
— Меня отпустили за деньгами, штраф заплатить, – закончил свой рассказ Щеглов и полез в потайное место, где у него хранились деньги. – У меня тут даже на один штраф не хватит. – изрёк он, пересчитав наличность.
Некоторые из присутствующих сделали инстинктивное движение на выход, предчувствуя, что сейчас речь зайдёт о «дай взаймы». Феликс Шерин даже успел выскользнуть за дверь.
— Сейчас проверим, что тут у Севы есть, – сказал Игорь и полез в потаённое место Быковского, которое тот ему вынужден был выдать, подвергшись пыткам в милицейских застенках. – О, у Севы хватает даже и на меня. А вот у Барабана ничего за душой нет. Он просил выкуп за него со всего мира собрать. Славик, Эдик, Геныч, гоните бабки.
Лебедев очнулся от раздумий о справедливом провидении, которое так вовремя увело его под видом картошки от злых инопланетян в обличии советских милиционеров. «И ещё надо Влада Софьина поблагодарить, что задержал меня около туалета». – подумал он.
— Гоните бабульки, парни, – повторил Щеглов. — Ваши товарищи томятся в застенках.
Славик выложил пятнадцать рублей, пошарив по карманам. Эдик и Гена пошли к себе в комнату изучать свои финансовые возможности.
— Сейчас Шерина раскрутим, – послышался в коридоре голос Эдика.
ЁЁЁЁ
В тот день Рустам встретил в студгородке старосту группы – Олега Носенко. Он еще с тремя ребятами проходил практику в подмосковном Долгопрудном. В процессе недолгой беседы Рустам выяснил, что парни сразу, в начале практики, выбрали темы, получили консультации, доступ к материалам на заводе, и работа у них в самом разгаре. А главное: они получили в архиве факультета дипломные работы предыдущих лет — каждый по своей теме.
— Как это? – взволновался Стерхов. — Готовые дипломы получили?
— Да, – спокойно ответил Олег.
— Так это можно содрать один к одному.
— Ну не один к одному, но многое можно взять. Это смотря какая работа попадётся. А то, может, двоечника какого-нибудь.
— Олег, научи, как это вы так пролезли?
— Да просто: подошли к Верочке и договорились. По шоколадке принесли.
Верочка, или Верочка – верзила, как её звали студенты, была то ли секретарём, то ли помощником декана. Она занималась документами на приём, отчисление, переводы из группы в группу, контролировала своевременность сдачи зачётов и курсовых, выдавала допуски к экзаменам. В общем — важный человек. Возраста она была неопределённого, ростом около двух метров, лицо крупное и круглое как блин, обрамлённое кудряшками волос. Нога — не меньше сорок четвёртого размера. Стоять рядом с ней было неуютно: низкорослого студента она, задев бедром, могла запросто уронить.
— К Верочке? – задумался Стерхов.
— Да, только ты спеши, а то расхватают всё.
Этот разговор запустил в Стерхове цепную реакцию тревоги, которую остановить теперь уже ничто не могло. Как же: все уже вовсю трудятся, ушли далеко вперёд, а он отстал, и с каждым днём отставание увеличивается. А день защиты приближается. Срочно к Верочке!
Но сперва нужно было определиться наконец с темой диплома, а это весьма не просто. Темой должен быть один из видов космических летательных аппаратов, а их несколько: ракета-носитель, спутник, межпланетная станция, орбитальная станция, пилотируемый летательный аппарат, многоразовый летательный аппарат. Конечно, могла ещё быть какая-нибудь супер-пупер специальная тема, например, лунная промышленная база. Но это – для чокнутых. Тема тем лучше, чем больше по ней материала. В этом плане вернее всего ракета-носитель, библиотека полна литературы. На кафедре, в ангаре, королёвская Р-7 препарированная лежит, во всей красе, приходи, срисовывай. Они в процессе учёбы изучили её вдоль и поперёк. Но Стерхов знал, что чуть ли не половина студентов будет писать по этой теме. А в массе он быть не любил, поэтому ракету отбросил. Спутник – это тема больше для электронщиков, а не для механиков. Многоразовый космический аппарат показался ему слишком сложным, да и с материалами туговато. Ещё по американскому «Шаттлу» можно было кое-что раздобыть, но по советскому «Бурану» – полная секретность.
Из оставшихся вариантов Рустам в итоге долгих раздумий выбрал орбитальную станцию. Во-первых, кое-какой материал в библиотеке был. Во-вторых, он ещё на пятом курсе по «Технологии производства в космосе» накатал курсовую: «Установка для сварки крупногабаритных обечаек в космосе». И оказалась она очень удачной: с лёту пятёрку получил. Обечайка – это цилиндр, вернее, стенки цилиндра без торцов. Короче говоря, если замыслят сделать какую-нибудь космическую базу цилиндрической формы, то сперва нужно будет сделать стенку – обечайку. Эта установка аккуратно вписывалась в тему его дипломной работы в качестве спецтемы, которая должна обязательно в дипломе присутствовать. Итак, орбитальная станция. С этим и пошёл Стерхов к Верочке – верзиле, прихватив шоколадку, купленную не без труда (дефицит).
В тот день Верочка была благосклонна и открыла перед ним двери архива на пятнадцать минут, в течении которых они по списку отыскали три работы на тему «Орбитальная станция». Все они были написаны девушками, что Стерхова расстроило. Не очень-то приспособлен женский мозг к техническим дисциплинам. Но искать дольше времени не было, пришлось из трёх вариантов выбрать по быстрому один и поблагодарить Верочку. Диплом был написан некой Валентиной Серовой. Ближайшее время Стерхов посвятил его изучению и констатации, что до обидного мало можно оттуда взять один к одному, без исправлений. Почти всё придётся либо перерабатывать, либо заново писать. Ну да ладно, время впереди было.
ЁЁЁЁ
Так тянулись дни. Прошёл сентябрь, подходил к середине октябрь. В одно из воскресений Рустам с Мариной приехали в общежитие искупаться и постирать. Они уже закончили с этими делами, и Стерхов делал сборник «Аквариума» с бобин, взятых у Стаса Зарубина. Для этого ему понадобилось стащить к себе в комнату два катушечных магнитофона, позаимствовав один у Славика Лебедева, другой у того же Зарубина. Марина полулежала на кровати и вязала. Так любил он, когда она этим занималась. Вид подруги, сосредоточенной на спицах и пряже, приводил его в умиление.
Вдруг дверь распахнулась и на пороге возник Дмитрий Погорелов. С момента, когда последний раз Стерхов видел его на своём дне рождения, он, казалось, не изменился. Только в глазах добавилось богемности, да бородка стала более монументальной.
— Ба, какие люди! – воскликнул Стерхов. – Чем обязаны такому высокому гостю?
Неожиданно для себя он Погорелову обрадовался, хотя отношения между ними всегда были прохладными. Просто день выдался пасмурный и тоскливый, настоящий осенний день с тяжёлыми тучами и мрачными мыслями. А здесь — хоть какое-то разжижение этой осенней тоски.
— Здрассьте, – процедил Дима с довольной улыбкой. – Пришёл вот на концерт свой пригласить.
— Так так. В Юбилейный, наверно, или в Театр Эстрады, не меньше?
— Почти: в ДК Литинститута.
Дима достал из-под мышки потрёпанную папку, оттуда извлёк листок формата А4 и протянул Рустаму.
«АВТОР — ИСПОЛНИТЕЛЬ ДМИТРИЙ СЛАВИН. КОНЦЕРТ В ДК ЛИТЕРАТУРНОГО ИНСТИТУТА 20 ОКТЯБРЯ В 16.00» — Было написано на листке.
— А кто это, Дмитрий Славин? – не понял Стерхов.
— Это я. Это мой псевдоним. Псевдоним себе взял, – засмущался Дима.
Стерхов встал со стула, предал своему телу соответствующее моменту положение и воскликнул:
— Уаууу! Вы, значит, теперь Славин. Славно, славно. Славненький псевдоним. Слава Дмитрию Славину, – и уже чувствуя, что перегибает в ёрничестве, и может ранить больное димино самолюбие, исправился. – А это, стало быть, афиша? Настоящая афиша. Поздравляю. Выбиваетесь на большую сцену? – он пожал Диме руку. – Сольный концерт?
— Сольный.
— Обязательно придём. А где это, ДК Литинститута?
Дима объяснил.
— Придём обязательно, – заверил Стерхов. – И всех приведём. Ну а как вообще дела? Ты первокурсник опять?
— Да, всё с начала.
— Ну, и как среди малышни?
— Ты знаешь, нормально. Чувствую себя моложе. К тому же, я не один там такой дед.
Они минут десять поговорили об учёбе Димы в новом институте, о маёвских новостях, о том, что его место в общежитии шестого факультета уже занято. Марина всё это время скромно молчала и вязала шарф. Потом Погорелов повернул разговор в другое русло.
— Слушай, — сказал он Рустаму, разгорячённый воспоминаниями о маёвском прошлом. – Давай сходим на ломки.
— Ну, ты, Дим…ты, в натуре, помолодел.
— Я тут встретил Пашу Веснина, он говорит, что движение загибается. Хоть напоследок потусуемся.
Стерхов задумался. Ломки – интересное явление, возникшее на перекрестье вечной студенческой непоседливости, стремления с одной стороны к острым ощущениям, с другой — к духовному развитию, а с третьей – к боевому соперничеству.
— А давай сходим. И правда, хоть напоследок студентом себя почувствовать.
ЁЁЁЁ
У Игоря Щеглова в конце августа началась чёрная полоса. Сперва он сломал палец на ноге: дома, в Горьком, куда поехал на каникулы, играл в футбол со школьными друзьями. В Москву приехал с гипсом. Потом был потерян пропуск в институт. Сгинул как в пропасть. Всё перевернул Щеглов, всё обыскал. Вчера был, сегодня нету. А пропуск в МАИ – это вещь серьёзнее, чем может показаться. Институт режимный, в него каждый не войдёт. Проносить фотоаппараты, магнитофоны, аудиокассеты запрещается. На проходных выборочно сумки и дипломаты проверяют. На пятом курсе даже некоторые предметы читали в спецаудиториях. И конспекты студенты вели в специальных тетрадках, прошитых, с пронумерованными листами. Перед началом лекции брали их в режимном отделе, в обмен на пропуска, а после окончания сдавали. И готовиться приходили туда, в специальные помещения. Не то, чтобы было там что-то особо секретное, скорее готовили их к работе на режимных предприятиях, знакомили со всей этой системой секретности.
А система эта в СССР была гипертрофированна донельзя. Если кто из студентов один раз пропуск терял, ему, конечно, новый выписывали, но с колоссальной нервотрёпкой и унижениями. В отделе, где пропуска оформляли, дядька сидел — чекист, из старых. Чувствовалось, что в былые времена он с удовольствием расстрелял бы всех этих студентов – недоносков, которые пропуска теряют. На полном серьёзе: наверняка раньше этим и занимался. Когда к нему приходили такие несчастные бедолаги, он зеленел от злости и по полчаса орал на них. Потом гонял по десяти разным отделам, деканатам, подписи собирать в благонадёжности.
Но это на первый раз. Если же с кем повторно такое случалось, то последствия бывали посерьёзнее. В личное дело вносилась информация о том, что человек неблагонадёжен, и ему работать с секретными документами нельзя, даже с самым низким грифом «для служебного пользования». А это значило, что на любом авиакосмическом предприятии, куда человек устраивался после института, он попадал в чёрный список и был серьёзно ограничен в карьерном росте.
Но это всё были цветочки. Самое неприятное случилось у Щеглова в личной жизни. Два года встречался Игорь с Надькой Приваловой. Училась она на курс младше, хотя была Игорю ровесницей. Жила в подмосковном Королёве. Не плохая девочка. Не красавица, но и не уродина. Фигурка ладная, любила короткие юбки носить, потому, что ножки стройные. Характером спокойная, рассудительная, не истеричная, как бывает. Аккуратная. Придет к Щеглову в общагу, порядок наведёт: вещи разложит по полочкам, пыль протрёт. И в то же время достаточно живая, с чувством юмора, не скучная, с кругозором.
Хоть и считалась она постоянной подругой Игорька Щеглова, тот постоянно от неё левачил. То разовым порядком приведут кого-нибудь с Быковским в общежитие, то сделает зигзаг в сторону на два – три месяца, поссорившись и как бы разорвав с Надеждой. Но потом смотришь – опять вместе как ни в чём не бывало. И были же ведь они нормальной парой. Однако носились слухи, что не такая уж Привалова лапочка, что хорошая она и стерва. И что, пытаясь взять Щеглова в жёсткие клещи, сама, бывало, от него погуливала. Ну что ж, «у каждой женщины должна быть змея».
И вот, как часто бывает после долгих лёгких отношений, начала разворачиваться между Щегловым и Приваловой серьёзная драма. Сперва, ещё весной, у Нади случилась внематочная беременность. Пришлось, конечно, сделать срочную операцию и удалить маточную трубу. Большая травма для женщины, и больше психологическая. В конце лета Привалова обнаружила, что опять беременна, на этот раз нормально. Об аборте речи быть не могло. Ещё одна операция, — и бесплодной можно остаться на всю жизнь. А значит — рожать. Но перед этим нужно срочно выходить замуж. Конечно за Щеглова: они уже почти жили с ним как муж и жена. Ясное дело, Игорь должен был жениться на ней. Без вариантов.
Но не тут-то было. Щеглов засомневался, что это его ребёнок. Последняя близость у них была аж ещё в июне, перед тем как Игорь уехал в Горький. А объявила она ему о беременности не в начале сентября, когда они встретились, а уже во второй декаде. Подозрительно. В июле и августе Надька была в стройотряде. И Щеглов глубоко сомневался, что она была верна ему в это время. Сомнения его были обоснованы. В строяке Привалова закрутила роман с Андреем Седых, своим одногруппником. И от кого ребёнок, она сама не знала, хотя склонялась к Седых. Но с ним роман был мимолётным, несерьёзным. Никак нельзя было надеяться склонить его к женитьбе. К тому же, любила она Щеглова. Уже больше двух лет была его женщиной. Неужели же он не почувствует свой долг? И пустилась Надька во все тяжкие, чтобы Игоря на себе женить. Два месяца уже обрабатывала его. Сама извелась и ему нервы истрепала донельзя. Но Щеглов затаился, выжидал, когда живот у неё появится. Если его ребёнок, то в конце сентября четыре месяца уже будет. Живот должен быть заметен. А его нет.
Вот фигушки тебе, Надя…
ГЛАВА 11
ЛОМКИ
— Зря ты так хорошо одеваешься, – в который уже раз предупредил Рустам.
— Не могу же я совсем как бомжиха.
Марина придирчиво оглядывала себя в зеркало.
— Попортят одежду.
— Не попортят. Я буду в сторонке стоять.
— Ах ты хитрая! Но тогда тебе ничего не достанется. Принцип такой. Ну всё, пора выходить. А то без нас уйдут.
Рустам протопал к двери, Марина за ним. В кирзовых сапогах, в старых потёртых джинсах, в драной лётной куртке, доставшейся от отца, он, действительно, был похож на бомжа, или на колхозника.
— Студенческий взяла? – спросил он с порога.
— Взяла, – ответила Цветкова, похлопав себя по карманам.
— Ну пошли.
Добравшись обычным путём до студенческого городка МАИ, потом до площади перед институтом, они обнаружили там толпу человек в сорок. Погорелов, он же Славин, был уже на месте. Рустам поздоровался с ним и ещё с одним знакомым парнем. Остальных он не знал, хотя присутствовали явно не первокурсники.
— Мало народа, – констатировал Дима. – Таким составом мы никого не сломаем.
— Может подтянутся ещё?
— Вяло идут. Действительно, ломки умирают.
Тем не менее, в течении получаса подошли ещё человек двадцать, и продолжали прибывать. Не было Паши Веснина — руководителя маёвских ломок. Наконец подъехал и он, на машине. Погорелов пошёл с ним поздороваться. Рустам стоял, обнявшись с Мариной. Был одиннадцатый час вечера, конец октября. Поддувал прохладный ветерок, Марина ёжилась.
— Замёрзла? – Рустам распахнул куртку и укутал девушку её полами.
— Немного.
— Ломаем Ленком, – сообщил Дима, вернувшись.
— Ленком? Это хорошо, – одобрил Стерхов. — В Ленкоме я ни разу не был.
Через минут десять, пополнившись ещё несколькими студентами, толпа тронулась по направлению к трамвайной остановке. На трамвае добрались до Сокола. В метро шумящей подозрительно одетой толпой заинтересовалась милиция. Готовые к этому студенты повытаскивали студенческие билеты.
В первом попавшемся здании все подъезды были с домофонами. Во втором тоже. Лишь в третьем доме, в одном из подъездов, домофон был сломан. Там и приняли решение заночевать. На входе Веснин предупреждал всех не шуметь, вести себя тихо, с жильцами не ругаться.
— Это здесь мы будем ночевать? – спросила Марина.
— Здесь.
— Ужас!
— Я тебя предупреждал. Вполне подходящий подъезд.
Старые московские подъезды с широкими лестничными клетками, где видно, как за сеткой движется архаичный лифт с двойными дверями, которые нужно открывать вручную. Есть в них что-то романтичное. Рустам с Погореловым, как опытные, заняли место на площадке между этажами. Тем, кто оказался около дверей квартир, повезло меньше.
— И как здесь спать? – поинтересовалась Цветкова.
— Очень просто.
Рустам снял свою толстую лётную куртку, положил её на пол и сел на неё, оперевшись спиной о стену. Раздвинул ноги.
— Садись, – предложил он подруге.
Та с сомнением оглядела спальное место. Ничего больше придумать было нельзя. Она присела на краешек лётной куртки. Спинкой ей служил Рустам. Он обнял её сзади, прижал к себе.
— Комфортабельное место, номер люкс.
— Да уж.
Вокруг сновали студенты, перешагивали через ноги. Многие никак не могли устроиться. Несмотря на предупреждения громко переговаривались, плоско шутили, смеялись. Услышав подозрительный шум, из-за дверей стали испуганно выглядывать жильцы. Самая героическая их часть – бабки бесстрашно вступили в борьбу по защите своих прав на отдых. Нашлись дебилы, которые стали им грубо отвечать. С возгласом «козлы» на разборки ринулся Паша Веснин ещё с двумя активистами. Но было уже поздно. Через минут пять в подъезд вошла московская милиция, и студенты были безжалостно выдворены.
— Вот из-за таких уродов каждый раз страдаем, – возмущался Дима, пока искали другой подъезд.
Жильцы следующего подъезда, видимо, были уже привычны к студенческим толпам. Сразу предупредили: «Хотите здесь ночевать, ведите себя тихо. И не писайте в подъезде». Наконец разместились и угомонились. Несмотря на дикие условия, Марине было не так уж плохо. Рустам тепло сжимал её в объятьях, ласкал через одежду груди и целовал. Скоро она задремала. Пытался и Стерхов, но ему было неудобно подпирать холодную стену. В конце концов, они распластались: он на голом бетонном полу, она на его куртке. Благо подъезд был тёплый.
Часов в пять утра прозвучала тревога. Пост, выставленный у кассы театра, заметил приближение конкурирующего института.
— Быстрее, быстрее на выход, – командовал Веснин. – Просрём «Ленком».
Маёвцы высыпались на улицу и бегом – к кассам. Но не успели. Там уже стояла толпа таких же бомжеватых молодых людей, но числом поболее.
— МИФИ, – издалека определил Веснин. – Вон Вовчик Карпенко. Не сломаем, мало нас. Вот бляха муха!
Силы, действительно, были не равны. Ребят из МИФИ было раза в два больше. Тем не менее, Паша отправился на переговоры. Через минут двадцать вернулся ни с чем. Уступать конкуренты не собирались, откупаться – тоже. Но кое-какой результат всё же был. Была получена информация о диспозиции других ВУЗов. МГУ стоял в тот день сразу у двух театров: у Большого и МХАТа. МГУшники как раз сломали МИФИ у МХАТА, и тем пришлось придти к Ленкому. За Малый театр собирались ломаться Институт стали и сплавов и Архитектурный. Значит там тоже делать нечего. Вокруг театра на Таганке вообще страсти разгорелись. Там собирались ломаться МВТУ имени Баумана против объединённой команды МГИМО и Горного института.
— Что теперь? – нетерпеливо спрашивала Марина, ёжась на холоде.
— Сейчас решат бонзы.
Через минут пять разнеслась команда: идём ломать театр Сатиры. Настроенные на Ленком маёвцы недовольно тронулись. Ленком считался одним из самых модных и интересных театров Москвы. Многим хотелось попасть на его интересные свежие спектакли. А тут такой облом. Но ничего не поделаешь, если не собралась приличная команда, то можно вообще ничего не сломать. Такое грозило маёвцам в то утро.
По Настасьинскому переулку от Ленкома вышли на улицу Горького. Тут ими опять заинтересовался милицейский патруль. Но Паша Веснин – старый боец, его милиция хорошо знает. Поздоровались с ним за руку и дальше поехали.
А маёвцы по ночному городу продолжили своё шествие к Садовому кольцу. На холодке сон прошёл, но шли молча, сосредоточенно. Подустали уже, сил на шум и глупые шутки не осталось. А впереди ещё ломки.
К театру Сатиры подошли около шести часов. Там уже занято. Глупо было ожидать чего-то иного.
— Кто такие?
— Плехановская академия.
И опять соперников больше, чем маёвцев. И опять тщетные переговоры Веснина. И опять отход. Не везло. Настроение падало на ноль. Ребята перегорали.
— Не отчаиваться! – кричал Паша. – Идём к Моссовету. Здесь два шага.
И действительно, театр Моссовета оказался совсем рядом, здесь же на Большой Садовой. Правда, о нём Стерхов уже вообще ничего не знал и не слышал, такой у него был уровень популярности. Что ж, расплата за то, что не собрали большую хорошую команду. Рустамом овладели усталость и безразличие. Марина тоже поднывала, что мол скорее бы всё закончилось. Однако всё только начиналось. Театр Моссовета тоже был занят. Перед закрытой кассой толпились студенты.
— Театров в Москве до хрена, но ВУЗов больше. – констатировал Погорелов.
На этот раз это был Первый Медицинский. Правда на вскидку силы были равны. Даже, вроде, поменьше медиков было.
— Ломаем. Однозначно. Без всяких переговоров, – донеслось со всех сторон.
— Так, разделились на три группы, – скомандовал Веснин. – Две с краёв от стены отдирают, одна из центра выкидывает. Давай, на три группы. Ты что мнёшься, давай или туда, или сюда. Девушки, вы в хвост. Всё, пошли.
— Ну, наконец, ломанём кого-нибудь.
— Ураа.
Перед видом надвигающегося противника медики сгруппировались и вжались в стену театрального здания. Первая группа маёвцев врезалась в хвост очереди. Вторая начала заходить в начало, но не дошла, сцепившись с оборонявшимися. Послышались возбуждённые возгласы, девичьи взвизги. Из очереди полетели первые медики но и первые маёвцы упали на асфальт. Драться по настоящему, наносить удары, царапаться, кусаться запрещалось. Только тянуть и толкать. Но при этом ни одежда, ни части тела не щадились. Рустам выбрал какого-то парнишку ростом пониже, явно первокурсника, и вцепился в его матерчатую куртку, слишком хорошую для такого мероприятия. Потянул за рукав, швы затрещали. Парень поддался, уступив полметра между собой и стеной. Тут же в это пространство влез Погорелов, и вдвоём со Стерховым они вытолкнули беднягу из очереди. Дима образовал собой плацдарм, куда Стерхов попытался примкнуть, однако Погорелова с двух сторон уже выталкивали. Пришлось Рустаму подпереть его собой. Но изгнанный медик его самого сзади обнял за талию и изо всех сил рванул на себя. Вместе они свалились на асфальт.
— Начало атакуйте, что вы в хвост упёрлись! Могли бы и так очередь занять! – орал Веснин. – Давай в начало.
Легко было сказать. В начале очереди образовался приличный клубок из медиков, который распутать было не так просто. Однако Паша был прав: оказаться в конце, или даже в середине было совсем не интересно. Поэтому Рустам, поднявшись, поспешил в начало. Там уже вовсю рубились. Сперва невозможно было подступиться. Поднатужившись, он вклинился в копошащийся рой. Ему тут же пребольно досталось локтём под дых, причём от кого-то из своих. От краёв медицинского роя маёвцы стали отдирать по одному человеку и передавать дальше. У оторванных не было шансов. Передавая из рук в руки, их выталкивали на периферию. Рустам что есть силы упёрся ногами в асфальт и попытался хотя бы немного приблизиться к центру. Это ему долго не удавалось. Нужно было бороться с выталкиваемыми медиками, усиленно рвавшимися назад, а также расталкивать своих. Однако через минуты три он, изрядно вспотев, продвинулся на два корпуса, затем ещё на один.
Медиков продолжали теснить. Маёвцы побеждали. Через десять минут после начала схватки очередь состояла наполовину из них. Ещё через пять минут – процентов на восемьдесят. Но медики так просто сдаваться не собирались. Отпрянув, они перегруппировались и всеми своими силами попытались снова вклиниться в начало. Состоялась ещё одна потасовка, в которой маёвцы выстояли. Рустам в результате оказался где-то в первой трети очереди. Он изрядно выбился из сил. Саднила ладонь, поцарапанная при падении на асфальт, ныла разбитая губа.
Рыжая растрёпанная шевелюра Погорелова мелькнула в толпе. «Марина!» — вспомнил Стерхов. Её видно не было. Увлечённый борьбой, Рустам совсем забыл про подругу. Где она? Не покалечили? Однако покидать с таким трудно завоёванное место в очереди и отправляться на поиски было бы не правильно. «Не пропадёт, — подумал Рустам. – Но и не пробьётся ко мне. Не пропустят».
Ломка утихала. Медики, в основном, смирившись со своим поражением, отошли. Правда несколько человек, особенно стойких, остались вкраплениями среди чужих. Их уже не трогали. Теперь основной задачей было удержать завоёванную позицию в борьбе со своими, которые либо оказались дальше, либо вообще в стороне. Они нагло лезли вперёд, пытаясь пристроиться к своим более удачливым друзьям. Правила ломок это запрещали. Разгорелись несколько локальных конфликтов на этой почве. Потом всё устаканилось. Кто-то всё-таки влез в очередь, кто-то ушёл в конец.
Оставалось дождаться десяти часов, когда откроется касса. А было начало восьмого. Это время ожидания было одним из самых трудных. Во-первых, нудно стоять, хотелось одновременно пить, есть и в туалет. Но отойти нельзя. Во-вторых, мог подойти ещё какой-нибудь ВУЗ и вытолкать маёвцев. Ну и прочие театралы, которые скоро начнут появляться, будут орать: «Безобразие, невозможно к кассам подойти, стоят какие-то». Самые противные – истеричные тётки преклонного возраста. Начнут лезть без очереди и визжать как недорезанные свиньи. Постояли бы сами тут всю ночь, поломались бы.
Когда медики оставили свои попытки взять реванш и организованно снялись с объекта, обнаружилась, наконец, Марина. Она скромно обходила очередь в поисках Рустама. Руки в карманах, одежда чистая, целая. Похоже, действительно, не участвовала в ломке.
— Мариша! – позвал её Стерхов.
— Ты здесь? Я тебя потеряла.
— Ну как тебе битва?
— Грандиозно.
— Я, видишь, стою. Завоевал.
— Вижу. А мне что делать?
— Слушай, принеси чего-нибудь попить. И поесть.
— А где я возьму?
— Не знаю, посмотри тут в округе, может, магазины открылись какие. Может, дежурный есть.
— У! – надула губки Цветкова.
— Ну ладно, киса. Всё интересней, чем здесь торчать. Ещё ведь часа три здесь… Я тебя люблю, – Рустам послал ей воздушный поцелуй.
Марина ушла. Через минут сорок вернулась с бутылкой пива, батоном и нарезанной докторской колбасой в обёрточной бумаге. Умная девочка!
— Уау! – оценили соседи по очереди – Какая у тебя женщина.
— Завидуйте.
Рустам поделился с ними колбасой и хлебом, и за это Марину пустили в очередь. Стерхов попытался выяснить у рядом стоящих, на какие спектакли лучше взять билеты, и какие вообще здесь идут. Но они были такие же театралы, как и сам Рустам. Сказали только что-то про «Братьев Карамазовых». Паша мог бы объяснить подробно, но он был далеко, первым в очереди. Возьмёт билетов сколько и каких ему надо. Потом их перепродаст, обменяет на товары или нужные ему услуги. Где и как менять, он, конечно, знает. Билетная мафия советских времён, самая безобидная мафия.
В десять часов, когда ноги уже отваливались, а мочевой пузырь трещал, открыли кассу. Последнее напряжение сил, и ещё через полчаса Марина с Рустамом оказались внутри. Стерхов схватил четыре билета на «Карамазовых», два на «Вдовий пароход» и два на «Суд над судьями». Все на одну неделю. Театральная у них с Мариной будет неделя.
— А зачем на «Карамазовых» четыре? – спросила Марина.
— Мы сейчас пойдём к театру Сатиры и там у плехановцев обменяем на какой-нибудь другой спектакль, который они наломали, – ответил Стерхов. – Обычай такой. Они, возможно, некоторые сами сюда придут.
И точно, когда Марина с Рустамом вышли из кассы, им подвернулся парнишка, который предложил два билета на обмен. Но не в Сатиру, а, почему-то, в «Театр на Таганке», на «Пять рассказов Бабеля». Стерхов, конечно, сразу поменялся. Таганка славу имела, там Высоцкий когда-то играл. И точно, из четырёх спектаклей, на которые они потом сходили, «Пять рассказов Бабеля» самым живым и интересным оказался. Заодно узнали, кто такой Бабель…
ЁЁЁЁ
Рустам возвращался из института, где у него состоялась одна из редких встреч с куратором, во время которой он пытался задавать начинающие уже одолевать вопросы по диплому. Окончательно убедился в полном безразличии доцента Столешникова.
В электричке на соседнем через проход сиденье живо щебетали о чём-то две симпатичные девушки, одна из которых время от времени бросала на Рустама заинтересованные взгляды. Постепенно это Стерхова завело. И как-то внезапно накатило осознание того, что давненько у него не было яркого безоглядного секса. Такого, чтобы ах: и обо всём на свете позабыл. Такого, как с Мариной в начале их знакомства. Рустам с сожалением подумал, что в последнее время у них всё реже случаются такие минуты. Секс стал привычным. Тело подруги изучено до последней родинки. Но скоро, скоро их время вообще закончится. Расставание — вот что их ждёт впереди. Эта мысль впервые пронзила сознание Рустама. И сразу чувство вины захлестнуло его. Неужели после всего они расстанутся? И расстанутся по его желанию, вернее, по нежеланию. Стерхову стало неприятно от этих мыслей, и он отогнал их прочь.
Приехав в Опалиху и войдя в дом, он намеренно тихо, не топая, стал подниматься по лестнице. Почему-то захотелось зайти неожиданно и застать Марину врасплох. Что она там делает без него?
Марина спала. Покрывало чуть сползло, открыв узкую полоску спины. Опустившись на колени, Рустам стал целовать эту белую полоску, вдыхая тонкий запах молодой женской кожи. Девушка не шевелилась, как будто спала так крепко. Нежными прикосновениями губ Рустам ласкал плечи, худощавые лопатки, опускаясь постепенно к бёдрам.
— Как хорошо, – прошептала Марина.
— Солнышко моё, выспалась?
— Я не сплю. Проснулась, когда ты к дому подошёл. Почувствовала.
— Ты поспи, а я тебя поцелую.
Марина повернулась на спину. Лицо её выражало блаженство. Стерхов сел на кровать, положил её стройные ножки к себе на колени и стал гладить их. Девушка закрыла глаза. Губы её подрагивали, как будто она что-то хотела сказать. Рустам переживал очередную волну вожделения.
— Рустам. Что бы ты хотел со мной сделать, чего мы ещё не делали? – вдруг спросила она.
Стерхов вспомнил, как он во время одного из первых свиданий, когда они прогуливались по студенческому городку МАИ, хотел овладеть ей прямо на улице, затащив в заросли кустов, раскинувшихся около «Ледокола». Причём она должна была стоять, опираясь руками о дерево.
— А почему не сделал так? Здорово было бы, – со сладкой улыбкой сказала Цветкова. — А ещё?
— О, у меня такие фантазии. Боюсь, не поймёшь.
— Ну, скажи, скажи…
— Я хочу тебя… Да нет, обидишься.
— Не обижусь, скажи.
Стерхов, съёжившись, сказал. Марина вытаращила глаза и надула щёки.
— Это уже извращение…
— Пусть, пусть извращение, – осмелел Рустам. – Давай попробуем.
Цветкова в недоумении хлопала глазами. Рустам стал раздеваться.
— Нет, нет, ну ты подожди…
— Не могу ждать.
— Постой, Рустам.
— Ам.
Стерхов голый скользнул под одеяло. Слава Создателю, подарившему людям секс.
ЁЁЁЁ
С Гаем произошло ужасное. Это ужасное надолго выбило парня из колеи. А было так. По учебному плану несколько уроков физкультуры у их группы проходили в бассейне, на специально арендуемых институтом дорожках. Дело приятное – искупаться. Заранее предупредили их, что необходимо с собой принести мочалку, мыло и полотенце, и перед входом в бассейн в душе хорошенько помыться. Гай парень дисциплинированный, всё в точности исполнил. Правда, опоздал немного и когда пришёл в раздевалку, там уже никого не было. Поэтому не видел он, что почти все требование о мочалке и мыле проигнорировали. Гай хоть и торопился, встал под душ и обстоятельно стал намыливаться. При этом мысли его были заняты тем, что плавает он плохо, а придётся после двух – трёх занятий сдавать плавание на время. Плавки мыться мешали, и он, на автомате, снял их и положил в пакет из-под мыла. Как будто дома он. А потом, такой же задумчивый, забыл одеть, и без плавок в бассейн вышел.
— Стою с этим дурацким пакетиком в руках, высматриваю свою группу, – рассказывал он. – А мысли опять где-то далеко. Чувствую, что-то не то. Во-первых, стал в бассейне шум стихать. Потом Галку Филиппову увидел из нашей группы. Она подплывала по лягушачьи, и как-то криво улыбалась. Потом почувствовал холодок в середине тела.
— Яйца-то не привыкшие без одежды, – вставил Крутов.
— Тут понял, в чём дело. Ё-маё, позорище. Не знаю, что делать. Толи назад в душ бежать, то ли плавки одевать.
— Чем закончилось?
— Убежал. Вообще ушёл из бассейна. Теперь не знаю, как завтра в группе появиться. Засмеют.
— Да ладно, Гай! – подбодрил его Зимородок. – Подумаешь, эта Петрова член твой увидела. Она теперь тебя хочет. Говорят, у армян самые большие. А, Гай?
— Она, наверное, шокирована была величиной. Не утонула? – прикалывался Козлов.
Подольян молчал. Ему было не до смеха. Это же вечные приколы теперь до конца учёбы. И потом, когда на виньетку будут смотреть одногруппники, будут вспоминать:
— А вот этот голым в бассейне бегал.
— Он хотел всех баб там переиметь.
Вообще, не везло Гаю в последнее время. Стали с каким-то дурацким постоянством нелепые случаи с ним происходить. Ездил в августе в стройотряд. Там красил фасад здания на высоте второго этажа и пристегнулся к оконной раме страховочным поясом. А потом забыл, что пристегнулся, и спрыгнул со второго этажа, когда работу закончил. Ну и повис в идиотском, беспомощном положении, вниз головой, от земли в метре. Все как раз на обед шли и видели. Ржали полчаса.
Потом в сентябре Зимородок его уговорил в конную секцию в Тушино сходить. Гай пошёл. Там новичков, кто в первый раз, посадили на лошадей нормальных, смирных. Они всех спокойно катали в манеже по кругу, команды выполняли. Гаю же дали гигантского молодого жеребца по кличке Храбрец. Он сразу Гая запрезирал. Подольян маленький, никак не мог на жеребца взобраться. А когда сел, наконец, с помощью двух инструкторов, тот стоял демонстративно посреди манежа и нули на своего всадника кидал. Инструкторы кричали: «Пришпорь его, уздечкой стукни». А он сидел, двинуться даже боялся, чтобы конь его не сбросил. Хотелось лечь и шею жеребца руками обхватить, чтобы не упасть. Сильнейший стресс. Зимородок потешался, гарцуя вокруг.
Потом, когда уже всё закончилось, заставили их под уздцы лошадей в стойла отводить. Гай – душа в пятках – завёл своего, еле доставая рукой до того места, где нужно уздечку держать. А в стойле в кормушке морковка лежала. Коняга ринулся и пребольно так Гаю на ногу своим огромным копытом наступил. Подольян неделю потом хромал и зарёкся навсегда ходить в конную секцию.
ЁЁЁЁ
Марина уже который день рассказывала Стерхову о том, как на платформе Перловской её встречает какой-то мужик и навязчиво предлагает пройти к нему домой для занятий сексом. Каждый день как новая серия. По словам Марины, она всячески избегает встреч, назвалась не своим именем, в общем, ей эти домогательства неприятны. Как неприятны были эти рассказы Рустаму, слов нет, однако он продолжал их слушать, не перебивая, чтобы вовремя уличить Цветкову в чём-то: то ли в неверности, то ли в заигрывании с прохожими мужиками.
В тот день он, наконец, высказал ей, что пора прекратить эти заигрывания и что, если бы она хотела, то давно бы это уже сделала. А раз не прекращает, значит ей это нравится. И так далее, и так далее. В общем, они в очередной раз поссорились. Не разговаривали. Марина сочла себя оскорблённой. Она ничего от Рустама не скрывала, всё выкладывала, а он, вместо того, чтобы посмеяться над этой ситуацией, устроил скандал. Как будто, ей самой это нравится. Хотя …
Надутые друг на друга легли уже спать. И тут зазвонил телефон. Взяла Марина трубку и погрузилась в какой-то липкий разговор. Через секунды Стерхов понял, что с ней кто-то заигрывает. Звонил аноним. Намекал на скользкие обстоятельства их встречи и просил угадать, кто он. Марина увлечённо (специально, чтобы задеть Рустама) включилась в эту игру. А он лежал и молча бесился. Не прерывал разговор, не нажимал на рычаг телефона для того, чтобы выяснить всё до конца, узнать, кто звонит. И узнал. Звонил Гена — друг и сожитель Инны Путро. Поняв это, Марина бросила трубку и изложила свои догадки Рустаму. Она обиделась. Не на то, что к ней кто-то приставал по телефону, а на то, что это был хорошо знакомый человек, который это делал ради шутки.
А Стерхов взбеленился. Когда Гена позвонил второй раз, он взял трубку, и наговорил такого, что единственным продолжением событий могла стать только дуэль. Гена позвонил ещё раз, и поскольку они с Мариной трубку не взяли, через три минуты прибежал пьяный и взбешённый сожитель хозяйки Саша с разборками. Еле успокоили, сказав, что они тут ни причём, что по телефону их кто-то достаёт, и что завтра Стерхов поедет разбираться.
ЁЁЁЁ
Дуэль состоялась на следующий день. С утра Рустам был заряжен, как патрон. В глазах отвага, в груди лёд и страх, в желудке ком. Марина отговаривала, но как-то вяло.
Драться Стерхов не любил. Дрался всего четыре раза. В жизни каждого мальчика, юноши, мужчины бывают периоды, когда приходится быть агрессивным. Мобилизуя все силы, соскребая агрессивность со стенок души, приходится отстаивать своё достоинство, место, право называться мужчиной.
В четырнадцать – семнадцать лет мальчики ходят, глядя на всех волками. Так надо. Они крутые. Они сильные. Они любого размажут по стенке. На улице мальчики заглядывают с вызовом в глаза каждому встречному. Но стоит пшикнуть, половина из них разбежится. Оставшиеся вступят в долгие мирные переговоры. После каждой прогулки по улице они выбиваются из сил: слишком трудно поддерживать в себе это состояние. Есть, правда, такие, которые, действительно, нападут, если их задеть. Для них агрессия – естественное состояние, не требующее напряжения сил. И таких бойся.
Стерхов был не из последних. Всё естество его протестовало против того, чтобы его били. И поэтому он держал себя в железных тисках воли, чтобы не пойти на попятную, и разжигал в себе злость. После работы одел старую одежду, которую не жалко было испортить, брюки пошире, и отправился к Марине в институт. Еще накануне выяснил, где скорее всего можно этого Гену встретить. В электричке постарался расслабиться, потому что начинал уже перегорать. Даже провалился в тяжёлую дремоту. Сойдя на платформу, Рустам внутренне собрался, и быстрым шагом направился искать врага. На подходе к институту он встретил Марину, которая в последний раз попыталась Рустама отговорить. Уточнив возможные координаты Гены, Стерхов оторвался от подруги и поспешил к одному из корпусов, ожидая и одновременно не желая найти его там.
Но до корпуса он не дошёл. Когда продирался сквозь стоящую перед входом толпу студентов, высунувшаяся из толпы рука схватила его за локоть.
— А ну-ка, стой.
Гена стоял в окружении ещё троих парней. Мирно беседовали. Когда-то Рустам усвоил, что если дело идёт к драке, лучше дело не откладывать. Лучше не вступать в перепалку с угрозами и оскорблениями, тем более, не пытаться увильнуть. Нужно скорее драку начинать. Во-первых, потом не будет стыдно за трусость. Во-вторых, чем быстрее всё начнётся, тем быстрее закончится. А эта тягомотина перед дракой – самое изматывающее состояние. И Стерхов, не произнеся ни слова, размахнувшись, съездил Гену по физиономии.
— Обана, – это один из парней, стоявших рядом.
Гендос от неожиданности отскочил, засопел громко как паровоз и встал в стойку.
«Чёрт, слабый удар», – подумал Рустам.
Когда-то, непродолжительное время, он занимался боксом и рассчитывал первым ударом послать соперника в нокдаун, как это получилось у него в одну из прошлых драк.
— Ссука! – зашипел Гена и ринулся на Рустама.
И закипела драка. Самая настоящая, один на один, без правил, без рефери, без жалости. Парни осыпали друг друга ударами. Били куда ни попадя, не уворачиваясь от ударов противника. Сразу видно: неопытные драчуны. Силы были равны, а в этом случае драка почти всегда переходит в партер. Сцепились. Рустам попытался применить переднюю подножку — один из двух приёмов, которые помнил (когда-то также недолго занимался самбо). И они покатились по асфальту.
Вокруг уже собралась толпа. Все шумели.
— Ребята, прекратите! – кричала какая-то девушка.
— Кончайте, мужики, – предлагал один из парней, с которыми Гена разговаривал минуту назад.
Но силы ещё были. Сперва Гена подмял под себя Рустама. Но тот вывернулся, зажал его голову под мышкой и хотел применить захват. Гендос тоже выворачивался изо всех сил, бил Рустама кулаками, пытался достать ногами. Тогда, разойдясь, Стерхов стал колотить его головой об асфальт.
— Прекратите! — услышал он уже истошный женский вопль у себя над головой.
И вдруг что-то оторвало Рустама от тела соперника, взметнуло в воздух, и он повис. Потом довольно грубо был опущен на землю.
— А ну хорош!
Стерхов стоял, удерживаемый за шкирку каким-то здоровенным парнем, за два метра ростом, с широченными плечами. Гена вскочил и, утирая кровавые сопли, бросился на Рустама.
— Хватит, я сказал! – И Гена тоже был приподнят за шкирку.
Драку прекратили. На последок Стерхов выкрикнул несколько ругательств и угроз, получил ответ, вырвался из цепкой клешни великана и зашагал прочь от института. Краем глаза увидел, что собралась довольно приличная толпа (всё-таки, нужны народу зрелища). Его догнала Марина и взяла под руку.
До платформы дошли молча. Стерхов отдышался. Неощутимые в пылу драки, стали проявляться на теле полученные травмы. Ныли колено и локоть, сильно болела разбитая губа, левый глаз заплывал.
— Ого! — При свете фонарей на платформе Марина оглядела Стерхова. Отряхнула куртку, с тревогой прикоснулась к появляющемуся синяку. Рустам отшатнулся.
— Да ты у меня драчун, – с гордостью сказала она, и ласково обняла его.
В электричке практически не разговаривали. К ним присоединилась однокурсница Марины, которая жила по той же железнодорожной ветке, что и они, в селе Нахабино. И всю дорогу Марина болтала с ней. Рустам замкнулся. Необходимость драться, которая держала его в напряжении весь день, прошла, наступило облегчение. Вроде бы в грязь лицом он не ударил. Показал свою мужественность перед подругой. Не был бит, даже одерживал победу, когда их разняли. Особых травм не получил.
Другое мучило его. Зачем он ввязался в эту драку? Ведь Гена просто позвонил по какому-то делу (они всё же на одном курсе учатся), а когда Марина его не узнала, решил подшутить. Явно никаких намерений насчёт Цветковой у него не было. А Рустам взбесился потому, что Марина так себя вела, специально стала поддерживать разговор, да ещё заигрывать. Дразнила его. На неё он взбесился, но сразу как-то не осознал этого и обрушился на Гену. Хотя и он тоже виноват. Но всё же главная виновница — Цветкова. А теперь сидит себе, и всё ей по фигу. Как будто ничего не произошло. С ним даже и не разговаривает. Коза. А сам он козёл, что купился. Да.
Марина разговаривала с Танькой Балашиной об учёбе, о том, как далеко они живут от института, о том, где можно купить хорошую косметику. И не было конца женскому разговору. Но мысли её были о другом. Она переживала в душе ситуацию сегодняшнего дня. Ей было приятно, что из-за неё произошла драка. Рустам повёл себя как мужчина. Не испугался приехать в чужое место, надавал обидчику по морде. Хотя какой Генка обидчик? Это же парень её лучшей подруги. Хотя, конечно, Марине он всегда был не особо приятен. Но теперь у неё подруги нет. Из чего возникла вся эта ситуация, не понятно. А завтра вся группа будет жужжать об этой драке. И ещё не известно, как аукнется. Не будет ли Генка мстить (а он может). Мало ли, подкараулит где-нибудь с дружками в тёмном переулке. Да нет, до этого, наверно, дело не дойдёт.
Марина старалась отвлечь Таньку от Рустама. Тот сидел угрюмый донельзя, куртка и брюки в грязи (что-то незнакомая одежда), на лице ссадины. Знает Танька про драку, видела или нет? Но вопросов не задаёт.
Так и доехали до Опалы. Зайдя в дом, Стерхов первым делом направился на кухню умываться. Хозяйка, увидев его, всплеснула руками.
— Да как это ты не побоялся? Там же их целая мафия.
Откуда она взяла про мафию? Смыв с лица и рук грязь и заглянув в зеркало, Рустам убедился, что ничего страшного на лице нет. Синяк не такой большой, рассосётся через несколько дней, царапины ещё быстрей пройдут. Умывшись, он поднялся к себе в комнату, переоделся, завалился на кровать и сделал вид, что уснул. Не стал даже дожидаться ужина, который Марина готовила. Не хотел больше ни о чём говорить.
ЁЁЁЁ
— Я хочу на седьмое ноября съездить домой. Поехали со мной.
— В качестве кого?
Марина задумалась. Рустам тоже. Невольно они затронули тему, которая постоянно крутилась у обоих в голове, но которую они тщательно до сих пор обходили. Как же будут дальше развиваться их отношения? Что-нибудь выйдет из их совместного проживания, или нет? Жили они уже вполне настоящей семьёй, и жили неплохо. Марина ждала от него предложения, или во всяком случае, объяснения. Рустам его всячески затягивал и прятал эту проблему для себя за другими, как бы более важными делами: дипломом, окончанием института. Сейчас Стерхов неосторожным своим вопросом задел за живое и себя и подругу.
— Просто поехали со мной. Увидишь мою родину.
— Да нет, ну как я там буду?
— А какие проблемы?
— Да нет, Марин, нет.
— Ну Рустамчик, ну поедем. Я так хочу с тобой куда-нибудь съездить. Мне так с тобой хорошо.
— Нет, лапушка, нет. Ну что я заявлюсь туда неизвестно кем. Что ты скажешь своим родителям?
— А мы к родителям не поедем, мы только в Сыктывкар. У Галки поживём.
— Нет, Мариша, нет. И точка. И хватит об этом.
Рустам представил, что поедь он с Мариной, не избежать расспросов да намёков. Этого ему крайне не хотелось.
— Жалко как, – Цветкова искренне огорчилась. – Ну ладно, одна поеду. – вздохнула она.
«Ведь изменит же», – подумал Стерхов, и противная ревность прихлынула к сердцу…
ЁЁЁЁ
— Ты не доверяешь Марине?
— Я не могу ответить на этот вопрос однозначно.
— Но ведь она тебя любит.
— Да, наверное.
— Ну так в чем же дело?
— А ты думаешь, любящая женщина не способна изменить?
— Что ж, вопрос не простой. А ты обрати его к себе. Если ты любишь, сможешь изменить?
— Сомневаться не приходится. А найдётся ли такой мужик, который откажется от подвернувшейся возможности овладеть новой женщиной? Наверное, нет.
— А найдётся ли такая женщина, хочешь спросить?
— А чем, собственно, они отличаются от мужиков в этом плане? И тут дело даже не в том, любит, или нет. Дело совершенно в другом, в чём-то давно забытом в современном мире. В этом татьяналаринском: «Но я другому отдана, и буду век ему верна». В целомудрии дело. Слово-то какое хорошее.
— Но ведь ни в измене, ни даже в попытке ты Марину не изобличил.
— Да, но её рассказы о многочисленных мужчинах, об изменах им, о поездке через весь город без трусов… А если за ней станет ухаживать кто-нибудь получше меня? Как она поведёт себя? Выдержит ли? Да и насколько, в конце концов, я её устраиваю? Не обманываюсь ли в своей уверенности, что любит?
— Да! Глядя на вас, я постоянно задаюсь вопросом: почему вы так эгоистичны относительно своих половых партнёров? Кто вселил в человека ревность? Почему нужно ревновать свою половину, если, может быть, даже её не любишь. Даже если ненавидишь – всё равно ревнуй. Многим, ах как многим из вас это портит жизнь. Многих с ума сводит. Слетают люди с нарезки, убивают, сами убиваются. А ведь ещё недавно, каких-то десять тысяч лет назад, жили люди общинами, где каждый был мужем или женой любого другого. И, наверное, не было ревности. Зачем потребовалось что-то менять? Зачем стали образовываться моногамные браки, когда женщина, уходя жить с одним, обязана была отдаться всем мужчинам общины, как бы выкупая у них для своего избранника право на себя.
Рустам молчал.
— Вижу, отношения с Мариной всё больше становятся для тебя проблемой.
— Да, проблема. Надо определяться, что делать дальше.
— И что же ты думаешь?
— А ты что чувствуешь?
— Как будто Марина– не та, с которой ты готов соединить себя навеки. Во всяком случае, естество твоё протестует.
— Да, это так.
— Но с другой стороны, ты привык к этой девушке, сроднился с ней душой. И расставаться теперь – себя надвое разрывать. Потихоньку, день за днём распиливать, раздирать.
— А ей, наверное, ещё тяжелее. Потому что любит и надеется.
— А любит ли? Может и для неё это такой же эксперимент, временный, так сказать, вариант? Как проверить, как узнать?
— Да, вляпался я. Дотренеровался. Старательно, до мелочей выстраивал отношения такими, о которых мечтал. Отрабатывал, экспериментировал. Всё отработал, всё получилось. А дальше что? По всему выходит, что теперь это всё предстоит разрушить собственными руками.
— Или не стоит?
— Не знаю, к какому берегу пристать. Подходит срок определяться. Уезжать где-то в начале марта. Если жениться, то затевать всё нужно сейчас. После подачи заявления свадьба не раньше чем через два месяца. Этот срок в ЗАГСах для осмысления дают. Но не перед самым же дипломом свадьбу устраивать. А это значит, что заявление нужно прямо сейчас подавать. Прямо сейчас. Но не могу я определиться, никак не могу.
— Ты, вроде, принимал решение: «Вот приду сегодня и сделаю предложение». И тебе становилось легче.
— На полчаса. Но тут, как на зло, встретились на пути девчонки. Все, как на подбор — красавицы. Длинноногие, пышноволосые, полногрудые. Одна блондинка, в моём вкусе, другая жгучая брюнетка. И встал вопрос до боли остро: а что, мне такого уже не суждено? Я всю жизнь буду жить с женщиной, которой не смогу любоваться как самым великим сокровищем на Земле? А вокруг будут ходить вот такие, красивые, свободные, гордые. И какая-нибудь из них вдруг полюбит меня.
— Но в этом случае всегда ведь можно развестись.
— А если будут дети? И потом, если заранее думать о разводе, зачем тогда вообще жениться? Никто же не понуждает. Марина, надо отдать её должное, исправно предохраняется. Если бы захотела залететь, давно бы уже это сделала.
— А это, согласись, стало бы для тебя подспорьем. Тогда ты перестал бы сопротивляться, поплыл по течению.
— Может быть. Но не могу я сейчас закрыть для себя этот женский океан. Что, заниматься карьерой, пелёнками, на дачу ездить, а на других женщин – не взгляни? Это же, считай, жизнь закончилась.
— Океан? Ты думаешь, тебе доступен океан? Много ли у тебя было женщин, которые бы тебя устраивали? Ну хотя бы на пятьдесят процентов? Вспомни, а. Ни одной. А как ты искал? Целенаправленно, неустанно. Но Дон Жуан из тебя, надо сказать, никакой. Ты вообще боишься подойти к девушке, которая тебе нравится. Дрожишь, слабость в голосе, руки потеют. А уж если решишься после трёхмесячной подготовки, выяснится, что она уже десять раз замужем, двадцать раз отбита и ждёт ребёнка. И тебе в компании её ухажёров делать нечего. Затеряешься бледный.
Рустам вздыхал. Возразить было нечего. Всё правда. И он в который раз убеждал себя, что Марина – хорошая для него партия. И то правда: как гармонична их сексуальная жизнь. Каждая близость – праздник, полное удовлетворение. И деловая она, предприимчивая. Не ленивая, во многих отношениях — умница. И потом, её будущая специальность — товаровед. Будет работать в магазине, и по нынешним временам с ней не пропадёшь.
Но знал, что пройдёт мимо очередная красавица, и все рассуждения полетят к чертям.
ГЛАВА 12
ЧТО ЖЕ ТЫ НЕ ДАШЬ МНЕ СЧАСТЬЯ?
Фирменный поезд Москва – Сыктывкар отбывал с Ярославского вокзала в 13.06. В одном из его купе сидели надутые друг на друга Марина и Рустам. Вернее, Рустам лежал на верхней полке. Как всегда рассорились из-за пустяков: собирались, спешили, нервничали, накричали друг на друга. Теперь не разговаривали. За окном уныло плыл осенний лес. По стеклу моросил дождик. Поезд был так себе, фирменный мог бы быть и получше. Кроме них в купе ехали муж с женой, в возрасте уже, лет по пятьдесят. Он, сразу видно, весельчак, жизнелюб и заводила. Она спокойная, флегматичная, во всём с мужем согласная. В общем, хорошо подходили друг другу.
Сразу, как Марина с Рустамом зашли, сосед представился.
— Николай Иосифович, врач-психиатр. Будем знакомы
— Рустам, студент, – ответил Стерхов.
— Очень приятно. А жену Вашу как зовут?
— Марина зовут мою жену. Тоже студентка.
— А это Татьяна Станиславовна, – представил Николай Иосифович свою половину.
Через некоторое время, когда поезд тронулся, все переоделись и расположились на своих местах, настырный мужик, глядя на молчащих молодых людей определил.
— В ссоре?
Цветкова со Стерховым промолчали.
— У вас, случайно, карт нет, молодые люди? – не отставал Николай Иосифович.
— Нет, – ответили те в один голос.
— Во что бы нам тогда сыграть, чтобы время скоротать. Не взяли ничего почитать, забыли, – поделился он.
— В города. – тихо сказала его жена.
— В города будете играть, ребята?
— Нет, — ответил Стерхов.
Тут Марина протянула ему снизу записочку: «Предлагаю мир». Рустам, которому надоело дуться и молчать, спустился вниз, сел рядом с подругой и обнял её за плечи.
— Предлагаю сыграть в «пха».
— В «пха?» В первый раз слышу про такую игру. – поправил на носу очки Николай Иосифович.
— Хотите, научу?
— Будьте любезны, научите.
Рустам полез в карман своей куртки, висящей на вешалке, и извлёк оттуда всю мелочь, какая была.
— Игра на деньги, не боитесь?
— Ой, не надо на деньги, он всё проиграет, – в шутку взмолилась Татьяна Станиславовна.
— Так, я готов.
Николай Иосифович вытащил из кармана пиджака бумажник и заглянул в него.
— Сколько на кону? Сто рублей хватит?
— На кону только мелочь. Бумажными не играют.
— Прекрасно. Танечка, иди разменяй.
Супруги рассмеялись.
— У меня есть мелочь, – женщина полезла в кошелёк и достала две десятикопеечные монеты и один пятак. – Хватит?
— Так, вы выставляете двадцать пять копеек. А я… сорок две.
Рустам положил на стол две монеты по двадцать копеек и двушку.
— Я больше поставил, значит, я первый хожу… бью.
Он выстроил на купейном столике пирамидку из монет. Внизу пять копеек, потом две по двадцать, две по десять и двушка. Все орлом вниз.
— Задача перевернуть монеты дыханием. Показываю.
Он сосредоточенно размял губы, как музыкант перед игрой на саксофоне, почти приник ими к монетам, набрал в лёгкие воздуха и с силой выдохнул.
— Пха.
Пирамидка свалилась, двушка и одна из десятикопеечных монет перевернулись.
— Эти мои, – сказал Рустам и отодвинул их в сторону.
— Грандиозно, – оценил Николай Иосифович. – Где это вы научились этой игре?
— В школе играли.
Двадцатикопеечные монеты упали так, что опирались одним краем на пятак, под ними образовался небольшой зазор. В этот зазор Стерхов и направил свой следующий удар. Пха. И сорок копеек тоже были отодвинуты.
– Вот пятак трудно перевернуть, – сказал Рустам.
Пха. Пятак приподнялся одним краем, но шлёпнулся обратно, решкой вверх.
— Давно не играл. Потерял класс, – посетовал Стерхов. – Ваш ход. Советую начать с десяти копеек.
Николай Иосифович снял очки, протёр их платком, одел, так же как Стерхов, размял губы и, приникнув к столику, с шипением выдохнул.
— Ххх.
Монеты не шелохнулись. Жена его прыснула со смеху.
— Нет, надо выдох разделить на две составляющие. Первая «п», она приподнимет край монеты. Вторая «ха» — перевернёт. «П» надо резко делать, губами. Вот так:
— Пха.
Десять копеек высоко подпрыгнули, сделали два оборота и упали также, орлом вниз.
— Сейчас я слишком сильно сделал. Тут нужно ещё к каждой монете приноровиться.
Началась игра, в которой приняла участие даже Татьяна Станиславовна. Николай Иосифович смеялся над ней, она над ним, Рустам с Мариной над ними и друг над другом. Хохотали до коликов. Николай Иосифович довольно быстро научился переворачивать монеты, даже пятак, его жене это никак не удавалось. Стерхов, потренировав забытые навыки, два раза перевернул даже рубль, обнаруженный у Марины в кошельке. Заглянувшую в купе проводницу тоже пригасили принять участие, но она оказалась без юмора, только подозрительно окинула пассажиров взглядом.
В общем, время провели весело. Стерхов выиграл почти всю мелочь и заказал чая с печеньем. Пили чай. Когда наконец веселье стихло, и женщины стали располагаться спать, мужчины вышли в коридор.
— Вы мне доставили большое удовольствие. Давно так не смеялся, спасибо. – поблагодарил Рустама Николай Иосифович.
— Завтра я Вас научу ещё в «липу» играть.
— Тоже на деньги?
— А как же.
— Тоже в школе играли.
— Угу.
— Да, славное школьное время.
— Николай Иосифович, — вдруг посерьёзнел Стерхов, — Вы говорили, что Вы врач-психиатр?
— Так точно.
— У меня к Вам … просьба. Дело в том, что …
И Рустам тихим голосом, чтобы никто не услышал, рассказал про свою проблему, про видения, являющиеся ему время от времени. Собеседник его внимательно слушал, задавая скупые вопросы.
— Не могли бы Вы помочь мне. Ну, прообследовать, что ли. Только, пожалуйста, не говорите об этом Марине, – попросил Рустам в конце. – Она не знает. Никто не знает об этом.
— Николай Иосифович открыл дверь купе, извлёк из кармана пиджака маленькую картонную карточку, закрыл дверь и протянул карточку Рустаму.
НИИ МОЗГА
103064 Москва, пер.Обуха 5
Психиатрическое отделение
Заведующий, доктор медицинских наук
ЯНДОЛА НИКОЛАЙ ИОСИФОВИЧ
(095)917-19-09
рассмотрел Стерхов в тусклом свете приглушённых на ночь светильников. Впервые он увидел визитную карточку.
— Вы же в Москве живёте? – уточнил её хозяин.
— Да.
— Вот вернётесь в Москву, позвоните по этому номеру, и мы с Вами договоримся о приёме. Только не раньше, чем через две недели. До этого времени я не вернусь. А теперь спать, спать…
ЁЁЁЁ
В Сыктывкар прибыли по Москве в 14-40, но уже темнело. Встречали обе маринины сестры, одна из них с мужем, другая с дочкой. Облобызав Марину, стали представляться. Почувствовав на себе всеобщее внимание, Рустам стушевался.
От вокзала решили идти пешком: было не так далеко. Марина с одной из сестёр и племянницей убежали вперёд, остальные еле поспевали. Рустам не знал, о чём говорить, и чувствовал себя сковано. Пришли домой, а там уже компания: муж сестры Галины и сосед. Стол почти накрыт.
Встречу отпраздновали как положено. Неожиданность: сосед оказался узбеком. Как его занесло в Сыктывкар? Он всё допытывался, кто Стерхов по национальности. И ещё оказалось, что сосед работает лётчиком в местном авиаотряде, летает в Москву. Поэтому его все уважают: с билетами вечные проблемы.
Старшей сестре Марины, Галине, Рустам понравился. Она всё время сравнивала его с каким-то Андреем Закорой, видимо её первой любовью. Говорила, как Рустам на него похож. Галина — простая баба, живая и разговорчивая, уже в годах и довольно бесформенная. Такой же бесформенный и её муж, Николай, здоровенный мужик с трёхдневной щетиной и любовью к спиртным напиткам на лице. Средняя сестра — Александра — казалась более сдержанной. За её немногословностью и спокойствием скрывалось чувство собственного достоинства. Из трёх сестёр она показалась Рустаму самой симпатичной, даже красивой. Муж её, по виду, был года на три моложе: скромный белобрысый парень, из тех, кто носит костюм с кроссовками.
Обе сестры были замужем вторыми браками. У Галины первый муж погиб в авиакатастрофе, а от Александры ушёл. У племянницы Марины — Наташки, девочки лет девяти, простой и смешливой, как её мать, отсутствовали два передних зуба. В общем, это была нормальная советская семья, которая после двух рюмок водки стала Рустаму нравиться, а после четырёх он уже обнимался и оживлённо беседовал о чём-то с соседом и галиным мужем, сам не понимая, о чём.
На ночь Марине с Рустамом без лишних вопросов выделили отдельную комнату. И они любили друг друга долго и с особенным наслаждением. Видимо новое место вызвало новые эмоции.
Следующий день прошёл в экскурсиях по магазинам, из коих был один только местный ЦУМ и достопримечательностям, которых, практически, в Сыктывкаре не обнаружилось. Вечером Стерхова привели в какой-то центральный ДК, где в тот день проходила праздничная дискотека. И здесь он окончательно осознал разницу между большим столичным мегаполисом, таким как Москва, или Ташкент, и маленьким провинциальным городком как Сыктывкар. В начале на дискотеке, как и положено, тусовалась молодёжь. Но чем дальше, тем больше зал наполнялся людьми не такого уж молодого возраста, в основном женщинами. Высокие и маленькие, не особо симпатичные, в красивых платьях и в старых, вышедших из моды кофтах, они всё прибывали и прибывали.
— А здесь совершенно некуда пойти. – как бы угадав мысли Рустама, пояснила Марина. — Это ДК – чуть ли не единственное место досуга.
Следующую ночь Марина и Рустам провели в коммунальной квартире, где им уступили комнату Александра с мужем (сами ушли ночевать к Галине). Ещё одно открытие для Стерхова.
— Когда с первым мужем развелись, пришлось квартиру разменивать. – поясняла Цветкова. Теперь вот со вторым в коммуналке живут.
И опять на новом месте сексуальные фантазии их разыгрались, притупившиеся чувства обострились, и они провели незабываемую ночь. Марина осталась довольна, Стерхов гордился собой. Лаская подругу в новых позах, он представлял себе её сестру Александру, на чьём ложе они находились, и от этого желание его усиливалось. Саша ему несомненно понравилась. Выйдя освежиться, Рустам смотрел на забитый барахлом коридор, на облезлые стены, на разбитую текущую сантехнику в санузле. Он думал, что всё это может быть только в общежитии. А, собственно, коммуналка – это то же самое общежитие. В каком же возрасте советские люди достигают жилищного благополучия?
Следующий день, уже не праздничный, начался как-то неуютно. В чужой квартире, да ещё в коммунальной, ни умыться толком, ни позавтракать. Поспешили обратно к Галине. Погода портилась. Резко похолодало, подул ветер, чувствовалось приближение настоящей зимы. В Москве климат не тропический, но есть места похолоднее. Галина квартира стала неуютной и темной от наступившей на улице темени. Хозяева на работе, племянница в школе. Марина с Рустамом привели себя в порядок, перекусили. Потом долго занимались любовью. В конце Рустам почувствовал усталость и пресыщение. За последние два дня были вытянуты из него все соки: когда Марина пошла в душ, он захотел овладеть ей там, но уже не смог.
Отдохнув, Цветкова села за телефон и стала обзванивать подруг. На беду застала дома какую-то Юлю, и та мгновенно примчалась. Рустам был представлен и тут же забыт. Подруги уселись на кухне и начался обычный женский трёп, участвовать в котором у Стерхова не было никакого желания. И вообще не было настроения, вернее настроение сделалось препаршивое. Он ушел в комнату, побродил вдоль скупо заставленных книжных полок, потом взглянул в окно. На улице разыгрывалась непогода. Холодный ветер гнал на город густые низкие тучи. Высотные здания стали как будто ниже, склоняясь, чтобы не цеплялись за их макушки мокрые клочья. В воздухе повисла сырость и предчувствие необратимой зимы. Прохожие зябко ёжились и ныряли в подъезды.
Рустам отошёл от окна и прислушался к разговору девушек на кухне. Они обсуждали какую-то Натулю, которая десять раз разводилась и сходилась со своим мужем. Подруга Марины рассказывала гнусавым голосом, какой он подлец, и как он достаёт эту Натулю, и что ей давно пора его бросить окончательно. На улице стемнело, но Рустам сидел в комнате, не включая свет. Ему было одиноко в чужом доме. Про него забыли. Непогода давила на мозг, вгоняла в сон. Откинувшись на диване, он задремал. Проснулся оттого, что Марина дотронулась до его плеча.
— Рустам, мы с Юлькой сходим к Натуле. Я её сто лет не видела. Пошли, если хочешь, с нами. Пошли?
— Нет, не хочу я с вами идти.
Больно интересно сидеть с этими лопочущими клушками. К тому же она явно хотела попасть к этой Натуле без него. Ну и пусть катится.
— Ну мы тогда быстро.
Зашуршала одежда, хлопнула дверь. Рустам остался один в тёмной квартире. Не долго думая, он развалился на диване и мгновенно уснул.
ЁЁЁЁ
В итоге, для того, чтобы вступить в контакт с людьми, майронам пришлось вмешаться в человеческую биологию. Для этого они долгое время изучали земную жизнь как таковую и людей, как биологический вид. Разобравшись наконец во всём, они решили усовершенствовать мозг некоторых из людей, сделав его способным улавливать свои коммуникативные сигналы. Добившись этого, майроны смогли внушать изменённым людям необходимую информацию. Дополнительно мозг их избранников получил ещё кое-какие усовершенствования, которые позволили им занимать главенствующее положение среди своих сородичей, в имеющихся уже на тот момент социальных группах. В результате, майроны получили контроль над довольно большими человеческими ресурсами.
Надо сказать, что пришельцы не преследовали целей подчинить, или, тем более, уничтожить человечество. Они проводили исследования, не очень-то понимая, как можно использовать эту планету с такими неподходящими для них условиями. И вмешательство их в земную жизнь первоначально носило минимально необходимый характер: они лишь стремились создать технологическую базу, чтобы обезопасить себя от вымирания на чужой планете.
Непосредственный контакт с землянами был сведён до минимума, почти полностью исключён. Даже те, кто получал от майронов команды, не осознавал этого. Вся информация о захвате, оперативном вмешательстве и последующем проживании в неволе до полной реабилитации впоследствии стиралась из памяти людей. Для того, чтобы не выполнять эти действия всё с новыми поколениями землян, майроны перестроили генетический код избранников так, что все внесённые в их мозг изменения передавались по наследству. Они следили, чтобы модифицированные таким образом люди и их потомки не расселялись за пределы территорий, на которых шло строительство баз. Для этого велась чёткая родословная, и каждый потомок избранников был на контроле.
В результате такого вмешательства, на двух островах, подконтрольных майронам, человеческая цивилизация за короткий срок расцвела. Базу в Тихом океане пришельцы велели людям называть Майро, в Атлантическом – Лаланда. Они умели заглядывать в будущее и увидели, что именно это название будет присвоено их звезде французским астрономом Жозефом Лаландом, который откроет её в конце восемнадцатого века.
Чтобы высвободить время землян, затрачиваемое, в основном, на поиски пропитания, пришельцы вкладывали в их головы знания о возможности культивирования растений и животных, которые они сами успели получить в процессе изучения планеты. Люди стали заниматься сельским хозяйством, образовались избытки продуктов, появилась торговля. Технологии обработки камня, глины, добычи и выплавке железа, строительстве, передавались людям вместе с командами о сооружении необходимых майронам зданий, где они размещали оборудование для гидролиза воды, печи для сжигания углеродсодержащего топлива, обогатительные предприятия для получения жизненно важных минералов, энергетические установки.
Нельзя сказать, что с людьми у майронов не было проблем. Поскольку психика основной массы не была подавлена, вскоре у людей возникло ощущение бессмысленности огромных усилий, направленных на строительство ненужных им сооружений. Для решения этой проблемы майронам пришлось придумать для людей религию, богов и обряды. Теперь строения, необходимые пришельцам, представлялись людям величественными храмами, а посредники майронов — не только вождями племён, но и жрецами. Сами майроны стали богами: невидимыми и всесильными. В большую часть построенных сооружений люди никогда не заходили, поскольку им внушалось, что там живут боги, и тревожить их нельзя.
ЁЁЁЁ
— Рустам. Рустам, – теперь его трясла за плечё Галя. – А где Марина?
Стерхов с трудом принял сидячее положение. Выкарабкаться из глубокого на редкость чёткого сна стоило серьёзных усилий.
— Рустам, да что с тобой? Никак не проснёшься?
Галина с интересом склонилась над ним, окатывая спиртовыми парами. Из створа двери за ними наблюдал Николай.
— Маринка — то где?
— Да она… — Рустам напрягся, с трудом выбрасывая из головы остатки сна. — она к подруге пошла. С другой подругой, с Юлей.
— Вот умница! – воскликнула возмущённая Галина. — Оставила гостя одного. Он аж заснул от скуки, бедный.
Она потрепала Стерхова по голове.
— Она тебя хоть кормила?
— Да, обедали.
— Пойдём, мы вино домашнее принесли. Пойдём, выпьем. Пошли, пошли.
Рустама перебазировали на кухню, где Николай уже доставал из сумки трёхлитровую банку с тёмно-бардовой жидкостью. Галя стала быстро собирать на стол. Наташка крутилась под ногами, делая вид, что помогает матери. Скоро подтянулся и сосед, который, похоже, был здесь частым гостем. Когда Марина вернулась от своей Натули, все уже были изрядно навеселе. Рустам же был пьянее остальных. Он старательно пытался заглушить накатившее одиночество и опустошение этим ужасным домашним вином, не подозревая о его коварных свойствах, возбуждённо и агрессивно участвовал в беседе, всех перекрикивая и отпуская острые шуточки. Спиртное всегда придавало Рустаму раскованности. На этот же раз он особенно разошёлся.
— А, Маруся пришла! Иди ко мне, Марусечка!
— Ты что, напился? – растерянно произнесла Цветкова.
— Чудесное домашнее вино, – сказал Стерхов и допил остаток тёмной жидкости из стакана.
— Классный парень твой Рустам, клаасный. Во такой, – оттопырил большие пальцы сосед.
— Сдружились уже?
— А что нам, узбекам? – пьяно ухмылялся Стерхов. – Узбек узбека видит издалека. Или ты татарин? Уу, татарский морда.
— Неее, сам ты татарин. Ман узбекман. Ассалому алайкум. – он протянул Рустаму руку
— Ва алайкум ассалом. Калайсиз?
— Ааа!
Они расцеловались. Марине всё больше не нравился разошедшийся друг, она никогда не видела его таким.
— А это потому, что ты трезвая, – сказал вдруг Рустам, пронзая её холодным злым взглядом. — Садись, напейся.
— Садись, Марина, – Николай уже наливал ей вина.
— Какая гадость, – воскликнула Цветкова, отхлебнув и зажав рот рукой.
— Вся наша жизнь гадость, – ответил Стерхов. – Никто и не обещал, что будут цветы. А пить надо. Надо пить. Потому, что всё… — он поднёс наполненный Николаем стакан к губам и опрокинул в себя, — … дерьмо.
— Не пей больше. Хватит тебе, – прошептала ему на ухо Марина.
— И всем нам хватит в жизни сожаленья, и всем нам хватит в жизни пустоты. – процитировал Стерхов неизвестно кого.
«Какие узбеки, какие майроны? Боже, как мне плохо», — подумал он и встал из-за стола. Тихонько, держась за стенку, прошёл он в комнату, где позапрошлой ночью они спали с Мариной, и без памяти свалился на кровать.
— Ты что же кавалера своего одного бросила? – взялась Галя за Марину, как только Стерхов удалился. – Он аж заснул, бедняга.
Цветкова промолчала.
— У вас с ним как, серьёзно?
Старшая сестра наступила на больную мозоль. Хотелось бы Марине сказать, что серьёзно и поделиться своими планами на дальнейшую жизнь: вот закончат институт, свадьбу сыграют… Но нет. И хотелось поговорить об этом с сестрой, кто же ещё поймёт, как не она (у самой нелёгкий жизненный опыт), но не в присутствии же двух почти чужих мужиков. А те уже приготовились слушать.
— Ну что молчишь, сестрёнка? – пробасил Николай.
— Да кто его знает? Сама не знаю ещё, – выдавила из себя Марина.
— Парень хороший. Ты держись за него, – сказала серьёзно Галя.
Не слишком часто слышат девушки этот совет от матерей, у матерей критерии строже. Чаще – от старших сестёр.
— Легко сказать, – с грустной улыбкой промолвила Марина…
ЁЁЁЁ
На этот раз всё было хуже. Не люди угрожали им, и даже не злые духи, а кто-то гораздо более сильный и страшный. Всё чаще и чаще являлся ему Оирши, теперь даже когда шаман этого не хотел. Великий вселялся в него, и видел Тнапишти ужасное. Будто падает Солнце на Землю и раскалывается Земля, и смешивается с небом. И льётся с неба огненный дождь из камней, скал и пепла. Всё горит, и нет ужаснее огня. Земля раскалывается и огненная кровь её вырывается наружу, поглощая леса и долины, дома и людей. И уходит земля под воду, врывается море в земную рану и закипает. Огромные волны, взметнувшись там, где была твердь, несутся во все стороны и поглощают его остров, оказавшийся на пути. «Небо под ногами», которое когда-то спасло их, отделив от злобных преследователей, теперь грозило гибелью.
Вновь и вновь возникали у него в голове видения ужасной катастрофы.
— Что же делать? – восклицал он каждый раз, когда вселялся в него Оирши. – Как спастись теперь?
И Великий научил его.
Нужно было опять строить лодку. Но не такую, как сделали они, спасаясь от Берири. Нужна огромная лодка, чтобы туда поместились они все, и съестные припасы и вода на две Луны плавания. И нужно взять животных и семена растений, чтобы разводить их на новом месте. Но как же они построят такую лодку, из чего?
И приходил к нему Оирши вновь и вновь. И наставлял его и учил.
В лесу, на склонах невысоких гор, раскинувшихся в центре острова, росли красивые деревья с красными стволами. Велел Оирши сдирать с них кору и набивать ей бурдюки, сшитые из шкур буйволов. Кора этого дерева такая лёгкая и совсем не впитывает воду. Когда они сшили первый бурдюк и опустили его на воду, он не тонул, даже если на него взбирались трое сыновей Тнапишти. Целое стадо буйволов убили они, сделали из их шкур бурдюки и набили их чудесной корой. Потом они срубили много деревьев, удалили с них часть ветвей, а с помощью оставшихся скрепили стволы друг с другом. Получился огромный плот, по краям которого они привязали бурдюки.
Но построенный плот этот они не смогли подтащить к воде. Пришлось разобрать его и собрать заново на самом берегу. В центре плота Тнапишти с сыновьями поставили большой шалаш, где можно было укрыться от дождя самим и укрыть пищу. На всё это ушло три Луны. Затем Тнапишти выбрал из их стада самых лучших коз, овец, буйволов и диких кабанов, которых недавно удалось приручить. И стали женщины их откармливать, чтобы были они тучны и здоровы и выдержали далёкое плавание.
А любимая жена его, Кейсе, вынашивала ребёнка и должна была разродиться от бремени. Но не разродилась, умерла. Для Тнапишти, чьи силы и нервы в последнее время были на пределе, это был страшный удар. Не выдержал он, заболел и слёг, и впал в забытьё. И явился ему вновь Великий.
Шаман стоял внутри огромного вихря, похожего на те, которые возникали иногда на море, когда оно сильно волновалось. Края вихря сплелись из тяжелых туч, наполненных ледяной водой. Вода сочилась из них при любом прикосновении. Вихрь вращался, и шамана мотало от этого из стороны в сторону. Приложив руки к лицу, он горько плакал. Кто-то нанёс ему обиду. Какую, он не мог осознать, но было очень постыло на душе. Было одиноко. Да, до ужаса одиноко в этом холодном сыром месте. В горле стоял горький ком. Ком выходил через глаза и сквозь пальцы сочился на дно, а потом испарялся, образуя эти самые кружащиеся тучи. Он плакал навзрыд, как плачут в детстве, не зная ещё, что это стыдно. А с недосягаемой высоты, оттуда, где заканчивалась вихрь, смотрел на него Великий. И больше никого не было на целом свете.
С горькой обидой и отчаянием возносил он руки к небу.
— О Великий, мне так плохо! Что же ты не дашь мне счастья? Почему вокруг меня никого нет? Почему мне так одиноко? Никого, никого нет рядом, – рыдал он.
— Как это никого нет? Рустам, а я! Я здесь, – Марина стояла рядом и обнимала его за плечи.
— Никого, никого нет! Дай мне кого-нибудь…плохо …
Рустам не успел добежать до ванной, его вырвало в прихожей на палас. Была уже ночь. Он с трудом возвращался в реальность. Закрывшись в ванной, долго сидел он, уронив голову в раковину. Какой позор. И как ему, действительно, плохо. Марина постучалась тихонько.
— Открой.
Молча взяла тряпку, намочила её, вышла. Прошло ещё какое-то время. Марина отвела его в комнату и уложила в постель.
— Мне так стыдно, – прошептал он в темноте.
Она промолчала.
ЁЁЁЁ
На следующий день утром Рустам не знал, куда девать глаза. Наверное, все всё слышали. Его сильно мутило, болела голова, он то и дело запирался в туалете. В довершении выяснилось, что они с Мариной убывают в Москву самолётом: вчера договорились с соседом. Он летит командиром экипажа и возьмёт их без билетов, которые так и не удалось приобрести. Однако без билетов – это не значит бесплатно.
После короткого завтрака, в котором Стерхов не участвовал – столь же короткие сборы. Провожать пошли обе сестры, средняя, Саша, — с мужем. Дойдя до автобусной остановки, Рустам обнаружил, что забыл часы, и они с Галиной помчались назад. Галя ворчала: опаздывали на самолёт. Выпавший за ночь снег весело хрустел под ногами.
— Простите, если что не так, – извинялся по дороге Стерхов.
— Да ладно. Ты главное, сестрёнку мою не обижай.
— Постараюсь, – обещал Рустам.
В аэропорту он купил два букета и вручил их Саше и Галине. Саша выглядела строгой и неприступной. Наконец к ним вышла работница аэропорта и, взяв деньги, вывела Марину с Рустамом через служебный вход на стоянку, где уже томился перед полётом ТУ-134, заполненный пассажирами. На трапе их встретил сосед и с улыбкой похлопал Рустама по плечу.
— Как дела?
— Вина вчера перебрал, – честно признался Стерхов.
— Долетишь?
— Куда деваться.
Сосед завёл их в салон, но провёл не к пассажирским креслам, а к какому-то служебному отсеку, задёрнутому шторкой. Откинув шторку, он пригласил:
— Располагайтесь.
В отсеке было темно. Кресла отсутствовали. На полу стояли какие-то сумки, вещи. Так летать на самолёте Рустаму ещё не приходилось. Заинтригованный, он вошёл.
— Прикольно. Вот так вот и полетим? – обратился он к Цветковой.
Марина, дувшаяся на него за вчерашнее, бросила коротко:
— Хорошо хоть так получилось. Лучше, чем на поезде тащиться.
Уселись. Жёстко и неудобно. Вскоре шторка опять отодвинулась, и бортпроводница завела ещё какого-то мужичка, который тут же деловито расположился на своей большой сумке, по виду мягкой, как будто специально приготовленной для того, чтобы на ней сидеть. Марина и Рустам молчали.
Засвистели двигатели. Самолет тронулся, пробежал по бетонным дорожкам, замер перед решающим рывком. Двигатели взревели, инерция вжала пассажиров в кресла. Рустам вцепился в темноте в стоящие рядом вещи, чтобы не свалиться. Через минуту самолёт уже летел.
В отсеке, где располагались Стерхов и Цветкова, было темно и шумно: не поговоришь. Для Рустама это было хорошо. Если бы Марина решила устроить разговор по поводу его вчерашнего поведения, у него не нашлось бы сил объясняться. Так и летели молча. Стерхов изо всех сил боролся с тошнотой и победил её. Когда вышли из самолёта в Москве, он вдохнул свежего воздуха и окончательно выздоровел.
Марина же всю дорогу была погружена в мрачные мысли. Вскрывалось истинное отношение к ней Рустама. Не зря же говорят: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Хоть про неё лично он ничего и не сказал, но выразился ясно: никого, мол, рядом с ним нет. Это что же значит, она для него никто, ноль, пустое место? Это было не просто обидно, это было крушение. Она же думала совсем, совсем другое об их отношениях, чего-то ждала, во что-то верила. А все, значит, так? Зачем же он тогда с ней живёт и зачем всё затеял? Марина плакала, закрыв глаза руками. Хорошо, что ничего не было видно и слышно. Но к моменту, когда выходили из самолёта, взяла себя в руки. Взглянув друг на друга при дневном свете, они поняли – разговора не избежать. И так же молча сели на автобус и отправились в свою Опалиху.
ЁЁЁЁ
— Рустам, нам надо поговорить, – начала Марина, и у Стерхова внутри всё похолодело. «Удивительно, как я боюсь принять какое-либо решение», — подумал он.
— Нам надо определиться, что же мы будем делать дальше.
— Да, надо определиться, – тихо ответил Рустам и замолчал.
Марина тоже не знала, как продолжать разговор.
— Ты так и думаешь после диплома в Ташкент возвращаться?
— Да.
— А наши отношения продолжатся?
— Нет, – ответил Рустам сам не свой.
Маятник был остановлен в тот момент, когда он находился в положении «нет». Через полчаса Стерхов, возможно, ответил бы по другому. Но ответ был дан, решение принято. Однако от этого легче не стало. Рустам ждал, что Марина расплачется, впадёт в истерику, соберёт вещи, уйдёт (хотя, куда?). Но она продолжила разговор спокойным голосом.
— Ты так решил?
Стерхов молчал.
— А я думала, ты меня любишь? Но почему, Рустам? Что не так? Ведь у нас всё же с тобой хорошо. Почему ты молчишь?
— Понимаешь, Марина, – сорвался наконец и Стерхов, – ты мне нравишься, очень нравишься. Но я не могу сказать, что я тебя люблю. А обманывать я не хочу ни тебя, ни себя. Понимаешь, лучше сейчас расстаться, чем через два месяца после женитьбы.
— Зачем же тогда ты всё это начинал? Лучше было бы просто встречаться. Не было бы так больно, как сейчас…
Она всё же заплакала. Но не обидчиво – нервозно, а кинувшись к нему в объятья, как бы желая разделить горечь момента.
— Марина, Мариночка! Ты прости меня, хорошая моя. Ну прости. Я виноват перед тобой.
У него на глазах тоже выступили слёзы, а к горлу подкатил ком. Я не могу тебе лгать и не хочу.
— Нет, не надо, не извиняйся, — Марина успокаивалась. – Всё правильно.
Опять повисла пауза.
— Но всё же, что-то тебя во мне не устраивает, раз так?
Рустам молчал.
— Зря ты не говоришь. От того, что молчишь, я не могу ничего исправить.
Марина в упор смотрела на Рустама.
— Мне не совсем нравится твоя фигура, – выдавил он наконец.
— Да, да, – печально улыбнулась девушка, – тебе не нравится мой живот. Ну и сказал бы об этом с самого начала. Я бы хоть гимнастикой занялась. Вот Сергей мне об этом сразу сказал.
Ну вот опять. Стерхов взбесился. Сергей – один из бывших любовников Марины, которого она, по её словам, любила.
— Но больше всего мне не нравится, что у тебя была куча мужиков, и что ты постоянно об этом рассказываешь. Извини, но меня это не устраивает, – прокричал Рустам, вскочив, но на этом запал его кончился, и он опустился обратно на кровать, погрузив лицо в ладони.
Пауза.
— Эх, ёжик, ёжичек, – она провела рукой по его волосам, — если всё окончательно решено, давай хоть проживём оставшееся время спокойно. Это лучшее, что мы можем сделать. И ещё… ты не бойся, что я буду как-то насильно тебя удержать. Залетать от тебя в планах у меня нет. Спи спокойно.
Он не ответил. Он всё ещё опасался, что разговор перерастёт в истерику Марины. Но, похоже, этого не происходило. Похоже, она смирилась и приняла мудрое решение выпить до дна этот бокал, чтобы затем уже его разбить. В который раз проявлялась Марина как умная сильная женщина, не склонная в критический момент к глупостям. И опять кольнуло где-то в сердце: а может переиграть, может сказать слова, которые она так ждала всё это время. И вот уже на прихлынувшей волне чувств он решился, уже сделал вдох…
— Уж найду я кого-нибудь тебе в замену, – больно уколола его Марина.
И всё рухнуло.
ГЛАВА 13
ИНСТИТУТ МОЗГА
— Ну что ж, молодой человек, могу Вас успокоить. Психика Ваша в порядке. Ни шизофрении, ни эпилепсии, ничего другого. Не похоже.
Стерхов слушал, затаив дыхание. Это был уже его третий визит в Научно-исследовательский институт Мозга. В первый раз его принял Николай Иосифович Яндола, тот самый врач-психиатр, с которым они с Мариной познакомились в поезде. Он занимался Рустамом минут сорок. Стерхов изложил свои жалобы, рассказал о том, что иногда видит события, не происходящие вокруг него в реальности. Яндола внимательно слушал, уточняя подробности: что видел Рустам, слышал ли голоса, ощущал запахи, чувствовал ли прикосновения. Интересовался, не кажется ли Рустаму, что им кто-то руководит, кто-то следит за ним, заставляет совершать какие-либо поступки. Потом подробно расспросил, чем он болел и особенно, чем болели его родственники, не было ли у кого психических заболеваний. Таких Стерхов не припомнил. Потом Рустам отвечал на вопросы об учёбе, о том, как часто у него меняется настроение, не впадает ли он в депрессии, и ещё на множество других вопросов, некоторые из которых прозвучали для него странно.
Затем Яндола вызвал женщину в белом халате и передал Рустама ей.
Женщина обследовала Стерхова на каких-то устройствах и отпустила домой, наказав явиться на следующий день.
Во второй раз Яндола вёл приём не один. Присутствовал ещё худощавый высокий мужчина с обильной проседью в волосах, которого Яндола представил как Илью Ильича Прокудина. Рустам опять излагал свои жалобы, но теперь вопросы задавал больше Илья Ильич. Причём формулировал он их как-то особенно, так, что, отвечая, Стерхов вспоминал всё больше и больше из того, что видел в моменты помутнения сознания. Затем Рустам с Прокудиным спустились на три этажа, видимо, в подвал, прошли по коридору и оказались около двери с табличкой: «Лаборатория №5». Дверь была обита железным листом. За первой дверью была вторая, обитая с двух сторон дерматином.
В лаборатории стояла ватная тишина. Никакие звуки не доносились сюда из вне. Окон не было, но помещение хорошо освещалось ртутными лампами. Посредине стоял большой стол, заваленный бумагами. По периметру комната была также заставлена столами, но на них находилась аппаратура: пульты, мониторы, осциллографы, принтер с заряженной широкой лентой бумаги, в которую впились острые когти самописцев. В углу стоял шкаф, забитый толстыми папками.
В лаборатории находился мужчина лет тридцати, худощавый и темноволосый, в очках и заношенном свитере. По его виду легко можно было догадаться: младший научный сотрудник.
— Павел Петрович, — обратился к мужчине Прокудин, – проведите первые два теста из первой программы.
— Энцефалограмму снимать? – уточнил Павел Петрович.
— Не надо пока, – ответил Илья Ильич и обратился к Рустаму, — Павел Петрович Вас немного помучит, а потом идите домой. Приходите завтра, в это же время. Вам удобно?
И вот Рустам сидел в кабинете Прокудина, табличка на двери которого гласила, что Илья Ильич — профессор, заведующий «Лаборатории физиологии мышления и сознания».
— Психически Вы здоровы, – повторил Илья Ильич. — Во всяком случае в настоящее время.
Он сделал паузу, как бы давая Рустаму выразить своё мнение по этому поводу. Стерхов же, затаив дыхание, ждал, что скажет дальше этот задумчивый человек. А то, что он должен сказать ещё что-то, явно следовало из того, как он выдерживал паузу. Рустам напрягся, зажав нервные руки между ног и подавшись вперёд.
— Спасибо… — наконец выдавил он из себя. – Но что-то всё равно не так?
Илья Ильич неторопливо вытащил из кармана пиджака сигареты и зажигалку.
— Курите? – спросил он у Стерхова.
— Нет.
— Молодец, а я вот никак не могу бросить эту дурацкую привычку.
Он закурил, положил сигареты на стол, а зажигалку стал крутить в руках.
— Вам сколько лет? А помню, помню, двадцать два. В анамнезе есть.
Он опять помолчал.
— Возраст довольно молодой. Вы не задумывались ещё о смысле жизни?
Стерхов, озадаченный таким поворотом разговора, ответил не сразу.
— Как же, задумывался. Мы даже спорим часто на эту тему.
— С кем?
— С друзьями в общежитии.
— А, Вы же студент. Да, студенчеству это присуще. Ну и в чём он, по-вашему?
— Никто не знает. Наверно, нет его.
— Ага, ага, понятно, — Илья Ильич щурился от сигаретного дыма. — О чём же вы ещё спорите?
— О многом, – Стерхов ухмыльнулся, немного расслабившись. Он чувствовал, что может завязаться интересная беседа, но куда клонит профессор, понять не мог. – О жизни спорим, о женщинах часто, о вселенной, о Боге.
— О Боге? Это интересно. И что же вы думаете о Боге?
— Я что думаю? Я думаю, нет его.
— То есть, совсем в Бога не верите?
— Совсем.
— Даже безотносительно религий? В космический разум.
— Да, совсем, – поколебавшись, ответил Рустам.
— А как же, по Вашему, произошла жизнь?
— А как же, по Вашему, произошёл Бог? – нагло задал встречный вопрос Стерхов.
Илья Ильич улыбнулся.
— Я ещё не сказал, что верю в него.
— Значит, не верите?
— Как большинство людей в нашей стране, я атеист. Хотя, как учёный, занимающийся длительное время изучением мозга человека, я не могу отделаться от мысли, что такое совершенное творение не могло образоваться само собой, без чьей-либо помощи. Такие же мысли мучают некоторых моих знакомых – учёных физиков, занимающихся изучением строения вселенной. Они сейчас забрались в такие дебри, и перед ними такие картины встают… А Вы вот сами поразмышляйте, например, над таким фактом. Что является основой жизни на Земле?
— Вода, – ответил Стерхов, на секунду задумавшись.
— Правильно. А Вам известно, что вода — такая привычная каждому человеку жидкость – очень аномальное вещество?
— Что же в ней аномального? – насторожился Рустам. «Сейчас профессор выложит что-нибудь страшное про воду. Последние открытия, известные только нескольким учёным в мире, после чего её и пить не захочется. Например, что вода – это какая-нибудь божья роса», – подумал он.
— А многое. Вы же в техническом ВУЗе учитесь? Впрочем, со школы ещё знаете. При охлаждении все вещества сжимаются, так?
— Так.
— Вода тоже сжимается, но до температуры 3,98 градусов по Цельсию. Дальше она начинает расширяться. И лёд, который образуется, как известно, при нуле градусов, легче воды. Поэтому он не тонет. Это уникальное свойство. По нему вода выпадает их физических законов. Но благодаря этому водоёмы зимой замерзают сверху. Ледяная корка сохраняет их от промерзания. Ели бы было наоборот, они бы начинали замерзать снизу и насквозь промерзали.
Профессор сделал паузу. Стерхов был — весь внимание.
— Второе аномальное свойство воды – её огромная теплоёмкость. Она гораздо выше, чем у других веществ, например, в десять раз больше, чем у железа, в три тысячи триста раз больше, чем у воздуха. Вы, наверное, понимаете, что чем больше теплоёмкость, тем больше вещество аккумулирует тепла при нагревании, и тем медленнее остывает. Это второе свойств воды, которое не даёт водоёмам промерзать в холодное время. Почему это так важно? Да потому, что жизнь, как известно, зародилась в воде. А если бы водоёмы промерзали, она никогда бы там не появилась и не появилась бы вообще. К тому же, при такой теплоёмкости воды мировой океан способен демпфировать температурные колебания на планете, связанные с разностью энергии Солнца, падающей на поверхность днём и ночью, летом и зимой. И разброс температуры на Земле поэтому небольшой.
Но это далеко не всё. Вода – хороший растворитель. Поэтому, все биологические жидкости живых организмов на её основе. Также высокая температура кипения, что тоже не маловажно. Близкие по молекулярной массе вещества: метан и аммиак, например, при среднегодовых температурах являются газами. А вода при этих температурах — жидкость и остается ей при нагревании до 100оС. При максимальных температурах, которые бывают в нормальных земных условиях, вода не закипает.
Потом: вода практически не сжимаема. Это позволяет многим беспозвоночным животным использовать заполненные ей полости тела в качестве внутренней опоры при передвижении. Дальше: высокая теплота парообразования, благодаря чему живые организмы, в том числе и растения, имеют возможность избавляться от избытков тепла в организме, испаряя воду с поверхности тела.
Этот список можно продолжать. Высокая сила поверхностного натяжения. Это свойство, за счёт которого вода поднимается по тонким капиллярам, например, по сосудам растений. Потом, при температуре 37 градусов, теплоёмкость воды – минимальна. А это температура тела человека. Это для того, чтобы мы не перегревались. – уже улыбнувшись, закончил свои рассуждения Илья Ильич. – Ну как, наводит на размышления? Как будто кто-то специально создал эту жидкость, чтобы в ней жизнь разводить. Хотя, может быть, это удачная цепь случайностей.
Стерхов был впечатлён и заинтригован. Он этих фактов не знал.
— Я тоже иногда задумываюсь над некоторыми вещами, – начал он делиться. -Мы в институте предмет изучали – термодинамика и теплотехника.
Профессор одобрительно кивнул.
— Есть такой второй закон термодинамики. Его ещё главным законом вселенной называют. Мы его доказательство изучали. Он гласит, что энтропия возрастает, то есть, энтропия стремится к увеличению. Энтропия – это мера хаоса, знаете, да?
Профессор улыбался.
— То есть, всё в природе стремится к хаосу. И если на любую систему нет влияния из вне, то в ней всё перемешается и придёт к однородному состоянию. Это главный закон вселенной! В этой связи, почему многое пребывает не в хаосе, а в удивительном порядке и гармонии? То, что существуют звёздные системы, планеты аккуратно движутся вокруг звёзд, которые их обогревают – это уже порядок. То, что атомы соединились в молекулы, а молекулы в кристаллы – это тоже порядок. То, что из неживого зародилось живое – это вообще чудо самоорганизации материи. Ну, и верх порядка – это социальная организация человечества.
— Хотя здесь-то больше всего хаоса, – вставил профессор, и они рассмеялись.
— Тем не менее, всё это противоречит главному закону вселенной. Почему?
— Вот видите, так может есть Бог?
— Бог его знает.
Они помолчали. «Что он ещё хочет мне сказать?» – думал Стерхов с тревогой.
— Ну а что Вы думаете о таком понятии, как время? – слегка прищурившись, спросил Илья Ильич. Он как будто располагал массой свободного этого самого времени и задался целью потратить его часа два на беседу с Рустамом. – На эту тему вы тоже беседуете со своими друзьями?
— Время? Интересная тема. Но беседовать на неё невозможно. Я пробовал. Про время никто вообще ничего сказать не может. Мозги у людей до этого не доходят.
— Ну а у Вас у самого есть какие-нибудь мысли по этому поводу? Что такое время?
— Нет особых мыслей. Я только понимаю, что время – это нечто основополагающее и оказывает самое прямое воздействие на всё. Глобальное воздействие. Ещё мне кажется, что раз оно такое влияние оказывает, оно должно быть чем-то материальным. Ну а как нас физика учит, материя может быть двух видов: либо это вещество, либо поле. В данном случае, скорее, поле. Может быть время — это какой-то третий вид материи. Но это мои дилетантские догадки. Когда на втором курсе по физике теорию Энштейна изучали, из неё прекрасно видно, что время относительно, может замедляться и убыстряться, для разных объектов по разному течёт. А что это такое, там, по моему, ответа нет.
Илья Ильич заинтересованно слушал и удовлетворённо кивал головой.
— Ну что ж, Рустам, я рад, что все эти вопросы Вас волнуют. Причём у Вас есть свои собственные гипотезы. Рад, рад.
Не покидающее Стерхова напряжение прорвалось наружу.
— Илья Ильич, Вы что-то хотите мне сказать? Точнее, Вы что-то хотите от меня, так? Иначе, я думаю, Вы вряд ли возились бы со мной в таком солидном учреждении. Так Вы скажите уже, не томите.
— Так, так, молодой человек, так. Вы удивительно догадливы, – Профессор заулыбался, прикуривая вторую сигарету. — У меня есть к Вам предложение, или просьба, если хотите: поучаствовать в экспериментах, проводимых нашим институтом.
— В качестве подопытного … кролика? – вырвалось у Стерхова. Но он сразу одёрнулся. – Извините, я Вас слушаю.
— Не спешите делать выводы. Эксперименты очень любопытные. С Вашим уровнем любознательности, я думаю, они Вас заинтересуют. К тому же, это не бесплатно.
— А в чём они заключаются? Что нужно будет делать?
— Поскольку Вы человек достаточно грамотный, я могу изложить в общих чертах суть этой работы, но при двух условиях. Во-первых, Вы должны сперва в принципе определиться, готовы ли с нами сотрудничать. Если сразу отказываетесь, то какой смысл вводить Вас в курс дела? Во вторых, мы должны будем взять с Вас расписку о неразглашении всего того, что Вы узнаете в стенах нашего института. Что скажете?
Рустам задумался. Действительно, в таком интересном учреждении могли твориться чёрт знает какие интересные вещи. И поучаствовать в них… да, заманчиво. Но вдруг захотят поковыряться у него в мозгах? Стерхов представил себя, лежащего на операционном столе. Череп у него вскрыт, из мозгов торчит скальпель, или нет, торчат провода, подключённые к разным приборам. При этом он в сознании, ему задают вопросы, а он на них отвечает:
— Дважды два?
— Пятнадцать тысяч триста девяносто семь.
— Чёрт, снизьте напряжение на пятом электроде.
Пока Рустам всё это представлял, Илья Ильич терпеливо ждал.
— А череп вскрывать не будете? – наконец спросил Стерхов напрямую.
Профессор рассмеялся.
— Мы, конечно, занимаемся и этим. Но у нас есть и другие методики. В общем, за целостность своего черепа не беспокойтесь.
— А по времени это как? Есть ли какой-нибудь график?
— График мы с Вами согласуем. Так, чтобы и Вам удобно было, и мы могли свою работу планировать.
— А платить сколько будете? – стыдливо спросил Стерхов.
— Золотых гор не обещаю. В зависимости от количества экспериментов, от их результата.
— Ну в среднем за месяц сколько будет выходить? Или как там?
— Можете считать, сдельная работа, – ответил профессор. – Я узнаю в бухгалтерии, в следующий раз точнее скажу.
— Ясно, обходите этот вопрос.
Илья Ильич опять улыбнулся. Ему нравился этот смышлёный парень.
— А отказаться я смогу, когда уже начнёте, если мне что-то не понравится?
— Вы понимаете, никто же не может Вас насильно принуждать сюда приходить. Отказаться сможете, хотя нам бы не хотелось, чтобы Вы это сделали, пока мы не пройдём определённые этапы.
— А почему Вы именно мне предлагаете?
Профессор сделал паузу в своём стиле.
— Скажем так, нас заинтересовали Ваши видения. Мы хотим до конца разобраться, что же это такое.
Над этой информацией Стерхов задумался всерьёз.
— Ладно, что расспрашивать, – сказал он после паузы. — Я, наверно, соглашусь. Но можно взять пару дней на размышления. С женой посоветуюсь, – зачем-то прибавил он.
— Так Вы же не женаты. – Профессор, наклонившись к столу, заглянул в анкету Рустама.
— Да, официально, – сконфузился Стерхов.
— Конечно, можете подумать. Хотя помните, в последствии суть экспериментов Вы не должны рассказывать никому. О, да уже седьмой час, – сказал он, взглянув на часы. Засиделись мы с Вами.
— Ну я пойду?
Рустам поднялся со стула. Профессор тоже встал, протянул руку.
— Приятно было пообщаться.
— Взаимно. До свидания, Илья Ильич.
— До свидания, я надеюсь.
ЁЁЁЁ
Стерхов вышел из Института Мозга загруженным до предела. На автомате, совершенно не думая о том, что делает, сел в нужный троллейбус, доехал до станции Курская, спустился в метро. В голове всё крутился разговор с профессором. Вперемежку повторялись отдельные отрывки и фразы. Зайдя в вагон и сев на свободное место, — час пик заканчивался, — он попытался привести мысли в порядок и проанализировать разговор.
Первое и главное, что услышал Рустам от Илья Ильича, — это то, что он психически здоров, что было огромным облегчением. В то же время у него осталось впечатление, что как раз по этому поводу профессор что-то не договорил. Второе: ему предложили участвовать в якобы интересных экспериментах. Эти эксперименты будут проводиться над ним. Задумавшись, Рустам начал ощущать тревогу. Эксперименты над мозгом. Что это значит? Это значит, что он должен разрешить кому-то копаться у себя в голове. А что им там нужно? Им нужна какая-то информация. Какая? Информация о нём… Нет уж… Копаться в голове – это похуже, чем копаться в интимной жизни или там в грязном белье. В мозге каждого человека можно обнаружить такое, по сравнению с чем грязное бельё просто засияет чистотой и свежестью. Тут к венерологу-то сходишь, чувствуешь, будто об тебя ноги вытерли – узнали один из неприятных фактов твоей жизни. А из мозга можно выковырять сотни таких. К тому же, что они будут делать? Ток пропускать? Лекарствами пичкать? После этого вообще крыша может съехать. Ну его на фиг. Никаких экспериментов. Всё, однозначно. Не поеду больше в НИИ.
Рустам определился и облегчённо откинулся на неудобном сиденье. С полминуты наслаждался этим облегчением. Потом оно стало проходить. Мысли принялись течь в другом направлении. Если у него нет никаких психических заболеваний, то что же это за галлюцинации, которые он видит всё чаще? И как он это выяснит, если не поедет больше в Институт? Ведь Илья Ильич так и сказал, что хочет до конца разобраться, что за видения посещают его. Но прежде всего это нужно самому Рустаму: возможно, придётся всю жизнь с этим прожить. А где же ему помогут, как не в Институте Мозга? Это же уникальный, фантастический случай, что он вообще туда попал со своей проблемой. Что, он у себя в Ташкенте пойдёт к психиатру что ли? Рустам представил круглопузого высокомерного узбека в белом халате: «Э, какой такой видения — мидения?»
Нет, таким шансом нужно обязательно воспользоваться. Это важно прежде всего для него самого. «А здорово профессор поддел меня на крючок, – подумал Рустам. — Им, может, мои видения до фени, им главное мои мозги расковырять, чтобы кто-то докторскую написал». Потом подумал ещё. Да нет, Илья Ильич не произвёл впечатление бездушного выгодоприобретателя. Всё же нужно согласиться. Чёрт, и посоветоваться не с кем. Никому же не расскажешь, что ходил в Институт Мозга проверять съехавшую крышу. Никому. Рустам ещё не знал, что разговор с профессором станет для него началом одиночества, которое будет углубляться постоянно, день ото дня.
ЁЁЁЁ
В ту ночь выпал первый снег. Как всегда неожиданно, и сразу – глубокий. Марина утром выглянула в окно и ахнула:
— А у меня зимняя обувь в общаге, в камере хранения. Всё собиралась привести. Как я теперь в школу пойду?
А у Рустама мысли о другом. У него начинался новый этап трудовой деятельности, трудный этап. Теперь не мусор, не листья: тонны снега придётся переворачивать.
— Ежик, ежичек, съезди ко мне в общагу, привези вещи. А то я выйти не могу на улицу в своих туфельках.
Как не увиливал Рустам, а пришлось таки после работы ехать за тридевять земель в Кооперативный. Цветкова созвонилась через вахту с дежурной камеры хранения и договорилась, что подъедет такой-то молодой человек. Дала ему свой студенческий для доказательства. И Стерхов поплёлся.
Приехав, ждал около часа: дежурная бабка ушла на обед. Холл в общежитии был большой, в углу стояли дерматиновые кресла, в одно из которых Рустам и погрузился. Общежитие жило обычной суетливой жизнью. Шныряли туда-сюда студенты, кто-то кого-то ждал, кто-то курил.
Национальный состав студентов в Кооперативном отличался от маёвского. В Московском авиационном овладевали знаниями ребята, в основном, с русскими и украинскими фамилиями. Здесь же были широко представлены почти все республики, особенно закавказские, а также страны третьего мира. Рядом с вахтёршей напряжённо расхаживал из стороны в сторону узкоглазый, круглолицый студент. «Киргиз», — определил Стерхов, привыкший различать представителей среднеазиатских народов. Между ним и вахтёршей происходил разговор, из которого Рустам сделал вывод, что киргиз – местный активист. В углу прибивали к стене какой-то стенд двое смуглых ребят. «Не армяне, и не грузины, — затруднился Стерхов. — Наверное, молдаване». Около входной двери, тихонько переговариваясь, курили две девушки. На улице было пасмурно, освещение в холле слабое, из-за чего между серыми стенами повис усыпляющий вязкий сумрак. Расслабившись, Рустам задремал в кресле.
Вдруг дверь распахнулась, и в здание вошла, подгоняемая лёгким морозцем, негритянка с мальчиком лет двух на одной руке и пакетом, полным продуктов, в другой. Из пакета выглядывали, не помещаясь, две импортные курицы.
— Зразвуйте, – улыбнулась она вахтёрше, и на черном лице, почти сливавшемся с сумраком холла, сверкнули белые зубы.
— Здрассьте, – с сомнением бросила ей вслед вахтёрша.
Негритянка пересекла холл и, не воспользовавшись лифтом, — наверное невысоко жила, — скрылась в двери лестничного пролёта. Нарушенное ей равновесие холла быстро восстановилось, и Стерхов продолжил дремать, прислушиваясь сквозь сон к разговору курящих девушек. Однако отдохнуть ему не удалось. Минуты через полторы из-за двери, куда вошла негритянка, раздался истошный вопль, который быстро превратился в леденящий визг. Потом появилась и она сама, вылетев пулей на середину холла.
— Памагити, памагити, – кричала девушка. – Вы видили их?
Она с размахом посадила мальчика на стол перед вахтёршей, пакет с продуктами вывалился у неё из рук, упал на пол и куры вылетели из него под прямым углом.
— Памагити, – Она схватила киргиза за рукав и потащила на улицу.
— Что случилось? – закричал и он, пытаясь высвободиться.
— Эта Кавказ, эта Кавказ! Все вещи в окно кинул, все вещи!
Она оставила киргиза и выбежала на улицу. Он за ней. Вахтёрша с перепугу тоже кинулась было к двери, но, вдохнув холодного воздуха, вернулась обратно. Мальчик испуганно крутил головой, сидя на её столе, но не плакал. Негритянка с киргизом вернулись минут через пять. Она рыдала и сумбурно рассказывала, что с ней произошло, с трудом подбирая русские слова. Выяснилось, что открыв дверь своей комнаты, она обнаружила в ней четверых человек: грабители, воры.
— Эта Кавказ! – повторяла несчастная девушка.
Они уже собрали все ценные вещи и упаковали их в мешки, когда были застигнуты хозяйкой. Один из них брызнул ей в лицо слезоточивым газом и оттолкнул. Другие в это время быстро побросали вещи в окно, и все четверо выбежали из комнаты.
— Всё, всё, всё забрал, – надрывалась негритянка, и слёзы водопадом лились из её глаз.
— Успокойтесь, – бил перед ней ладонью по столу киргиз. – Вам наше правительство всё выплатит, всё возместит. Есть такой закон для иностранцев. Нам, конечно, хуже в этом случае. – заключил он.
Вахтёрша накручивала диск телефона, вызывая милицию. Начала собираться толпа зевак. Подняли и уложили обратно в пакет разлетевшиеся продукты. Киргиз вспоминал, что да, перед негритянкой пробежали через холл четыре мужика, вроде кавказцы. Вахтёрша никого не заметила, Рустам тоже. Вообще, киргиз вёл себя как-то странно, был излишне возбуждён. Не сообщник ли?
— Я пойду, ещё раз обойду вокруг. Может быть, что-нибудь из вещей не успели забрать, – сказал он и вышел опять из общежития.
— Эх ты, маугли, – обратилась вахтёрша к пацану, сидевшему до сих пор перед ней на столе, и тот заревел.
— Узнаю родную общагу, – сказала Марина, когда Рустам рассказал ей о своей поездке.
ЁЁЁЁ
— Илья Ильич, когда все формальности улажены, я хотел бы узнать суть экспериментов. Вы обещали.
— Да, Рустам, я не забыл.
Илья Ильич задумался. Сказал после паузы:
— В данном случае мы поступим так. Я сейчас познакомлю тебя с одним человеком. Он как раз сегодня здесь, у нас. И мы вместе всё обсудим. Пойдём-ка только в лабораторию, а то нам здесь поговорить не дадут.
В кабинет, действительно, каждую минуту врывались сотрудники института с разными вопросами. Илья Ильич поднял трубку телефона и набрал короткий, видимо внутренний, номер.
— Володя, — сказал он ласковым голосом, — Чая у вас? Дай ему трубку.
— Аркадий Борисович, тут подъехал молодой человек, о котором мы с Вами говорили. Нет, нет. Да, Стерхов Рустам. Он готов. Да, да. Вы сейчас чем заняты? Не уезжаете ещё? Спускайтесь тогда в пятую лабораторию. Да.
Илья Ильич поднялся, Рустам вслед за ним.
Они вышли из кабинета и по лестнице спустились на два этажа в уже знакомую Рустаму лабораторию №5.
— Садитесь, – предложил Илья Ильич Стерхову.
Рустам сел на стул, осмотрелся. В одной из двух соседних комнат он разглядел девушку в белом халате. Она сидела за столом и что-то писала. Тут распахнулась дверь, и в помещение энергично вошёл маленький плотный человек в чёрной кожаной куртке. Твёрдая сияющая лысина, обрамлённая венком чёрных как космос волос, прекрасно отражала свет ртутных ламп. Торчащие из венка клочки напоминали своей формой маленькие рожки, отчего их хозяин делался похожим на чёрта. Горящие глаза с лукавым прищуром лишь усиливали это сходство.
— Знакомьтесь, это Аркадий Борисович Чая. Кандидат физико-математических наук, – представил чёрта Илья Ильич.
— Рустам, – Стерхов встал и протянул руку.
Крепко пожимая её, Чая пристально посмотрел Рустаму в глаза.
— Значит согласился? Хорошо, хорошо.
Голос у него был высокий, на взводе, с лёгкой картавинкой.
— Не пожалеешь. Когда начинаем? – обратился он к Прокудину.
— Молодой человек желает знать сперва суть экспериментов, в которых мы призываем его участвовать.
— Любопытный, – определил Чая. – Думаете стоит его посвящать?
— Я без этого не согласен, – опередил Стерхов ответ профессора.
— Он ещё и наглый, – Аркадий Борисович, не стесняясь, вешал на Рустама ярлыки. Тот даже слегка повёлся.
— Ну ладно, ладно, – успокоил его Чая. – Хочешь знать, значит будешь знать.
— Давайте присядем, – пригласил Илья Ильич.
Они уселись на стулья, стоявшие вокруг большого стола.
— Собственно, так или иначе, мы должны Вам всё рассказать, — продолжил Илья Ильич. – Иначе мы не добьёмся нужного результата. Поэтому слушайте.
И профессор начал свой сенсационный рассказ.
Оказывается, Аркадий Борисович Чая работал в Московском университете и занимался там изучением времени. Вернее, при университете существует специальный «Институт исследований природы времени». Он не является институтом в прямом смысле, скорее это постоянно действующий семинар, где на общественных началах ведут свои исследования и обмениваются их результатами учёные из разных областей знаний. Чая возглавлял там одну из кафедр. Сам он по специальности физик.
Не смотря на то, что институт существует с 1984 года, никакого глобального продвижения в понимании сущности времени сделано, к сожалению, не было. Что собой представляет это явление, остаётся вопросом открытым и совершенно не понятным, и, видимо, его разгадка есть дело неблизкого будущего. Воссоздать его в лабораторных условиях для изучения совершенно невозможно. И пока учёные занимаются тем, что изучают его свойства, причём, в основном, методом логических умозаключений. Сколь ни будь значительной математической модели времени никто не создал, разве что энштейновская теория относительности проливает на него некоторый свет. В частности, эта теория представляет время как одно из четырёх измерений единого пространства – времени. Одно из четырёх измерений!
За это и зацепился Чая в своей работе. Он сделал следующее предположение. Человек может видеть в пространстве, причём по каждой из трёх осей координат как в одну сторону, так и в другую. Свойства пространства, а также человеческие органы чувств это позволяют. Чая предположил, что время также обладает свойством, позволяющим просматривать его в обе стороны. Доказательством тому служат предсказатели, которые как-то же получают информацию о будущем. Каким образом им удаётся делать прогнозы, которые сбываются с частотой, превышающей допуски теории вероятности? По гипотезе Чая они обладают чувством, отсутствующим, или не достаточно развитым у других людей. Вернее, обладают такими органами чувств.
Так как существование предсказателей стало краеугольным камнем в гипотезе Чая, он специально занялся этим вопросом для того, чтобы убедиться, что их возможности — не миф. Он изучил всю доступную литературу, с величайшим трудом пробился к прорицательнице Ванге, живущей в Болгарии, встретился, используя связи университета, со многими людьми в Советском Союзе, считающимися прорицателями и экстрасенсами. И пришёл к выводу, что процентов восемьдесят так называемых предсказателей являются шарлатанами, построившими и поддерживающими целые системы одурачивания. Причём, множество людей легко поддаются этому одурачиванию, многие даже сами к нему стремятся. Однако оставшиеся двадцать процентов, по мнению Чая, представляют собой серьёзные случаи, заслуживающие внимания.
Среди них, безусловно, Мишель де Нострадамус – величайший предсказатель всех времён. Это имя Стерхов услышал впервые. Со слов Чая он узнал, что предсказания этого человека сбываются на протяжении вот уже нескольких веков. Однако понять, что то или иное предсказание сбылось, чаще всего удаётся лишь после того, как предсказанное событие происходит, поскольку всё зашифровано в так называемых катренах – стихотворных четверостишиях, и прямо там ни о чём не говорится. Среди прочих, как узнал Аркадий Борисович, есть предсказание о третьей мировой войне, которая должна вот-вот разгореться. Инициатором её явится человек, родившийся где-то на Ближнем Востоке, который уже начал свою деятельность по подготовке этой войны. От серьёзности услышанного у Рустама по коже мурашки пошли.
Ещё до Нострадамуса, в начале второго тысячелетия нашей эры, в Европе жил монах по имени Малахия О’Моргайл, который в те далёкие времена предсказал открытие и заселение европейцами Америки, появление атомного оружия и даже группу «Битлз». Он оставил после себя книгу, написанную на латыни.
Интересны, по словам Чая, были также и предсказания нашей современницы американки Джин Диксон. Среди её точных прогнозов, например, запуск Советским Союзом искусственного спутника Земли. Причём прогноз этот был сделан в одной из телепередач, шедшей в прямом эфире по американскому телевидению 14 мая 1953. Кроме этого она предсказала точные итоги всех выборов президентов США за исключением одних, отделение Пакистана от Индии, убийство Махатмы Ганди, Джона Кеннеди и смерть Мэрилин Монро, землетрясение на Аляске в 1964 году и ещё многое другое. Встретиться с Джин Диксон Чая не удалось: не выпустили в Америку. А вот о другой известной прорицательнице – Ванге он остался весьма невысокого мнения. Практически ничего о его прошлом, настоящем, и, как потом выяснилось, будущем, она не сказала.
Однако более всего Чая заинтриговали люди, с которыми ему удалось встретиться в СССР. С помощью ректора МГУ Аркадий Борисович вышел на представителей государственных органов, которые занимались работой с разного рода необъяснимыми явлениями, в том числе с прорицателями. После долгих переговоров и согласований его допустили к некоторым документам, а также познакомили с людьми, чьи уникальные способности предсказателей, по словам Чая, не раз были использованы государством. Аркадий Борисович, естественно, не стал распространяться по этому поводу. Рассказал только, отметив, что информация не является секретной, про одного старичка (имени называть не стал). Этот старик, в 1936 году предсказал вторжение немецких войск на территорию СССР в 1941 году, полёт Гагарина, назвав точную дату — 12 апреля и звание, которое ему присвоили — майор, а также гибель подводной лодки «Комсомолец». Причём всё это было запротоколировано, поскольку он в то время сидел под следствием по подозрению в шпионаже. Показания эти были получены, когда он впадал в бессознательное состояние от долгих допросов и пыток. Ему, естественно, вкатили по полной катушке. А потом, когда, действительно, началась Великая Отечественная война, один полковник НКВД, который был знаком с его делом, вспомнил этот факт и доложил в соответствующий отдел. Этого человека вытащили из лагеря, где он уже загибался, и стали с ним работать.
Когда Чая встретился со стариком, тот уже был на пенсии, отошёл, что называется, от дел. Аркадий Борисович не смог, как ни старался, получить у него информацию о будущих, ещё не свершившихся событиях. Не удалось ему также и привлечь старика к своим исследованиям. Зато он подсказал Чая имя другого человека, который не был так прочно связан с органами, но обладал способностями не менее поразительными.
В общем Аркадий Борисович, несомненно, убедился, что провидцы существуют, и что они реально могут предсказывать будущее, а также, рассказывать о событиях прошлого, свидетелями которых не были. Следующий вопрос, который, естественно, встал перед ним – что же собой представляют способности этих людей? Каким образом к ним приходит их знание? Необходимы были исследования. Исследования человеческой психики и физиологии. А это уже дело не физиков, а медиков, за помощью к которым Чая и обратился. Конечно путь его лежал в Научно-исследовательский институт Мозга.
И тут выяснилось следующее. Оказывается, учёные этого НИИ, совсем, правда, с другой стороны, подошли к этому же самому вопросу.
«Лаборатория физиологии мышления и сознания» в НИИ Мозга, которую возглавлял профессор Прокудин, занималась исследованием мозговой организации мышления, внимания, эмоций, боли, творчества, то есть всех аспектов деятельности мозга, которые делают его столь неповторимым и сложным объектом. На определённом этапе — полтора года назад — Илья Ильич со своими специалистами вплотную приступили к изучению одной из самых загадочных сторон высшей нервной деятельности человека – интуиции. Как всегда, в начале сложного витиеватого пути научных исследований, стали разрабатывать методики.
Тут Рустам, слушавший учёных с крайней степенью внимания, приостановил профессора, собиравшегося перемахнуть с вводной части своего рассказа сразу в конец, и попросил поподробнее рассказать об этих самых методиках, поскольку это его непосредственно касалось.
— Да, собственно, про серию исследований, в которых Вы будете участвовать, мы Вам расскажем позже, – сказал Илья Ильич. – Но, если Вам так интересно, с чего мы начинали, то, для примера, расскажу об одном простом эксперименте.
И Прокудин рассказал, что начинали они, действительно, с простых вещей: подобрали пять добровольцев и целыми днями подбрасывали перед ними монету. Перед тем, как монета взлетала в воздух, испытуемый должен был угадать, что выпадет: орёл или решка (аверс или реверс, как выразился профессор). Сперва процент попаданий был таким, как и положено по теории вероятностей: 50, то есть – все случайные. Но эксперименты проходили не день и не два, а месяцы. В конце концов этот процент почти у всех пополз вверх. У большинства он остановился в районе пятидесяти пяти, а у некоторых перевалил за шестьдесят. Первый результат: интуиция поддаётся тренировке, а это свидетельствует о том, что работают какие-то органы, которые в начале эксперимента находились в атрофированном состоянии. Это уже сенсация. Оказывается, человек может угадывать будущее. Пусть в пределах малого временного периода, простейшие события, но может.
Стали развивать это направление. Подобрали уже пятьдесят испытуемых разного пола, возрастов и социальных слоёв. Выяснилось, что наилучший процент угадываний у детей. У женщин он выше, чем у мужчин. И ещё, чем у человека лучше результат, тем он успешнее в жизни, если за критерий брать карьерное положение и семейное благополучие. Кроме этого, при увеличении количества испытуемых нашлись такие, у которых процент угадываний доходил до семидесяти. Это уже богатая информация к размышлению.
Слушая профессора Прокудина, Рустам понял, что сам он уже стал участником этой программы даже и без его ведома. Во время предыдущего своего визита он в этой самой лаборатории угадывал, какую из двух цифр: 0 или 1 выдаст на экране монитора ЭВМ. Видимо, шагнула вперед материальная база института, и монету уже не подбрасывали.
— Скажите, а со мной вы уже этот тест провели? – напрямую поинтересовался он у профессора.
— Провели, – серьёзно ответил тот.
— Ну, и как результаты.
— Результаты у Вас, молодой человек, превосходят все ранее зафиксированные. В первый же раз процент превысил семьдесят. До Вас из почти двухсот человек, которых мы тестировали, такого достигли лишь пятеро, но только через месяц и более тренировок по нами разработанной программе.
Рустам молчал, не зная, что сказать.
— И ещё, нас очень заинтересовал тот момент, по которому Вы к нам обратились.
— Видения?
— Совершенно верно. Мы предполагаем, что это у Вас не связано ни с какой болезнью, а является проявлением заложенных в Вас способностей. Ваш эпифиз, видимо, работает гораздо лучше, чем у других людей.
— Эпифиз?
— Да, эпифиз. Мы полагаем, что именно этот орган ответственен за интуицию. Впрочем, на сегодня для Вас информации достаточно. Вам и так много нужно переварить. Давайте-ка лучше согласуем график наших встреч. Итак, Вы студент. Видимо, первая половина дня у Вас занята учёбой?
— Я, собственно, на дипломе. Сейчас у меня преддипломная практика. Но она проходит так, шаляй-валяй. Поэтому, в принципе, я бываю и с утра свободен.
— А как для Вас время с десяти до двенадцати?
— Могу. Может быть не каждый день, но могу.
— Три раза в неделю, чтобы Вас сильно не напрягать. К примеру: понедельник, среда, пятница.
— Хорошо. Не гарантирую, что каждый раз смогу в эти дни, но постараюсь.
— Вот и договорились. Сейчас я Вас познакомлю с лаборантами, которые и будут с Вами работать. Лизонька, подойдите, пожалуйста, – крикнул он девушке, чей белый халат мелькал в проёме приоткрытой двери в соседнее помещение, пока учёные беседовали со Стерховым. – А где Павел Петрович? Позовите его тоже.
— Павел Петрович у Рогожина. Позвонить ему?
— Да, позвоните, пусть сюда подойдёт.
Через пять минут Стерхов был представлен двум лаборантам: Елизавете Глебовне, той самой Лизоньке, очень миловидной девушке в очках на пол-лица, совсем худенькой, возрастом даже младше, чем сам Стерхов, как ему показалось, и Павлу Петровичу — младшему научному сотруднику, который тестировал его накануне. Потом Чая с Прокудиным ушли. Перед уходом Илья Ильич распорядился провести со Стерховым на следующий день, в среду, тесты по программе № 1.
Около получаса лаборанты задавали Стерхову разные вопросы: сова он или жаворонок, какие дневные часы являются для него самыми работоспособными, а какие сонными, принимает ли он какие-либо медицинские препараты, курит ли, во сколько обычно обедает, как много ест, и так далее. Ответы Елизавета Глебовна аккуратным почерком заносила в специальный бланк. Потом Стерхова отпустили, наказав на следующий день придти в десять часов утра, позавтракав не позднее восьми и захватив с собой полотенце. И ещё хорошенько помыть с утра голову.
ЁЁЁЁ
На следующий день Рустам как штык в десять ноль-ноль стоял у дверей лаборатории. Для этого ему пришлось появиться на работе, как и положено, в шесть часов и до восьми закончить уборку. Не без волнения он толкнул дверь и вошёл. В комнате были Елизавета Глебовна и Павел Петрович.
— Здравствуйте.
— Здравствуй, Рустам, – ответила Елизавета Глебовна, улыбнувшись.
— Привет, – произнёс Павел Петрович, не отрываясь от чтения какого-то журнала.
Не зная, что дальше делать, Стерхов присел на край ближайшего к нему стула.
— Сейчас, минут через пять начнём, – сказала Елизавета Глебовна и продолжила что-то писать в общей тетради.
— Рустаму не чем было заняться, и он стал разглядывать сидящую перед ним женщину.
Собственно, женщиной он бы её называть не стал. Девушка, даже, скорее, девочка. Небольшого росточка, хрупкие плечи, тонкие руки. Волосы до плеч аккуратно причёсаны и заложены за уши. На маленьком носике — большие очки. Она быстро что-то писала в тетради, заглядывая в бумаги, разложенные на столе. При этом смешно наклоняла голову на бок. Совсем как школьница за партой.
Наконец дописав, закрыла тетрадь и взглянула на Рустама.
— Ну, готов?
— Всегда готов, – ответил Стерхов по-пионерски.
— Начинаем, Павел Петрович.
— Угу, – пробубнил мужчина.
Несмотря на свой детский вид, Елизавета Глебовна, похоже, была здесь главной.
— Проходи вон в ту дверь, – скомандовала она Рустаму.
Рустам прошёл, за ним хозяева. Толщина стены между комнатами (не меньше двух с половиной кирпичей) вызвала у него ассоциацию с бункером. Это сходство подчёркивалось и абсолютной тишиной, и приглушённым освещением в комнате. Стерхову показалось даже, что стены металлические. В углу стояла кушетка как в поликлиниках, рядом с ней — длинный стол. На столе находилась какая-то аппаратура, провода.
— Во сколько завтракал? – спросила Рустама Елизавета Глебовна.
— Как сказали, до восьми.
— Часы электронные у тебя? Давай сюда, у меня пока побудут.
Стерхов послушно снял часы.
— Так, садись вот на этот стул.
Рустам сел. Павел Петрович подкатил к нему прибор, установленный на длинной стойке, похожей на микрофонную. Прибор напомнил Рустаму микшерный пульт. В нём было множество гнёзд для подключения шнуров. Располагались они на нарисованном человеческом мозге (вид сверху). От стойки в две стороны отходили металлические коленчатые штанги, на которых были закреплены по два устройства. Одну пару этих устройств Рустам определил как динамики. От самого прибора отходил толстый шнур, входящий прямо в стену.
— Голову-то мыл сегодня? – спросила Стерхова Елизавета Глебовна.
— Так точно, – заверил её Рустам.
— Эх, побрить бы тебя.
Павел Петрович хмыкнул, доставая из ящика стола резиновую шапочку наподобие той, что одевают в бассейнах. Елизавета же Глебовна достала из белого шкафчика со стеклянными дверками бутылочку, отвинтила крышку, плеснула содержимое на ватный тампон и стала протирать Рустаму голову, раздвигая пряди волос.
— Спирт? – уточнил Стерхов, втягивая воздух носом.
— Спирт, спирт. Одевайте, – скомандовала она Павлу Петровичу, закончив процедуру.
Павел Петрович напялил на Рустама плавательную шапочку. Оказалась, что с внутренней стороны в неё вмонтированы металлические блямбы, давление которых Рустам сразу почувствовал, поскольку Павел Петрович слегка поелозил этой шапкой по его голове.
— Вот какой красавец, – усмехнулась Елизавета Глебовна.
К шапочке был приделан толстый электрический шнур, который Павел Петрович подключил к прибору, укреплённому на конце стойки.
«Датчики на башку надели», – догадался Стерхов.
— Ну вот, сиди спокойно. От тебя пока ничего не требуется, – сказала Елизавета Глебовна и удалилась, плотно закрыв за собой обе двери. Павел Петрович остался. Он отошёл к стене и выключил освещение. Комната погрузилась в темноту. Рустам уже понял, что повторится процедура, которой он подвергся после первого приёма у Яндолы. Правда тогда прибор выглядел несколько иначе.
По глазам его ударила яркая вспышка, на мгновение осветив всё вокруг. Затем вспышка повторилась. Источником были устройства, расположенные на боковых штангах прибора. Видимо, в них были вмонтированы лампочки. После двух одиночных вспышек лампочки стали мигать часто. Помигают две-три секунды, потом секунд пять – темнота. Это светопредставление длилось несколько минут. Потом лампочки замерли. Зато ожили динамики, принявшиеся подавать сигналы разной частоты, длительности и громкости. Когда и динамики замолчали, Рустам подумал:
— Сейчас они вместе будут работать. Получится светомузыка.
Но вместо этого из темноты подал голос Павел Петрович.
— Сейчас подыши часто и глубоко. Когда остановиться, я скажу.
Стерхов задышал, сопя как паровоз.
— Хватит, – остановил его Павел Петрович минуты через три.
Он встал, прошёл по комнате, нащупал что-то в темноте и вдруг открыл в стене маленькое окошечко. За окошком Стерхов увидел монитор. Его отделяло от комнаты толстое звуконепроницаемое стекло.
— Сейчас будет то же упражнение, которое ты уже проходил, – пояснил Павел Петрович. Нужно угадывать, какая цифра: один или ноль возникнет на экране. Цифры будут появляться с интервалом в двадцать секунд. После того, как цифра исчезнет, в течении десяти секунд ты должен сказать, какая будет следующая.
В это время на экране появилась и исчезла первая цифра — «ноль». Рустам закрыл глаза и попытался представить себе экран через десять секунд…
ЁЁЁЁ
Вечером того дня Марина, придя домой, обнаружила Стерхова подбрасывающим двадцатикопеечную монету.
— Опять в пха играешь? – спросила она, целуя Рустама.
— Ты где была? – поинтересовался он с отрешённым видом.
— Заезжала к Галке на Шарик. Она домой ездила, с ней передали гостинец для меня.
— Грибы опять?
— Грибы и варенье малиновое, по одной баночке.
Рустам промолчал, не выразив на этот раз обычного восторга. Казалось, он был полностью увлёчён своей монетой. Марина сняла и повесила в шкаф пальто, устало стянула сапоги, оставив их в комнате. Выставлять обувь за дверь они с недавних пор перестали. Она там замерзала, и очень неуютно было одевать её по утрам.
— Ты ужинал?
— Нет, тебя жду.
— А я у Галки поела. Хочешь, грибы открой.
— Угу, – пробормотал Стерхов.
— Что это ты делаешь? – наконец решила выяснить Марина, начинавшая уже нервничать оттого, что Рустам уделяет внимание не ей, а дурацкой двадцатикопеечной монете.
— Хочешь, фокус покажу?
Он наконец поднял на неё заинтересованный взгляд и улыбнулся.
— Не знаю, устала я.
— Садись, отдыхай, а я тебе покажу кое-что.
Марина уже переоделась в домашнее. Присела на кровать с дальнейшим намерением лечь, но Рустам удержал её за плечи и быстро чмокнул в губы.
— Смотри, ты будешь подкидывать монету, а я буду угадывать, как она упадёт.
— Зачем?
— Просто так. Посмотрим, сколько раз я угадаю. Подкидывай.
Марина с сомнением в том, нужно ли это в данные момент, подбросила монету да так, что она упал на пол и укатилась далеко под кровать.
— Нет, подожди, – сказал Стерхов, становясь на колени и пытаясь достать её. – Я должен сперва сказать, что выпадет. Чёрт, куда она подевалась? Под пол, что ли провалилась? Кидай на кровать.
Не найдя монету, он вытащил из кармана куртки другую и протянул её Марине.
— Что выпадет? – спросила та.
Стерхов на секунду закрыл глаза.
— Решка.
Цветкова подкинула. Выпал орёл.
— Не угадал, – разочарованно произнесла она.
— Давай ещё. Сейчас будет решка.
Марина подкинула. Опять выпал орёл. Она посмотрела на Рустама с иронией.
— Погоди, погоди, сбился настрой. Сейчас.
Он взял стул, поставил его напротив Марины, сел, закрыл глаза и потёр пальцами виски. Потом взял руки Марины, поцеловал её ладони и приложил их к своим вискам.
— Давай, я даже не буду смотреть. Решка.
Марина бросила.
— Что молчишь? Решка? – спросил Рустам, не открывая глаза.
— Да.
— Давай ещё, сейчас будет орёл.
— Орёл.
— Сейчас опять орёл.
— Да, орёл.
— Решка.
— Да.
— Орёл.
— Да.
Минуты три Марина подкидывала монету, и практически всегда Рустам угадывал.
— Как это тебе удаётся? – заинтересовалась она.
— Овладел телепатией.
— Нет, правда?
— Правда.
— Тебе теперь только в казино играть.
— Были бы у нас казино.
— А ну-ка, я попробую. А ты подбрасывай.
Марина стала угадывать, и ей показалось, что у неё тоже получается. Тогда решили результаты записывать. Сто раз подбрасывал Рустам, а Марина угадывала. Посчитали: пятьдесят два процента — правильно.
— Теперь давай ты, – Цветкова взяла монету. – Называй.
Рустам молчал.
— Ну, что молчишь?
— Погоди. Решка. Нет, погоди… не пойму.
Он сидел с закрытыми глазами и никак не мог предугадать результат. Тут послышались шаги на лестнице, дверь растворилась без стука, и возникла хозяйка Нина Николаевна в сопровождении своего сожителя Саши, который недавно появился в доме. Саша был лет на пятнадцать моложе её, и Стерхов недоумевал, как он может жить с такой конкретной старухой.
— Здравствуйте, касатики. Съезжать вам, наверно, придётся, – без подготовки начала хозяйка.
— Почему, Нина Николаевна? – с отчаянием спросила Марина.
— Потолок проседает.
— Пол проседает в этой комнате, – пояснил Саша.
— Придётся мебель отсюда вынести. А то рухнет потолок. Мне это зачем?
Марина чуть не плакала.
— Ладно, может ещё отремонтируем. Я завтра на работе посмотрю, может швеллер сопру, подпорку сделаем, – заметив, как расстроилась Цветкова, стал успокаивать её Саша.
— Да у вас в полу нет трещин? – грозно вскрикнула Нина Николаевна.
— Нет у нас ничего, – ответил Рустам, осматривая пол.
— Не прыгайте тут, ходите осторожно. Не знаю, этот шкаф, всё равно, придётся убрать. Тяжеленный он. Ладно, завтра посмотрим.
Хозяйка с сожителем ушли, а Рустам ещё долго успокаивал Марину, убеждая её, что всё обойдётся, и их оставят жить в этой комнате. Он чувствует…
ГЛАВА 14
БУДУЩЕЕ И РАССОЛЬНИК
В декабре землю покрыл снег. Опалиха преобразилась. Скрылась под белым грязь деревенских дорог. Деревья, уныло стоявшие осенью с остатками мокрой пожухшей листвы, повеселели, одев ветви в белое ажурное кружево. Когда выпадал новый снег, всё вокруг становилось просто сказочным: красивые белые шапки на домах, на деревьях и заборах, чистота. И тишина. Снег скрадывал звуки, да их в деревне было и немного. Проходя утром по задумчивым улочкам к электричке, Рустам вдыхал чистый морозный воздух и блаженствовал. Нет, положительно он не жалел, что они с Мариной здесь поселились. И вообще ни о чем не жалел, как бы там дальше всё ни сложилось.
Его поездки в Институт Мозга продолжались. То, что там с ним проделывали, всё больше увлекало Рустама. Закончилась серия простых тестов.
— Сегодня будет поинтересней, – объявила Елизавета Глебовна в один из его приездов. – Но и посложнее. Хотя тебе, в общем, ничего сложного делать не нужно. Я буду показывать картинки, а ты их будешь разглядывать. Твоя задача изучить и запомнить их в мельчайших подробностях. Вот и всё.
Стерхова опять поместили в бронированную комнату. Только на этот раз кроме датчиков на голове разместили присоски в районе сердца, на руках и ногах, для чего заставили раздеться до пояса и закатать брюки. Также выключили свет, и также Елизавета Глебовна вышла из комнаты, а Павел Петрович остался. Опять в стене открылось окошко. Только на этот раз за стеклом был не монитор. В окошке Рустам увидел Лизу, которая держала в руках стопку картонок довольно большого формата. Она положила их на стол, взяла верхнюю и показала Стерхову. На картонке была наклеена большая цветная фотография – пейзаж. Среднерусская природа: берег какой-то речушки, с левой стороны лесок. Довольно мило, но ничего необычного. Подержав фотографию секунд десять, Елизавета Глебовна положила её в ящик стола, так, что Стерхов её не видел. Взяла другую. Интерьер какой-то комнаты. Тоже ничего странного. Подержала, отложила.
Следующая фотография заставила Рустама встрепенуться. «Ни фига себе». – пронеслось в голове. Этот был порнографический снимок. Красивая блондинка в красной кожаной курточке с отверстиями, из которых торчали упругие заманчивые груди, стояла на четвереньках задом к мужчине, который вводил в неё огромный член. Сердце Стерхова учащённо забилось, он стал возбуждаться. Эту картинку Лиза подержала чуть дольше. Далее следовали какие-то натюрморты, белый медведь на льдине, городской пейзаж.
И вдруг, как будто полоснули Рустама по нервам. Елизавета Глебовна подняла перед ним отвратительную фотографию. В луже крови лежал мужчина с развороченным лицом. Как можно нанести такую травму? Из пушки что ли по нему выстрелили? Нижней челюсти не было вообще. Оголённые и окровавленные верхние зубы, а верхняя губа висит почти оторванная на кусочке кожи. Стерхова передёрнуло. Эту фотографию Лиза также задержала. Глядя на неё, Рустам напрягся. Напряжение ещё какое-то время оставалось в нём после того, как фотография сменилась. Далее следовал ряд спокойных снимков. Потом опять порнографическая блондинка.
Елизавета Глебовна меняла фотографии, которых всего оказалось штук пятнадцать, и периодически показывала то блондинку, то мужика без лица. Порнографию Рустаму хотелось увидеть вновь и вновь и рассмотреть детали, тем более, что в какой-то момент Лиза стала показывать другой снимок: тех же людей, но в несколько ином ракурсе. Потом третий. Кровавая же фотография вызывала у него отторжение, и смотреть на неё не было никакого желания.
Эксперимент длился довольно долго, минут сорок, так что Рустам успел хорошо изучить и запомнить все изображения. Елизавета Глебовна меняла время просмотра снимков и продолжительность пауз между ними. Наконец сеанс закончился. Павел Петрович включил свет и снял с Рустама датчики. Стерхов оделся.
— Проходи сюда, – позвала его Елизавета Глебовна, выглянув из-за двери.
Рустам прошёл в соседнюю комнату и увидел, что там за столом сидит профессор Прокудин. Он углубился в изучение графиков, нарисованных на широкой ленте бумаги самописцами. Бумаги был изрисован целый рулон, и профессор потихоньку его разматывал, делая на полях пометки карандашом.
— Здравствуйте, Илья Ильич, – произнёс Стерхов.
Прокудин как будто не слышал его, поглощённый анализом результатов эксперимента.
— А, Рустам, привет, – наконец ответил он секунд через десять, когда со Стерховым заговорила Елизавета Глебовна. – Понравилась девочка?
Рустам сперва не понял, какая девочка, а поняв, сконфузился.
— Вижу, понравилась, – сказал Илья Ильич, с улыбкой глядя в графики. — Садись.
Стерхов сел.
— Хорошо запомнил картинки?
— Да вроде хорошо.
— Сейчас Лиза поработает с тобой, выяснит, насколько хорошо, а потом… Да она всё расскажет.
ЁЁЁЁ
Стерхов ехал домой. Только выйдя из здания НИИ, он почувствовал, как устал. Хотя, вроде, ничего тяжёлого ему делать не пришлось. Может потому, что встал очень рано? А ещё нужно позаниматься дипломом. При этой мысли настроение ухудшилось. Диплом начинал довлеть, а то, что Рустам до сих пор всерьёз не взялся за него, тревожило всё больше. «Всё-таки, работа дворника уже начинает мешать, – подумал он. — Доработаю до Нового года и брошу».
Сегодняшние эксперименты понравились Рустаму. Особенно после того, как Елизавета Глебовна пояснила их суть. Оказывается, так же, как в случае с нулём и единицей, он угадывал, какую картинку ему покажут в следующий момент. Только теперь ему заранее такую задачу не поставили, а о результатах судили по реакции его организма. Те две фотографии вызывали резкую реакцию, что фиксировалось приборами. А потом, через какое-то время, эта реакция стала появляться ещё до того, как Лиза показывала одну из волнующих фотографий. И это приборы тоже фиксировали. Как же они называются? Один кардиограф, а другой эцефалограф, что ли? Надо будет следующий раз расспросить поподробнее. Получается, что он предчувствовал, когда ему эти снимки покажут. И чем дальше, тем чаще. Вот это да! Интересно в себе такие возможности открывать.
В конце Елизавета Глебовна сформулировала Рустаму домашнее задание. В следующий раз ему покажут из пятнадцати сегодняшних фотографий три. Какие, заранее назначено. Он же должен подумать и постараться догадаться, вернее, определить, что это будут за снимки. Для этого его просили их изучить и запомнить в деталях, чтобы он мог их мысленно представлять.
И ещё, Илья Ильич сказал, что скоро с Рустамом будет работать гипнотизёр. Вот это здорово. Давно уже Стерхов хотел побывать в состоянии гипноза. Дважды ходил на выступления гипнотизёров и дважды поднимался на сцену в числе добровольцев. Но оба раза, проделав над ним какие-то пассы, его отправляли обратно в зал в совершенно в ясном рассудке. Не подошёл.
ЁЁЁЁ
Рустам сидел на стуле в пятой лаборатории в НИИ Мозга. Всё в той же комнате, которую он про себя стал называть бункером. Гипнотизёр стоял перед ним и готовился к сеансу. Им оказался никто иной, как Николай Иосифович Яндола. Тот самый Николай Иосифович, с которым Рустам познакомился в поезде, играл в «пха», с которого всё и началось. На этот раз, кроме энцефалографа (Стерхов выяснил, как называется прибор и что он регистрирует) к нему хотели присоединить ещё какой-то прибор, который в последний момент притащил Чая. Но Яндола сказал, что рано ещё увешивать реципиента. Неизвестно, как пойдёт.
Собственно, процедура подготовки заключалась у Николая Иосифовича в том, что он снял пиджак, повесил его на спинку стула и энергично размял руки. Стерхов волновался. Прокудин, Чая и Елизавета Глебовна ждали, расположившись полукругом сбоку от Рустама. Яндола начал.
— Выпрями спину, руки положи на колени, закрой глаза, – приказал он Рустаму и провёл рукой по его глазам. – Слушай меня. Сейчас твоя рука начнёт самопроизвольно всплывать вверх.
Ничего не происходило.
— Ты представляешь себе это. Ты видишь это. Итак, рука всплывает, – настаивал Яндола.
Стерхов, сидя с закрытыми глазами, изо всех сил представлял, как его рука парит в воздухе, и в то же время чувствовал, что она совершенно спокойно лежит на колене.
— Рука всплывает, – более спокойным тоном произнёс Николай Иосифович.
Рустам мысленно сосредоточился на руке, которая тут же налилась тяжестью и прижалась к колену. Стерхов подумал, не поднять ли руку специально, чтобы не ставить в неловкое положение Николая Иосифовича. Он открыл глаза, чтобы оценить обстановку. Яндола задумчиво глядел на него. Чая, Прокудин и Елизавета Глебовна тоже о чём-то размышляли.
— Так, вставай, – произнёс наконец Николай Иосифович.
Рустам встал.
— Руки по швам, ноги вместе.
Рустам повиновался. Яндола встал перед ним, отставив назад правую ногу, и положил пальцы на его виски.
— Безотрывно, не мигая, смотри в мой левый глаз, – приказал он и в свою очередь вперился взглядом в рустамову переносицу. – Сейчас я медленно отведу руки, и тебя потянет за ними. Не бойся, не сопротивляйся. Падай. Я тебя удержу. Ясно? Итак, я отвожу руки.
Николай Иосифович стал легонько тянуть Рустама за виски. Стерхов понял, что должен податься вперёд, но никакого тяготения в теле не возникало, и он стоял неподвижно. За доли секунды оценив этот факт, Яндола сильнее сжал его виски и насильно заставил сделать шаг вперёд.
— Очень хорошо, – похвалил он. – Внушаемость нормальная. Всё получится.
Рустам взглянул на присутствующих и понял, что не очень-то они в это верят.
— Но мне с пациентом нужно поработать, – заявил гипнотизёр.
Илья Ильич, Чая и Елизавета Глебовна молча вышли из комнаты, а Николай Иосифович возился с Рустамом ещё почти час. К концу сеанса он порядком устал. Стерхов тоже утомился, но никакого гипноза так и не почувствовал. Напоследок Яндола сказал, что проведёт ещё несколько сеансов.
ЁЁЁЁ
Илья Ильич в последние дни находился в возбуждённом состоянии. Дело в том, что Рустам Стерхов — молодой человек, который недавно был вовлечён в плановую программу лаборатории, возглавляемой профессором, давал поразительные результаты. Уровень показателей по всем тестам программы №1, программы исследования мозговых центров интуиции, зашкаливал. Процент случаев, когда испытуемый угадывал или предчувствовал события, переваливал за девяносто. Однако энцефалограф давал картину работы мозга Рустама совершенно иную, чем ожидал Илья Ильич. Во-первых, у него почти совершенно не работал эпифиз. На основании предыдущих исследований Прокудин почти уверовал, что именно этот орган ответственен за интуицию и предвидение. Со Стерховым это не подтверждалось. Зато другие отделы мозга, особенно первичного, проявляли повышенную активность. Во-вторых, у Рустама фиксировались альфа-волны гораздо более сильные, чем у других испытуемых в состоянии бодрствования.
Илья Ильич чувствовал, что программа №1 устарела. Да, с её помощью они убедились в возможности некоторых людей предугадывать события будущего. Но что это за события? Орёл – решка, несколько картинок, пылящихся в столе. Чая настаивал: пора выуживать из мозга испытуемого что-нибудь посущественнее. Если оно, конечно, там есть. Сам Стерхов хоть и рассказывал, что его время от времени посещают некие видения, никак раньше не связывал их с предвидением, никакой информацией о будущем не обладал, и как её получить, не знал. Но Илья Ильич чувствовал, что Рустам потенциально на это способен. Да и проведённые тесты это ясно показывали. «Нужно потрясти его как следует», — напирал Чая. Прокудин не возражал. Вместе они думали, как это сделать.
— Конечно, он сырой материал, не то, что Феликс, – жалел Илья Ильич.
— Да, Феликс… — подтверждал Чая.
— Почему же, всё-таки, он так неожиданно исчез? – в который раз задавался вопросом Прокудин.
— Бес его знает, этого монстра! – восклицал Аркадий Борисович. – Я его как ни искал, как ни передавал сообщения через людей, так он и не объявился.
Феликс, о котором так сокрушались учёные, был тем самым ясновидцем, на которого Чая вышел через кагэбэшного деда. Аркадий Борисович привёл его к Прокудину, и тот произвёл на Илью Ильича сильнейшее впечатление. Немногословный, не улыбающийся, с длинными чёрными волосами, довольно неопрятными, он сразу, только поздоровавшись, взял разговор в свои руки. Во-первых, заявил, что он инкогнито, и свои истинные имя и фамилию, а также адрес не назовёт во избежании докучливости со стороны кого бы то ни было. Во-вторых, сказал, что готов, дабы отсечь вопросы и сомнения, сразу продемонстрировать свои возможности.
— Будьте любезны, — поддавшись напору, согласился Прокудин.
— Что ж, лучше всего будет, если я назову некоторые события из вашей жизни, о которых наверняка не известно ни вашему начальству, ни коллегам, никому другому, от кого я бы мог эту информацию почерпнуть. Так?
— Логично.
— Готовы на это? Не беспокойтесь, я озвучу только самые безобидные факты.
— Ну что ж, я готов, – не без колебаний произнёс Илья Ильич.
И тогда Феликс без подготовки заглянул в глаза Прокудину своим страшным взглядом, от которого у профессора закружилась голова, и произнёс:
— Ваши дед и бабка по отцу из раскулаченных крестьян. Семья из под Курска бежала от репрессий в Москву. Родители познакомились на строительстве авиационного завода в Химках. В тридцать шестом году Ваш отец был репрессирован и умер в лагере в Караганде. За день до его ареста вы ходили всей семьёй в зоопарк, и этот день – почти всё, что Вы помните о совместной жизни с отцом, поскольку было Вам тогда три года. В день женитьбы Вы серьёзно опасались, что невеста сбежит в последний момент со своей первой любовью — вашим одноклассником Геннадием Речкиным. У Вашей первой дочери был врождённый порок сердца, из-за чего …
— Хватит, – произнёс Илья Ильич.
— Извините, что напомнил Вам такие болезненные моменты, просто они наиболее ярко записаны в Вашей… В общем, их легче всего разглядеть.
— Хорошо, – взял себя в руки Прокудин. – А что Вы скажете про моё будущее? Это было бы гораздо интереснее.
— Про будущее? – Феликс не усмехнулся, нет. Похоже, мышцы лица, ответственные за улыбку, были у него атрофированы. Но в глазах проскользнула усмешка. – Завтра Вы будете есть рассольник.
— Не люблю рассольник, – поморщился Илья Ильич.
— И тем не менее.
— А ещё что-нибудь скажете?
— Я бы мог многое сказать, но видите ли, Илья Ильич, передача человеку информации о его будущем негативно сказывается на его жизни, но не препятствует свершению этого будущего. Поэтому, я не буду этого делать, чтобы оградить вас от лишних переживаний.
— Что ж, Вы действительно рассказали о том, о чём вряд ли могли знать… заранее. Во всяком случае, я не припомню, чтобы кому-то рассказывал про жену. – признался Илья Ильич, — Правда, рассольник…
— Давайте доживём до завтрашнего дня…
Этот разговор потребовал от Прокудина немалого напряжения и врезался в его память в мельчайших подробностях.
На следующий день, зайдя в институтскую столовую и заглянув в меню, Илья Ильич из первых блюд обнаружил там щи, суп харчо и рассольник. Он заказал щи.
— Щи кончилися, – сообщила раздатчица.
— Тогда харчо дайте.
— Харчо тоже. Рассольник остался. Налить?
— Нет, не надо.
Илья Ильич ухмыльнулся, взял второе, компот и, присев за свободный столик, пообедал. «Предсказание могло бы сбыться, ели б я не был предупреждён». – подумал он, и от этого ему сделалось не по себе. «Неужели этот человек вот так запросто может про всех всё знать? – подумал профессор. — Неужели всё предопределено, даже этот несчастный рассольник? Хотя, я же его не съел. А Феликс сказал, что информация о будущем не препятствует его свершению. Ошибся. Не такой уж он, значит, прорицатель».
Вернувшись в тот день с работы, Прокудин обнаружил дома тёщу, приехавшую неожиданно погостить из Тулы. Надо сказать, что тёщу свою Илья Ильич любил (иногда бывает). Совершенно безотказная, весёлая, добрая женщина, она помогала своей дочери, внучкам, да и ему — своему зятю — чем только могла. Забирала девочек на лето, в трудные времена помогала деньгами. А главное, выходила Алёнку — старшую дочь Прокудина — после сложнейшей операции на сердце. Тогда тёща бросила работу в Тульской Областной больнице, где возглавляла отделение физиотерапии, и примчалась в Москву на три месяца. Без неё бы им девочку выходить не удалось. Этого Илья Ильич никогда не забывал и от всей души был ей благодарен.
Вот и в тот день, приехав в гости, тёща навела в квартире порядок, что Прокудин заметил как только вошёл. На мебели — ни пылинки, зеркала сверкали чистотой. Из кухни доносился запах свежеприготовленного ужина. Увидев Илью Ильича, женщина расплылась в улыбке и сразу посадила его ужинать, расспрашивая про житьё-бытьё. На столе образовалась дымящаяся тарелка вкусно пахнущего супа. Увлечённый разговором, Прокудин уже съел пару ложек, когда понял, что это рассольник. Отказываться было неудобно: не хотелось обижать пожилую женщину. «Зараза Феликс», — подумал Илья Ильич, и принялся поедать рассольник, который оказался, в отличии от столовского, довольно вкусным.
Так профессор уверовал в способности Феликса окончательно, а заодно — в существование предсказателей. Так началась работа, которая, в прочем, продлилась недолго, оставив массу вопросов.
Почему Феликс согласился на просьбу Чая участвовать в исследованиях, он говорить отказался, намекнув лишь, что у него для этого есть свои, достаточно серьёзные причины. Никакого материального вознаграждения не потребовал. Сказал, что будет подопытным до тех пор, пока сам этого захочет. И поставил ещё одно условие: суть, а также результаты исследований должны каждый раз ему тщательно разъясняться. Если он заподозрит, что от него что-то скрывают, или не договаривают, мгновенно прекратит своё участие в программе. Такие же условия, но в более мягкой форме, поставил позже и этот молодой человек — Стерхов Рустам. Именно потому, что был уже опыт работы с Феликсом, Чая и Прокудин так легко согласились на требования Рустама, чувствуя, что и в этом случае сопротивляться бесполезно. Правда со Стерховым Прокудин обставил все договорами и расписками.
Совместно с коллегами из «Лаборатории восстановления функций сенсорных систем» Илья Ильич разработал методику, с помощью которой теоретически можно было выявить участки мозга, ответственные за интуицию. Теоретически. Но чтобы проверить методику на практике, нужно было сравнить данные работы мозга у обычных людей и у людей с повышенной интуицией, а ещё лучше – с даром предвидения. Беда в том, что таких людей в распоряжении Ильи Ильича не было. Выявились два-три человека, которые показывали результаты выше среднего, но не настолько, чтобы возлагать на них серьёзные надежды. Разность уровней не была достаточной. Прокудин долго блуждал в темноте.
Выручил Чая, который появился в самый нужный момент со своим Феликсом. И когда Илья Ильич со своими лаборантами сняли у Феликса энцефалограмму в процессе работы с их тестами, сразу обнаружили нечто новенькое. То есть, совсем новое. Обнаружилась область, которая молчала у других людей. И эта область … эпифиз. Проверяли, перепроверяли. Пригляделись более тщательно к энцефалограммам тех редких испытуемых, которые научились монету угадывать на семьдесят процентов. И действительно, он и у них слегка трепетал. Итак, эпифиз!? Илья Ильич освежил свои знания по этой части головного мозга.
Однако после трёх посещений НИИ Феликс пропал, чем едва не довёл Прокудина до нервного расстройства: настолько большие надежды возлагал на него профессор. Но Илья Ильич взял себя в руки. Вместе с Чая они активно занялись поисками других предсказателей. И тут подвернулся Стерхов. Он чудесным образом сам обратился к Яндоле, который был в курсе работ Прокудина. В каком-то плане Рустам был даже лучше Феликса. Ранее он своих способностей не осознавал, но в процессе тренировок по методике лаборатории его возможности росли на глазах. Менялись и объективные данные, получаемые с приборов. Была возможность отследить процесс в динамике. Но оставалась и масса вопросов.
Необходимо было двигаться дальше: расширять исследования, перепроверять данные. У Прокудина была уже готова новая программа. Не хватало только аппаратуры. Большие надежды Илья Ильич возлагал на ЯМР томограф, первый в стране, установка которого планировалась в институте в четвёртом квартале. По описаниям этого оборудования, полученным от западных коллег, оно давало невероятные возможности. Но, как всегда, поставка задерживалась. Не хватало финансирования – инвалютных рублей.
На этом фоне Илья Ильич решил пока поработать с Рустамом в бессознательных состояниях: под гипнозом и во сне. Гипнотизёр у них в Институте был, и неплохой – тот же Яндола, заведующий психиатрическим отделением, друг Ильи Ильича. И он согласился Прокудину помочь. Однако они тут же столкнулись с проблемой. После нескольких сеансов, проведённых со Стерховым, Яндола заявил, что Рустам совершенно не поддаётся гипнозу. Как Николай Иосифович ни старался, ничего у него не получилось.
— Похоже, он сам обладает гипнотическими способностями, причём, достаточно сильными, – объявил Яндола – Но я ему об этом говорить не стал, дабы не усложнять тебе работу.
Что было делать? Пришлось всерьёз заняться работой с испытуемым во сне. Гипнозу не поддаётся, но ведь спит же он. Исследованиями сновидных состояний лаборатория Прокудина начинала заниматься три года назад. И эта программа сулила массу интересных открытий. Однако тогда работы приостановили в связи с появлением более насущных задач. Но методики остались. Правда аппаратуру изготовить не успели. И тут очень помог Чая. По своим каналам в МГУ он быстро договорился с умельцами, и те, на условиях, что получат деньги на руки, изготовили необходимую аппаратуру в течении каких-то трёх недель. Пришлось, правда, поконфликтовать с директором института по поводу дополнительного финансирования, но вопрос уладился.
ЁЁЁЁ
Однажды Марина принесла газету «Вечерняя Москва», где на последней странице было маленькое объявление о том, что в кинотеатре «Варшава» 15 декабря пройдёт концерт польских исполнителей. Те, кто приобретут билеты, кроме концерта в ближайшее воскресенье смогут сходить по ним на распродажу промышленных товаров (читай — дефицитных шмоток), которая будет проходить в магазине «Варшава». К этому времени в стране наступил тотальный дефицит всего. А Рустаму нужно было что-то приобрести Марине в подарок к Новому году. Конечно взяли билеты и пошли. Тем более, что кинотеатр «Варшава» недалеко совсем от МАИ.
Сам концерт был так себе, ушли с середины. А вот распродажа оказалась шикарной: костюмы, мужские и женские, красивые платья, сумки, дефицитнейшие белые мужские трусы, косметика. У Марины глаза разбежались. А денег мало. Тут Рустам её обрадовал: выбирай, делаю новогодний подарок. Марина выбрала элегантный костюм, Стерхов оплатил. Потом набрала по мелочам косметики, ещё чего-то и умчалась в институт. У неё в тот день была защита курсового. А Рустам продолжил бродить по магазину. Купил две пары брюк — себе и отцу — рубашку, футболку, матери красивую сумочку. И тут обратил внимание, что с улицы, из-за стеклянных витрин, тоскливыми глазами смотрят в магазин какие-то люди. И делают какие-то знаки. Присмотревшись, Рустам понял, что это те бедолаги, у кого нет входных билетов. Они подзывали счастливчиков, оказавшихся внутри, и договаривались с ними через стекло, чтобы им вынесли из магазина вещи, естественно, с переплатой.
Смекнув, что тут можно заработать, Стерхов подошёл к запасной стеклянной двери, закрытой наглухо. За стеклом толпились, в основном, смуглые представители Кавказа и цыгане. Тут же у него завязался разговор с семьёй азербайджанцев, затараторивших на разные голоса, кому что надо. Они тыкали пальцами в направлении разных отделов и описывали нужные им вещи. Стерхов ходил в отделы, запоминал и сообщал цены. Договаривались о переплате. Хорошо, что Рустам взял с собой много денег. Потратив их, он на выходе своё вернул и заработал почти сорок процентов. Окупил всё, что приобрёл для себя. Если бы он в тот момент задумался, какие барыши могут приносить спекуляции, может и стал бы в будущем богатым человеком. Но нет, радовался одному такому случаю, а по поводу дальнейшей своей судьбы в голове сидел дурацкий стандартный советский план.
ЁЁЁЁ
— Ты что, так и не ложился? – изумилась Марина, оторвав голову от подушки.
— Спи, лапочка, – Стерхов чмокнул её в помятую щёку. – Тебе ещё час спать.
Девушка уронила голову и тут же уснула. Утренний сон самый сладкий.
Рустам собирался на работу. Всю ночь он просидел за столом, выполняя дипломные чертежи. Это был единственный способ не заснуть. Об этом его попросил Прокудин. Сегодня должен состояться очередной эксперимент, весьма интригующий. Проведёт его сам Илья Ильич. Рустама будут исследовать во сне. Он должен уснуть в лаборатории. Для верности потребовалось не спать всю ночь. Это было сложно. Засиживаться за конспектами до двух – трёх часов Стерхову приходилось часто, особенно во время сессии. Но после трёх никакая учёба в голову уже не лезет. Вот и на этот раз в половине четвёртого Рустам задремал, стукнувшись лбом о стол. Встал, умылся холодной водой. В половине пятого вышел на улицу в туалет, чтобы освежиться. Но всё же выстоял, не уснул. И, между прочим, сделал кое-что из диплома.
На работу решил выйти пораньше, не завтракая. В электричке всё же засопел и чуть не проехал свою платформу.
Отработав, в студгородке обедать не стал, а поехал в НИИ мозга. Таковы были рекомендации Прокудина. Там в столовой плотно поел и прошёл в лабораторию. Его уже ждали Илья Ильич, Чая, Елизавета Глебовна и Павел Петрович.
— Не спал? – был первый вопрос Прокудина.
— Нет.
— Хорошо.
— Поел.
— Да.
— Отлично. Ну что ж, ложись.
На этот раз вместо стула ему была приготовлена кушетка. Она была застелена одеялом, в изголовье лежала подушка в белой наволочке с чёрной прямоугольной печатью «НИИ Мозга». Стерхов лёг. И почти сразу почувствовал, как накатывает сон.
— Ты погоди засыпать, – остановил его Илья Ильич. – Одень-ка вот это.
Прокудин вместе в Чая надели Рустаму на голову всё ту же резиновую шапочку от энцефалографа, на неё пластмассовый обруч, с которого вниз, вдоль переносицы свисала металлическая пластина, увешанная датчиками. Чая прижал пластину к носу Рустама дополнительной резинкой, завязав её на затылке. Один датчик оказался у Рустама над переносицей, два других — в уголках глаз и ещё два, размещаясь на проволочках, отходящих от пластинки, — у ноздрей. От всего устройства отходил через макушку кабель, который подсоединялся к осциллографу, стоящему рядом с кушеткой на тумбочке. Второй кабель уходил в соседнюю комнату.
Это устройство Стерхов уже примерял пару раз в присутствии какого-то незнакомого мужчины, который, видимо, его изготавливал. Он делал замеры. Тогда оно не очень Рустаму подходило. Сейчас же сидело идеально, видимо подогнали.
— Так, хорошо, – констатировал Прокудин, когда всё было готово. – Теперь устраивайся поудобнее. Послушай вводную. Сейчас ты постараешься заснуть. Я по осциллографу буду следить за твоим состоянием. Как только ты начнёшь видеть сон, я стану с тобой разговаривать. Постарайся, не просыпаясь, установить со мной контакт. Будь одновременно во сне и разговаривай со мной. Я буду задавать вопросы, ты отвечай. Повторяю: постарайся не просыпаться. Если удастся, оставаясь во сне, слышать меня, постарайся сказать, что там происходит. Если это не удастся, постарайся отвечать на мои вопросы односложно: да или нет. Ясна задача?
— Ясна.
— Сможешь?
— Со мной такое в детстве иногда бывало, когда я во сне осознавал, что это сон.
— И что было?
— Пробовал делать, что хочу.
— И чем заканчивалось?
— Или ситуация во сне менялась, или просыпался.
— А что ты пытался делать во сне?
Рустам осёкся. Он вспомнил время, когда, действительно, иной раз ночью приходило осознание нереальности событий, а за этим следовала догадка, что он во сне. Это был период полового созревания с его гипервозбудимостью, навязчивыми мыслями о женщинах и ночными поллюциями. И сны, в основном, были о сексе, вернее о постоянном стремлении к нему. Когда он понимал, что спит, что всё происходящее – неправда, и любой поступок останется без наказания, давал волю желаниям, постоянно томившимся в паху. Лез под юбку директору школы, срывал трусы с одноклассниц, обнимал на улице незнакомую женщину. Никто не сопротивлялся, но в последний момент происходило что-то не то. Или женщина превращалась в собаку, или его член вдруг становился змеёй и уползал куда-то, скрываясь в туманном пространстве сна. Видимо, мозг, не имея опыта секса, не мог смоделировать его.
Тем временем Елизавета Глебовна выключила в комнате свет, — осталась гореть только настольная лампа на тумбочке, — и включила магнитофон, из которого полилась тихая расслабляющая музыка.
— Что молчишь? – прервал Прокудин размышления Рустама. – Спишь уже?
— Всякое делал, – уклончиво ответил Стерхов. – А спать, действительно, хочется.
— Тогда начинаем.
Все, кроме Прокудина, вышли из комнаты, закрыв за собой дверь. Илья Ильич остался сидеть на стуле рядом с кушеткой. Он сосредоточился на экране осциллографа и на Стерхова не смотрел. Рустам отключился.
Зелёная арка, красный силуэт.
— Здравствуй.
— Здравствуй.
— Давно не виделись.
— Я не могу понять, как давно. Не могу вспомнить.
— Да это и не важно. Что новенького?
— Как-то странно чувствую себя последнее время. Я будто раздваиваюсь.
— Видишь себя шаманом?
— Да, откуда ты знаешь?
— Я знаю всё про тебя.
— Послушай, я давно хотел спросить. Кто …?
— Постой. У тебя есть вопрос, который сейчас волнует тебя больше, не так ли?
— Да. Что было дальше?
— Медленно, но неуклонно ты начинаешь кое-что… не понимать, нет, пока ещё только чувствовать. Радует меня это? Не знаю. Но я этого добивался. Возможно, пришло время рассказать тебе всё до конца. Не знаю. А, впрочем, слушай.
Илья Ильич внимательно следил за экраном осциллографа. Когда у спящего Рустама начались характерные для сновидения движения век и глаз, фотодатчики зафиксировали их, и на экране возникли остроконечные пики сомнограммы. Прокудин переключил фильтры устройства сопряжения и изучил низкочастотную составляющую сигнала, которая также показывала, что сон Рустама перешёл в быструю фазу. Тогда профессор приступил к главному.
— Рустам. Ты меня слышишь? Рустам. Ответь, ты меня слышишь? – сказал он как можно более тихим голосом.
Стерхов не реагировал.
— Рустам, – Профессор добавил громкости, – слышишь ты меня? Если слышишь, то кивни головой.
Рустам оставался неподвижен. Дыхание его было спокойным и размеренным.
— Рустам, это Илья Ильич. Вызываю тебя. Ты слышишь? – сказал Прокудин ещё чуть более громким голосом и в взглянул на экран осциллографа.
В этот момент Стерхов сделал едва заметное движение головой и губы его пошевелились.
ЁЁЁЁ
Однако через какое-то время появилась проблема посерьёзней. Дело в том, что общение майронов, а также получение ими информации об окружающем мире, происходит с использованием явления, которое человечество ещё не открыло, поскольку на Земле оно проявляется в крайне слабом виде. Это нечто среднее между полем и состоянием пространства. На Майро это явление проявляемся из-за более высокой гравитации, искривляющей пространство, а также из-за её атмосферы, где водород и гелий под высоким давлением, в жёстком излучении, исходящем от планеты, находятся в вырожденном состоянии (электроны вещества оторваны от протонов), и проявляют свойства металлов. Для простоты назовём это явление пространственным полем. Так вот, всё общение майронов строится посредством этого поля. В отсутствии его они становятся немыми и глухими. А слепы они от рождения, поскольку свет звезды Лаланды почти не достигает Майро. Более того, поле играет значительную роль в процессе воспроизводства этих существ, и при его отсутствии их размножение невозможно.
Конечно, на корабле майронов были искусственные источники пространственного поля. И высадившись на Земле, они первым делом стали создавать такие источники здесь. Преодолев огромные технические трудности, связанные, прежде всего с недостаточной гравитацией Земли, они всё же добились своего, и два их острова были покрыты пространственным полем, в котором они смогли сносно существовать и общаться друг с другом, а также посылать команды модифицированным людям.
Однако скоро проявилось действие поля на людей, чей мозг остался нетронутым майронами. Не будучи ранее склонными к необоснованной агрессии, земляне менялись на глазах. Сперва между ними участились мелкие конфликты. Затем внутри ранее цельных общин стали появляться отдельные группы, враждующие между собой. Скоро дело дошло до столкновений, в результате которых появились убитые. Посланные вождям и жрецам команды прекратить волнения, привели к тому, что агрессия масс перекинулась на них, и многие были уничтожены.
Люди стали быстро совершенствовать орудия убийства. На обоих островах ситуация развивалась примерно одинаково. И в Тихом океане и в Атлантическом разгорелись кровопролитные войны. В страхе перед уничтожением, тысячи людей покидали острова на имевшихся у них утлых судёнышках, совсем не предназначенных для морских путешествий. Мореплавания тогда ещё не существовало, майроны специально тормозили его развитие, чтобы созданные ими искусственные цивилизации не вышли за пределы островов, и не был нарушен естественный ход эволюции землян. Поразительно, но многие из ушедших в море достигли континентов. Их потомки стали расселяться по планете. Правда, в отсутствии своих модифицированных предводителей, ни один из которых, конечно же, не покинул острова, переселенцы быстро деградировали, утратив основную часть знаний.
Когда майроны поняли причины такого резкого изменения поведения людей, они сняли поле над большей частью островов. Для того, чтобы общаться на расстоянии, им пришлось создать технику, преобразующую сигналы пространственного поля в электромагнитные волны. Однако было поздно. Поле успело оказать настолько сильное воздействие на землян, что у них произошли генетические изменения. Уровень агрессии снизился, но не до исходного состояния. Новые поколения рождались уже не такими кроткими и послушными. Теперь майронам приходилось затрачивать массу усилий, чтобы гасить начинающиеся войны и беспорядки. Они были вынуждены даже уничтожать возмутителей спокойствия, причём иногда в больших количествах, чтобы сохранить порядок.
К этому времени майроны уже поняли, что совершили ошибку, вмешавшись в естественное развитие жизни на Земле. Так получилось, что пришельцы заселили свои острова представителями одного из двух разумных земных видов, который показался им более продвинутым на пути эволюции. Другой же вид продолжал спокойно жить, обойдённый вниманием инопланетян. Сейчас его называют неандертальцами. Когда же потомки беженцев, облучённых пространственным полем и мигрировавших с островов, стали расселяться по континентам и смешиваться с жившими там людьми, неандертальцам не поздоровилось. До этого сосуществовавшие достаточно мирно со своими братьями по разуму, люди вдруг повсеместно стали охотиться на них. За какую-то пару тысяч лет бедных неандертальцев буквально сожрали. Видевшие это майроны ничего не смогли сделать. Ситуация всё больше выходила из под их контроля.
ЁЁЁЁ
Тридцатого декабря Стерхов зашёл в общежитие поздравить друзей с Новым годом. На следующий день они с Мариной должны были уехать отмечать праздник в Дубну. Левчук пригласил. В триста двадцать третьей висела напряжённая тишина. Крутов и Зимородок готовились к экзаменам. Стол был завален учебниками, конспектами, грязной посудой и остатками продуктов питания. Книги с тетрадками громоздились также и на кроватях. Гай был на экзамене, сдавал вышмат. Козлов — на работе. После очередного провала на летней сессии он опять загремел в подсос, сантехником в студенческом городке. Серёга с Артуром набросились на Рустама, используя его приход как уважительную причину оторваться от осточертевших формул, и стали делиться трудностями жития. Стерхов смотрел на них как на детей. Потом остановил поток жалоб фразой:
— Радуйтесь, что вам всего лишь сессию сдавать. И доходчиво изложил ужасы диплома, который уже взял Рустама в железные тиски цейтнота. Тут в комнату ввалился Подольян.
— Ну как, Гай? – вяло поинтересовался со своего койко-места Крутов.
— Четыре.
— Доволен?
— Ещё как, – улыбнулся Гай, протягивая руку Стерхову, чтобы поздороваться.
Рустам сжал маленькую ладонь и открыл рот, чтобы поздравить Подольяна со сдачей экзамена по одному из самых сложных предметов. Тут у него перехватило дыхание. В глазах потемнело.
«Соня, Сонечка! Мама!»
Неузнаваемое лицо Гая, в глазах безумие и слёзы. И …. кровь? Много крови. Переломанные вещи.
— Что с тобой? – Гай пристально смотрел на Рустама, держа его за руку.
На лице его лежал отпечаток усталости и … тревога, а не радость от успешно сданного экзамена. У Стерхова подкашивались ноги и кружилась голова.
— Да нет, ничего, – ответил он, беря себя в руки. – Поздравляю.
— Спасибо, и тебя тоже.
— А меня с чем?
— С наступающим.
— А, да, – Рустам забыл уже, зачем пришёл. – Парни, всех с наступающим Новым Годом. Чтоб всё сбылось.
— Да, Руст. И тебя тоже, – откликнулся Серёга. – Ты где отмечаешь? В Опале у себя?
— Нет. Нас с Мариной Левчук в гости пригласил.
— Надо же, как это он сподобился?
— Он, по-моему, опять с Татьяной. И хочет ей показать, что я с Мариной. Мне так кажется.
— А Марина твоя про Таньку знает? – поинтересовался Зимородок.
— Нет.
— Рискуешь. Может получиться конфуз.
— Ну и пусть, – Стерхов махнул рукой. – Хоть какое-то развлечение. Скандал… — он мечтательно закатил глаза. – Давно уже скандалов не было.
— Ну-ну, – с сомнением посмотрел на него Крутов.
— А вы где? Здесь?
— Да уж, здесь, – пожаловался Гай. – Я им предлагал. Так они по бабам своим. А мне теперь некуда деваться одному.
— А у нас в ДК новогодняя ночь организуется. Со столом, с развлечениями. Мотнись туда.
— Да уж, там двадцатник. Да и что там делать одному?
— Зачем одному, девочек снимешь.
Гай отмахнулся.
— Ладно, корни, я двинул. Диплом зовёт.
Стерхов попрощался с друзьями и вышел. Но вместо того, чтобы отправиться в Опалиху, он зашёл в свою комнату и прилёг на кровать. Его всё ещё трясло после только что случившегося видения.
— Гай, Гай. Что же будет?
ЁЁЁЁ
Новый год! Какой ещё праздник может сравниться с ним по радостным ожиданиям? Разве восьмое марта, когда одна половина населения судорожно-нервно мечется в поисках подарков для другой? Разве седьмое ноября? И у ж никак не 23 февраля, непонятно на каком месте возникший и незаслуженно мутировавший в праздник всех мужчин. Что была бы зима без Нового года? Длинное, тоскливое время, завышенная плата за весну. Новый Год органично разбивает зиму на две части, облегчая нам переносить её стужу и холод, и длинные стылые ночи. Дожили до Нового Года, а там всего два месяца до весны.
У студентов Новый Год неудачно совпадает с зимней сессией. В порядке вещей экзамен 31 декабря. Но бывает и 1 января. Это когда никакие преподаватели встречаются с никакими студентами, и что-то должны друг другу говорить. Хорошо москвичам. У них всеми приготовлениями к празднику занимаются родители, бабушки, сёстры. А чадо в связи с сессией ограждено. Иногородним сложнее. Им надо и к экзаменам готовиться, и по магазинам бегать, и на кухнях у раздолбанных плит стоять. Ведь хочется, как люди.
Но в этот раз Левчук удачно подвернулся со своим предложением. И Марина, хотя и не очень хотела ехать в незнакомую компанию, подумав, согласилась. У неё тридцать первого экзамен был. У Стерхова диплом, тоже каждая минута на счету. По любому, ничего не успели бы приготовить. А других вариантов, куда пойти, не было.
Вышли из общежития в два часа. Шёл лёгкий пушистый снежок, как раз к Новому году. Электрички в Дубну отбывают с Савёловского вокзала, до которого от МАИ ходят троллейбусы. Неторопливо шагали к троллейбусной остановке, обсуждая события последнего времени, предвкушая, как расслабятся через несколько часов, забыв на вечер о навязчивой учёбе. Когда до остановки оставалось метров пятьдесят, подъехал троллейбус нужного маршрута, и Левчук крикнув:
— Побежали! – большими скачками бросился к нему.
Рустам с Мариной — за ним, но с меньшей скоростью. Женька уже вскочил на подножку, когда Стерхов, поскользнувшись на присыпанном снегом катке, рухнул всем телом наземь. Марина только ахнула. Левчук тем временем углубился в троллейбус, чтобы освободить друзьям место для посадки. Не видел он, что произошло. Двери с гулким стуком закрылись, троллейбус тронулся. Марина с обидой смотрела ему вслед. Стерхов поднялся на ноги весь в снегу.
— Ничего страшного, сейчас он вернётся. Подождём здесь, – успокоила его Марина.
Стали ждать. Прошли два, три встречных троллейбуса, но Левчук из них не выходил.
— Нет, Марин, он, наверно, на следующей остановке вышел и там нас ждёт.
Сели в троллейбус, доехали до следующей остановки. Там Женьки не было.
— Едем дальше. Он, наверно, ждёт у вокзала, – предположил Стерхов, и они не стали выходить из троллейбуса.
Но на остановке около вокзала их тоже никто не ждал. Рустама стала охватывать паника. В голове сидело одно: потерять Левчука никак нельзя. Иначе, где же они будут отмечать Новый Год? Дома, в Опалихе ни одного продукта нет. А сейчас уже ничего и не купишь в магазине. Но не мог ведь Женька, бросив их, уехать один. Значит, где-то здесь. Может, на вокзал пошёл, к электричке? И они отправились на вокзал. Тут как раз объявили, что электричка на Дубну отходит через восемь минут. Нужно билеты быстрей взять, а то сейчас Женька объявится, надо будет бегом садиться. Стерхов метнулся к кассам, увлекая за собой Марину. Она что-то возражала, но Рустам не слушал. Какое-то нашло на него наваждение. Вытащив впопыхах деньги, он схватил два билета. Всё как во сне. Ну вот, теперь они могут ехать. Но куда? Где Женька?
Стерхов в панике бегал у входа на территорию вокзала. Левчука не было. Электричка вот-вот должна была отойти. Так он же, наверное, уже на платформе, там их ждёт. Ну конечно! Побежали к платформе. Но и там не было этого негодяя. До отправления оставалось не более минуты. Стерхов уже ничего не соображал. Билеты вынуждали ехать. Но как же … куда? Марина тоже была в растерянности, ничего не могла подсказать. Пришла спасительная мысль. Левчук, уже в электричке. Там его найдём. А в крайнем случае… Стерхов затянул Марину в вагон в последний момент. Двери захлопнулись у них за спиной. Битком набитая предновогодним людом электричка тронулась.
Обернувшись, Женька Марину с Рустамом в троллейбусе на обнаружил. Это его удивило. В сутолоке он не заметил, как они отстали. Вроде бы бежали сразу за ним. Что теперь делать? «Выйду на следующей остановке», — решил он. Вышел, постоял. В двух следующих троллейбусах отставшие не подъехали. «Наверное, ждут меня там», — решил Левчук и отправился назад. Но и на исходной остановке не было Стерхова и его подруги. Женька оказался в тупике. Что дальше делать? «Наверное, разминулись? Я поехал за ними, а они за мной». Самое умное в этой ситуации было ждать, не сходя с места. И он стал ждать.
Москву заваливало снегом. Скоро начнёт темнеть. Ох и рано темнеет в столице зимой, особенно когда небо затянуто дородными снеговыми тучами. Левчук стоял на остановке долго, поёживаясь и притоптывая ногами. Стал замерзать. «Куда же они провалились?» – думал, он начиная злиться. Когда дома уже ждал праздник, весёлое застолье, кайфа мёрзнуть на улице не было никакого.
Женька надеялся, что сегодняшний вечер станет долгожданным моментом возвращения к нему Татьяны. Не сразу она ответила согласием на его приглашение, только после того, как намекнул ей, что будет Стерхов. Однако утаил Женька, что Рустам не один явится. От задуманной интриги самому даже становилось страшно. Как поведёт себя Татьяна? Уйдёт ли сразу, или попытается отбить Рустама у его новой подруги? Но Левчук, в глубине души надеялся на другое: что Таня к нему вернётся. И ещё теплилась в нём надежда Стерхову отомстить, устроив такую небольшую подляну, сведя вместе двух его подруг. Не любитель он был подлян, но всё же, засела в душе обида на Рустама, хоть и оставались они хорошими друзьями. Придут ещё Дэн, Костик Понамарёв и Ваня Синявский, возможно тоже со своей подругой.
Но Стерхов опять всё портил. Куда они запропастились? Левчук взглянул на часы. Уже сорок минут он торчал на этой остановке. Электричку, конечно, пропустили. Следующая аж в семь часов. Была, правда, надежда, что в предновогодний день запустили дополнительные. Уехать что ли без них? Да нет, не удобно, сам пригласил. Но где они? Проклятье! Подождав ещё минут десять, Левчук решил, что за это время Рустам с Мариной могли уже съездить до вокзала и обратно, и что раз их нет, значит не поехали. Тогда, возможно, они вернулись в общежитие. Решив так, Женька, злой и заинтригованный одновременно, направился к общаге.
Марина с Рустамом стояли в переполненном тамбуре лицом к лицу.
— Ну и куда мы едем? – вопрошала Цветкова, глядя на Рустама в упор.
Того прошиб пот. Надо же так облажаться в предновогодний вечер. А если Левчука в электричке нет, что они тогда будут делать?
— Давай вернёмся, пока не поздно, – предложила Марина.
Рустам лихорадочно прикидывал варианты. Если они не находят Женьку, кроме того, что вернуться в Москву и непонятно что там делать, они могут встать на вокзале в Дубне и встречать каждую электричку из Москвы. Так Левчука поймают. Но не следует сейчас Марине излагать этот безумный вариант.
— Не переживай, мы же ещё не прошли по вагонам. Может он здесь. Пойдём.
Легко сказать, труднее сделать. Проходы были забиты упакованными в зимние куртки и дублёнки дубнинцами, спешащими домой. С трудом протискиваясь между ними, они высматривали Левчука. Осмотр первых четырёх вагонов ничего не дал. Рустам совсем сник. И тут…
Женька дошёл до общежития, поднялся в комнату, открыл дверь. Покинутое жилище выглядело одиноким, обиженно замкнулось в себе и не хотело принимать хозяина. Левчук остро почувствовал, что пришёл как будто в чужой дом. Однако Рустама с Мариной и здесь не было. Не представляя, что делать дальше, Женька сел в раздумье на кровать. Часы показывали шестой час.
— Ладно, — подумал он, — время ещё есть. Подожду, в итоге всё равно сюда придут.
— Дэн, ты спаситель наш! – Стерхов готов был облобызать Дениса Лапшина, но не мог пробиться к нему, сидящему у окна. – Как же ты удачно нам попался!
— А что случилось-то? – смущённо поинтересовался Лапшин.
Рустам в подробностях рассказал недавнюю историю с утерей Левчука и описал свой ужас от создавшегося положения. Дэн прикололся. Прикололись и окружающие пассажиры, через которых происходило общение.
— Но теперь-то мы спасены? – с надеждой вопрошал Стерхов. – Ты нам покажешь в Дубне, где Левчук живёт?
Когда Женька не явился к шести вечера домой, родители его заволновались. Если он пропустил электричку на четырнадцать сорок семь, то теперь приедет только в половине десятого. В другой день они бы не беспокоились, но не тридцать первого декабря. К тому же, на улице шёл сильный снег. Стали звонить друзьям. Дениса Лапшина дома тоже не было. Позвонили Косте.
Хохотали до коликов. Левчук никак не мог понять, как такой казус мог с ними приключиться. Он прождал два часа в общаге, чуть не опоздал на дополнительную электричку и всю дорого недоумевал, куда могли запропасть Стерхов с Цветковой. С вокзала Дэн привёл потерянных Марину и Рустама домой к Костику Понамарёву, так как сам жил на самой окраине Дубны. Там они и дожидались, когда приедет Левчук. Татьяна пришла к Женьке, а его дома нет.
— А если бы мы Дэна не встретили, на вокзале в Дубне Новый Год встречали бы, — вновь и вновь переживал ситуацию Рустам.
История дала празднику хороший старт.
— Классно, что старый год заканчивается приключениями. За то, чтобы Новый Год начался с них, – провозгласил Лапшин.
— Не надо, – воспротивился Стерхов. – У нас с Мариной в новом году защита диплома. Тут лучше без приключений обойтись.
Татьяна сидела рядом с Женькой, он трогательно за ней ухаживал. Они встречались с Рустамом глазами, задерживали друг на друге взгляд, что-то вспоминали и переживали в душе. За окнами шёл снег, и всё было хорошо. Так заканчивался самый счастливый в жизни Рустама год…
ГЛАВА 15
ТЕБЕ НУЖНА ЗАУРЯДНАЯ ЖИЗНЬ?
Неумолимо приближался срок защиты диплома. И чем ближе он подходил, тем хуже чувствовал себя Стерхов. Он уже месяц как принялся за работу вплотную. Для этого пришлось прекратить походы в НИИ Мозга, что Рустам сделал с большим сожалением. В последнее время он так втянулся в эксперименты, что ждал каждого посещения НИИ с нетерпением. Эта направляющая его жизни полностью захватила Рустама. Он уже не представлял, как будет обходиться без будоражащей информации, без тех эмоций которые получал в Институте Мозга. Профессор Прокудин расстроился до синевы, когда Стерхов объявил ему, что в ближайшее время не сможет продолжать своё участие в программе лаборатории. Илья Ильич схватился за голову и воскликнул:
— Неужели и на этот раз…
Он стал уговаривать Рустама продолжить приезжать в НИИ, когда тот защитит диплом. Стерхов заверил его, что так и будет. Для этого он готов был задержаться в Москве на неопределённое время. Закончив учёбу, Рустам планировал подумать, как же ему строить дальнейшую жизнь с учётом последних событий.
Но сперва диплом. Рустам навалился на него и кое-что сделал. Однако вместо того, чтобы уменьшаться, объём работы, которую ещё предстояло выполнить, с каждым днём всё увеличивался. Чем дальше Стерхов углублялся в дипломный проект, тем больше видел нюансов, и тем яснее становилось, каков же объём работы. Только к середине января он охватил его полностью и осознал, в каком месте находится. Рустам ужаснулся. Исходя из производительности, которая была у него на тот момент, ему не хватало недели две – три, или даже месяца. И это если работать по чёрному, без выходных (какие уж выходные), по десять часов в сутки и, главное, если всё будет получаться. А так не бывает.
Каждому, кто студент, или когда-то им был, известно, что делая любой реферат, чертёж, или расчётно-графическую работу по десять раз приходится звонить друзьям, бежать за консультацией к преподавателю или перелопачивать всю имеющуюся литературу. Потому что ничего не понятно. А ещё: когда всё сделаешь, и уже на чистовик, обязательно выявится ошибка в расчётах, да не где-нибудь, а обязательно в начале. Так, что нужно весь расчёт переделывать, а если по этому расчёту сделан чертёж, то и его перечерчивать. Это закон.
Вот и Стерхов дважды переделывал расчёт торцевого шпангоута корпуса станции и подправлял чертежи. Четырежды исправлял расчёт редуктора узла поворота солнечной батареи и перечерчивал узел. И так — до бесконечности. Иногда он упирался в какой-нибудь технологический вопрос: а можно ли в этом месте применять аргоно-дуговую сварку? И приходилось специально ехать за ответом к куратору, потому что от этого зависело всё дальнейшее движение диплома, а неправильное применение операции в технологическом процессе привело бы к тому, что на защите полдиплома забраковали бы. Приезжал на кафедру, ждал, когда появится преподаватель, получал от него лаконичный ответ: «Да, можно», и обратно — в Опалиху, чертить, считать, писать. А там, только развернувшись, упирался в следующий вопрос и корил себя, что не забежал мозгами вперёд, и сразу всё не узнал. И так постоянно.
Два раза Рустам выбирался в лабораторию кафедры конструирования — своё любимое место во всём МАИ. Лаборатория представляла собой огромный ангар, напичканный космической техникой. Самой настоящей. В центре ангара громоздилась легендарная королёвская «семёрка» — боевая ракета-носитель «Р7», из которой когда-то были сделаны «Восход», «Восток» и «Союз», выводившие на орбиту всех советских космонавтов. Да и первый спутник запустила «семёрка». Но изначально она была создана для доставки советских ядерных бомб в города вероятных противников СССР.
Ракета не помещалась в лаборатории в полный рост и её разделили на две половины. Кроме этого, она была аккуратно препарирована: все её части и узлы были разрезаны вдоль и поперёк так, чтобы просматривалась внутренняя конструкция. В таком же препарированном виде находились там и другие изделия: пилотируемые аппараты «Восток» и «Союз», межпланетные «Луны», «Венеры» и «Марсы», боевые жидкостные и твёрдотопливные ракеты наземного и морского базирования, спутники. Была даже советская межпланетная пилотируемая станция для полёта на Луну.
О том, что СССР боролся с США, пытаясь первым запустить на Луну человека, и проиграл в этой борьбе, Стерхов узнал только здесь, в лаборатории, когда у них начались занятия по конструированию. Информация о поражениях в космической области не доводилась широко до советского народа. Оказывается, существовала огромная программа, были созданы специальный космический аппарат и фантастическая ракета-носитель, в десять раз большая, чем «семёрка». Проходили испытания, пробные запуски без человека. И всё это было свёрнуто и порезано, когда США опередили СССР в лунной гонке.
В процессе написания диплома Стерхов с большим трудом (секретность) просочился в лабораторию, когда там были занятия у других групп, чтобы посмотреть устройство некоторых узлов, которые он хотел применить на своей орбитальной станции. И в который раз, забыв о времени, блуждал он среди нагромождений техники, любуясь красотой конструктивных решений и гордясь величием своей страны, сумевшей поставить такую технику на поток.
Встречал в институтских коридорах друзей. Некоторые изменились до неузнаваемости. Ранее весёлые и беззаботные, теперь похудевшие и осунувшиеся, с хроническим недосыпанием в глазах, они бледно улыбались и при каждой встрече жадно выспрашивали друг у друга, кто на каком этапе находится, кто что ещё не сделал, в надежде обнаружить, что другие отстали безнадёжно. Когда же не обнаруживалось, впадали в беспокойство до паники, но всё же пытались напугать сокурсников непреодолимой трудностью какого-нибудь этапа. Хорошо, если в группе имелся какой-нибудь разгильдяй, который вечно от всех отставал, и когда все уже были в конце пути, он только преодолевал в себе зевоту, чтобы встать за кульман. Такой парень был очень ценным для группы. Он действовал как бальзам на души своих беспокойных и мнительных товарищей. Поговорив с ним, они мгновенно успокаивались.
Диплом должен был состоять из нескольких частей, каждая из которых прочерчивалась на больших листах ватмана формата А 0. Основной чертёж – главный вид изделия, которое было темой диплома. Затем — схема членения этого изделия, которая показывала, из каких составных частей оно состоит. При кажущейся простоте этой схемы, она была довольно коварна. Дело в том, что составные части должны технологически соединяться в одно целое без всяких проблем, габариты должны позволять транспортировать их по железной дороге, или авиатранспортом к месту основной сборки. При эксплуатации на места креплений частей друг с другом не должны приходиться критические нагрузки. И так далее. Требований довольно много. Те, кто относился поверхностно к схеме членения, не раз были биты на защите дотошными преподавателями.
Далее из основного изделия нужно было выбрать узел и полностью просчитать его, а на основе расчётов сделать чертёж сборки и полную деталировку, то есть чертежи всех входящих в узел деталей. Также требовалось написать технологический процесс сборки этого узла, разработать приспособление для сборки и сделать комплект чертежей для изготовления этого приспособления. Кроме этого нужно было сделать баллистический расчёт по выводу изделия на орбиту, а также раздел по технике безопасности. Плюс ко всему – спецтема. В этом разделе студент обязан был блеснуть ноу-хау, применить новые материалы, технологические процессы, предложить оригинальную конструкцию.
В общем, работы непочатый край. Рустам явно не успевал. На фоне отставания у него развился психоз. Невозможно было избавиться от постоянно давящего груза невыполненной работы, сомнений и терзаний по поводу правильности расчётов и чертежей. Он стал плохо спать, накатывала депрессия. В груди постоянно ощущался холодный кол. Тщетно пытался он успокаивать себя расхожей студенческой байкой, что пояснительные записки на защите в лучшем случае пролистывают, и что, якобы, один студент, чтобы проверить это, разбросал в своей ПЗ фразы наподобие: «Поскольку никто диплом не прочитает, все детали выполняем не из стали, а из дерева». И успешно защитился.
Зачастую Рустам не знал, как подступиться к тому или иному расчёту, и никто не мог подсказать. Полученный из архива диплом мало чем помогал. Имевшиеся там расчёты изобиловали ошибками. Во многих местах просматривалось, что автор вообще не понимал, что писал. Приходилось выкручиваться. Стерхов избавил себя от значительной части работы, взяв расчёт редуктора для своего узла поворота солнечной батареи целиком из учебника по деталям машин. Чтобы не бросалось в глаза, заменил все неизвестные другими буквами, поменял последовательность действий, кое-что исключил из расчёта, кое-что добавил. Получилось чудесно.
Раздел по охране труда, в основном, списал из чужого диплома. В качестве спецтемы взял курсовой проект по «Технологии производства в космосе», выполненный ещё на пятом курсе. В нём почти ничего не потребовалось менять. Хуже всего было с баллистическим расчётом. В «Теории движения и динамике космических летательных аппаратов» он в своё время разобрался плохо. К тому же, преподаватель, курировавший этот раздел, требовал выполнить расчёт на ЭВМ, а это было практически невозможно. Во-первых, в машинный зал была огромная очередь. Во-вторых, программу бы Стерхов всё равно составить не смог: и времени мало и знаний.
Несмотря на все ухищрения, наблюдалось страшное отставание. Ежедневная напряжённая работа без выходных, с перерывами только на сон и еду, изрядно изматывала. В довершение ко всему, случилось очень неприятное событие: в отсутствие Рустама из комнаты в общежитии украли его гитару. Это была фирменная гэдээровская «Классико» с прекрасным звучанием, к которой он так привык, и которую любил как родного человека. Стерхов очень расстроился. Не знал, кого обвинять: себя за то, что не увёз гитару в Опалиху, или соседей по комнате за то, что не уследили, оставили комнату открытой, а может быть кто-то из них и спёр.
Рустам был в шаге от нервного срыва. Предчувствуя катастрофу, он стал искать пути отсрочить защиту диплома. Ничего лучше не придумал, как обратиться к врачу. Пришёл всклокоченный, еле передвигая ноги, к своему участковому терапевту Нине Егоровне. Слёзно попросил справку. Но та — женщина опытная, давно в студенческой поликлинике работала. Сразу отсекла все его попытки: «Ты не один такой, дружочек. Как диплом защищать, человек по тридцать с нервными срывами обращаются. Возьми себя в руки. Я тебе выпишу успокоительное, витамины. Попьёшь и диплом прекрасно защитишь».
Зря только драгоценное время потратил Стерхов. Пришлось, и в правду, брать себя в руки.
Тем временем Марина сдала зимнюю сессию и отправилась на каникулы домой.
ЁЁЁЁ
13 января вечером по радио (в общежитии в каждой комнате был динамик) Гай услышал то, чего так боялся в последнее время. Сообщение Азеринформ — ТАСС: «Сегодня вечером в городе Баку группами хулиганствующих элементов спровоцированы беспорядки и бесчинства. Произошли трагические события, имеются человеческие жертвы». Гай сразу собрался и деревянными ногами пошёл на переговорный пункт на Войковскую звонить домой, родителям.
Давно уже ситуация в Баку не предвещала ничего хорошего. А после событий в Сумгаите в 88 году во всём Азербайджане армяне жили в постоянном страхе. Из-за карабахского конфликта из Баку их стали планомерно выдавливать. Увольняли с работы, требовали покинуть город. Прошлым летом Гай, по просьбе родителей, не поехал на каникулы домой. Старший брат Самвел с семьёй решил из Баку уехать. Никак не могли переоформить квартиру, чтобы выручить хоть какие-то деньги. Продавать ведь ещё нельзя было, всё – собственность государства. Уговаривал и родителей заняться переездом. Были родственники в Ереване, в Краснодаре, которые в первое время приютили бы. Но пожилым людям трудно менять место. Мать в Баку родилась, отец сорок лет там прожил. Это был родной их город, который они строили, любили, рожали там детей. Так и не занялись всерьёз переездом.
Трубку взяла Соня и сразу заплакала. Сказала, что папа долго не возвращается с работы. Потом мама. Она была сильно взволнована, но держалась. Рассказала, что власть захватил какой-то Народный Фронт, советской власти больше нет. В городе бьют армян. Позвонила Тамара. Рыдала в истерике. К ним в квартиру, выломав дверь, ворвалась толпа азербайджанцев. Избили мужа, а её хотели изнасиловать. Тамара с мужем умоляли их, чтобы взяли деньги, вещи, а их не трогали. Вытащили из квартиры всё, ничем не брезговали. Самих закрыли на балконе вместе с детьми, хотели вниз скинуть. Сказали, что ещё придут. Телефон забрали. Звонила от соседей, русских. Звонила сперва в милицию, а там ей сказали: «Правильно сделали. Почему до сих пор не убрались из города?»
На улицу боятся выходить.
— Что творится, Гай!? — в ужасе восклицала мать. – И папы нет с работы до сих пор. Гай, ты помнишь телефон соседей наших: Алика и Баны Искандаровых. Запиши, мальчик мой. Если что-то случится, звони им. Они азербайджанцы, их не тронут. Хотя бы узнаешь, что произошло.
Тут мама заплакала.
— Мама, я приеду! – кричал Гай.
— Не вздумай, сынок. Не думай даже об этом. За нас не беспокойся, мы выберемся как-нибудь. Вот только папа придёт.
Сколько было денег, Гай разговаривал, старался мать поддержать. На следующий день позвонил родителям, но трубку никто не брал. У брата тоже телефон молчал. Не хотел, не мог он номер дяди Алика набирать, рука не поднималась. Полчаса, наверно, сидел в кабинке для переговоров, пока не стали стучаться к нему. А когда набрал, узнал страшное. Жена Алика, Баны трубку взяла и запричитала, заплакала. У Гая сердце оборвалось. Баны сама не смогла сказать, мужа позвала. Тот дрожащим голосом стал говорить. Слова подбирал долго.
— Горе, Гай, большое горе, крепись. Нету теперь у тебя мамы. И сестрёнки нет. Умерли они.
— Как умерли? Что случилось, дядя Алик? Что случилось? – кричал в трубку Гай так, что вся очередь, которая всегда в переговорном пункте стояла, на него смотрела сквозь стеклянную дверь.
Семья Искандаровых с семьёй Подольян на одной лестничной площадке прожили почти двадцать лет. У Алика дочь — ровесница Гая, в параллельные классы ходили. А двое сыновей — близнецов сестрёнке его в женихи набивались. Не мог Алик по телефону Гаю сказать, как было. Как пришли пятнадцать человек со списком квартир, где армяне живут. Две армянские квартиры в подъезде взломали. Как Алик звонил в милицию, а там говорили, что все наряды заняты, приехать никто не может. Как вышел сам из квартиры, рискуя, и был избит. Пригрозили, что если будет за армян заступаться, своих детей не досчитается. Как женские крики слышались из квартиры, а в это время всё выносили оттуда. Потом самое ужасное увидел из окна. Мать Гая и его сестрёнку, почти голых, выкинули из окна, с четвёртого этажа. Мать, наверное, мёртвая уже была, а Соня ещё шевелилась. Отца, почему-то не было.
Алик скорую вызвал, но приехали только под утро. Соню занесли они к себе домой, когда бандиты ушли. Но скорую она не дождалась, умерла. Не говорила ничего, только стонала, но видно было, что жестоко били её и насиловали.
Не мог всё это рассказать Алик…
ЁЁЁЁ
Закрывшись в комнате, Гай Подольян рыдал, сидя на стуле. Слёзы лились по лицу, капали с подбородка на пол, образуя грязные лужицы. Мир перевернулся. Счастье, радость, беззаботное студенчество, сама жизнь — всё осталось в прошлом. Чёрное горе пришло. Мама, папа, Соня их больше не было.
ЁЁЁЁ
Пятнадцатого января Стерхов после консультации зашёл в общежитие навестить друзей. Последние две недели он неотрывно занимался дипломом, и ему требовалось отвлечься. Сперва он поднялся в пятьсот третью, к Славику. Там, как всегда, веселились. На этот раз парни переименовывали станции московского метро. Схема метрополитена была уже наполовину переправлена шариковой ручкой. Станция «Горького» стала станцией «Кой-кого», «Библиотека имени Ленина», естественно, «Дискотекой имени Леннона». Были варианты и посмешнее: «Автозаводская» превратилась в «А кто за водкою?», а «Пионерская» в «Пиво мерзкое». Были и маленькие шедевры. Вместо названия «Тёплый стан» красовалось: «Тёплый встал».
Побыв с полчаса в пятьсот третьей и порадовавшись остроумию друзей, Стерхов отправился в свою комнату. Там никого не было. Видимо, сдав сессию, ребята разъехались по домам. Тогда Рустам небрежно ввалился в соседнюю триста двадцать третью. Там сидели сумрачные Зимородок и Крутов.
— Здорово, пацаны! – выкрикнул Стерхов весело.
Ему не ответили, что само по себе уже было тревожно.
— Почему не здороваемся? – обиделся Рустам, всё ещё не до конца улавливая тягостную атмосферу комнаты.
— Рустик, ты представляешь, что у Гая случилось? – вместо приветствия обратился к нему Крутов, и Рустам заметил, что Серёга чуть не плачет.
— Что? – Стерхова охватило предчувствие сбывающегося кошмара.
— Слышал, что в Баку происходит?
Стерхов слышал. Давно уже он к таким сообщениям внимательно прислушивался. И ему не надо было объяснять, что скрывается за скупыми отредактированными сообщениями советского телевидения: «…в Баку погромы и нападения на армян продолжаются. Всего же в результате столкновений за последние трое суток, по предварительным данным, погибло 33 человека. Однако эту цифру нельзя считать окончательной, поскольку проверены еще не все квартиры, где побывали погромщики…» А ведь Гай из Баку. И у него, наверное, родители там. Но не ожидал Стерхов того, что рассказал ему Серёга.
У Гая в Баку жили отец, мать, младшая сестрёнка и старший брат, у которого уже была своя семья. Седьмого января в городе начались погромы армян. Вчера Подольян звонил домой, никто трубку не брал. Тогда он позвонил соседям, и они сообщили ему страшное. Мать и сестрёнку его убили бандиты, отец не вернулся с работы. В квартире брата телефон не отвечает. Теперь Стерхов до конца осмыслил своё видение двухнедельной давности. Всё это время оно стояло перед глазами и не давало успокоиться.
Что же произошло с тобой, страна? Как могла ты так тяжело и безысходно заболеть? Безвольное умирающее тело твоё падало, погребая под собой сотни жизней, ломая судьбы, выкидывая миллионы людей из домов. И сдвинулись понятия, добро и зло поменялись местами. Уже вылупились падальщики, чтобы закружить над твоим трупом, растаскивая его по кускам. И родились перевёртыши.
В газетах появились статьи о том, что нужно отделяться от национальных окраин: они де захлёстывают уже Россию. Перевёртыши!
Российский съезд народных депутатов провозгласит скоро независимость РСФСР. От кого? От территорий, которые Россия завоёвывала и отстаивала веками, миллионами жизней, неимоверными лишениями сотен поколений предков. Перевёртыши!
Героем дня стал некий уркаган, имевший множество судимостей. Со страниц журнала «Огонёк», где ему отводилось по несколько полос, он рассказывал о житие-бытие в зоне и о воровских понятиях. Перевёртыши!
Раздались голоса за легализацию наркотиков. Появились фильмы о героической жизни проституток. Перевёртыши заполняли эфир, трибуны и людское сознание.
Что же произошло с тобой, страна?
— А где Гай? – спохватился Стерхов.
— В тюрьме, – зло ответил Зимородок, лежавший на кровати с отсутствующим видом и не принимавший до этого участия в разговоре.
— Где? – не поверил своим ушам Рустам.
— В КПЗ. Скоро все перережем друг друга.
— Да, да, – прошептал Стерхов, и перед глазами у него всплыло обезумевшее лицо Гая и его окровавленные руки.
Крутов принялся рассказывать.
— Он троих азеров порезал в Пищах. Пришёл туда вчера с ножом и набросился на них в очереди в столовой.
— Насмерть?
— Да нет, слава Богу. Двое легко отделались. Один, правда, в тяжёлом состоянии в реанимации.
— Ну и ну. Елки-палки, не верю.
— Вот и мы не поверили, когда вчера следователь пришёл.
— Следователь пришёл?
— Да, пришёл, вопросы задавал. Кто такой Гай, да как он себя ведёт. Протокол составил.
— И что же теперь?
— Ходили к нему сегодня, вещи отнесли, передачу. Будем навещать его до суда. У него ведь никого из близких в живых не осталось… Прикинь.
— Остались, – перебил вдруг Серёгу Рустам. – Брат с семьёй живы. Их военные спасли, посадили на паром до Красноводска…
ЁЁЁЁ
Сдав сессию, Марина улетела на зимние каникулы домой. И надо же такому случиться, в это же время прибыл из армии в отпуск … Артём Березин.
Вернулась она десятого февраля самолётом. Так же как и летом, Рустам встречал её в аэропорту. На этот раз, увидев её издалека, не спешил подходить, наблюдал. Вышла она с каким-то парнем, который нёс её сумку. Парень сумку поставил, попрощался с Мариной и ушёл. А Марина стала глазами искать Рустама в толпе. И что-то особенное было в её взгляде, что-то необычное. Слишком уж жадно она его высматривала. С каким-то надрывом бросилась к нему на шею. Как будто не виделись год. И слишком хотела его в тот вечер. Сама, однако, сказала, что у неё месячные. Но его хотела во что бы то ни стало удовлетворить.
А у Рустама, как назло, ничего не получалось. Сказались усталость и стресс, в котором он последнее время находился в связи с дипломом. Стало понятно в тот вечер, как он изнервничался. Наступила импотенция. Марина как ни старалась, ничего у них не вышло. В конце она расплакалась.
— Мне кажется, там у тебя ничего нет.
— Есть у меня там всё, – оправдывался Рустам. – Просто с этим дипломом я так переживаю, что видишь, отразилось. Прости меня.
— Да? – девушка успокоилась.
Они полежали молча. Стерхов ласкал её соски кончиками пальцев. Затем он робко произнёс.
— А если мы по-новому попробуем?
До сих пор, предлагая подруге новые варианты близости, возникающие в его фантазиях, Стерхов боялся обидеть её.
— Как ты хочешь? – оживилась Марина.
— Сверху. Если я буду сверху?
— Конечно. Давай я его полюблю.
Рустам поцеловал её. Затем стал потихоньку подниматься, пока его член не вошёл в нежную теплоту её губ. Он мгновенно потвердел. Рустам стал медленно двигаться, смакуя новые ощущения. Марина застонала.
— Тебе неприятно? – спросил он, замирая.
— Наоборот. Меня это возбуждает. Не останавливайся.
Её язык снова прильнул к самому нежному месту на теле мужчины.
Рустам долго не выдержал. Нарушив деревенскую тишину, он кончил со страстным криком. Обессиливший упал рядом с Мариной.
— Теперь верю, что там у тебя не было пусто. Совсем не пусто, – сказала она через некоторое время, целуя его в затылок. – Спасибо.
«Мне же ещё и спасибо? – подумал Стерхов. -Как же она должна любить, чтобы, зная, что я оставлю её меньше, чем через месяц, доставлять мне такое удовольствие, да ещё и благодарить за это?»
И опять заколола, заныла в груди забытая уже за дипломной суетой дилемма. А может всё изменить? Неужели он отвернётся, отвергнет эту любовь, убежит от неё? А будет ли другая? И как он расстанется через три недели с Мариной? И никогда её больше не увидит? На секунду представил Стерхов такое, и сердце его не выдержало, остановилось.
— Эй, эй! – толкнул он его кулаком. – А ну-ка бейся.
Но глупое сердце не реагировало. Приложив руку к груди, Рустам явно ощутил там его отсутствие.
«Не может быть», – подумал он и расстегнул рубашку, чтобы заглянуть в себя. С левой стороны, под соском зияла глубокая рана с тёмно-красными краями.
— А это я его взяла, — Марина стояла в дверях с его кровоточащим, ещё бьющимся сердцем в одной руке и с ножом в другой. – Мы с ним любим друг друга, а ты хочешь нас разлучить.
На ней была одна его тельняшка, которую оттопыривал большой круглый живот.
— Вот видишь, делала, делала я гимнастику, а он только вырос, – сказала Марина виновато и приложила руку с сердцем к животу.
— Ты же беременная! – воскликнул Рустам. – Как же это случилось? Мы же …
— Как случилось? Как случилось? – повторяла Марина, уходя по снегу босиком. Вырванное сердце стекало на снег, образуя красную пунктирную дорожку.
— Марина! Марина! – Рустам рванулся за ней, но без сердца не смог идти и упал.
— Марина!
Но её не было уже видно за стеной больших пушистых снежинок, беспрерывно падающих с неба…
ЁЁЁЁ
На следующий день Марина уехала с утра в Красногорск. У неё началась преддипломная практика в одном из магазинов потребкооперации этого подмосковного городка, что находится в десяти минутах езды от Опалихи. Она долго договаривалась у себя в институте, чтобы попасть на практику именно в Красногорск. Но её чуть было не заслали по ошибке в Красноводск.
Рустам проснулся в одиночестве и долго не мог встать. Тупо смотрел в потолок. За окном сплошной стеной слетали с неба крупные пушистые снежинки. Явившийся этой ночью сон окончательно выбил его из колеи. Странно, но он запомнился в мельчайших подробностях. В душе лежало что-то холодное и тяжёлое. Тоска. Под стать тоске, которая была за окном.
Нет, нельзя поддаваться. До защиты диплома — меньше двух недель. Он с трудом поднялся, кое-как умылся. Надо было позавтракать, но совершенно ничего не хотелось делать. Взяв в руки карандаш, он склонился над ватманом и застыл, уткнувшись взглядом в одну точку. Через полчаса, очнувшись от тяжёлого забытья, Рустам напряг остатки воли, оделся и вышел на улицу. Раз уж невозможно работать, нужно прогуляться. Эту истину он усвоил ещё на третьем курсе, когда после перевода из Ташкентского Политехнического вот также тяжело, до срыва, вытягивал основную программу и одновременно восемь переводных задолженностей со всеми курсовыми, лабораторными и практическими занятиями.
Он шёл по деревне, не отдавая себё отчёта, куда направляется. Наконец оказался на платформе. Шум подъехавшей электрички заставил его встрепенуться.
— Куда же теперь? А может быть ..? Да, конечно …
Он зашёл в вагон и без сил опустился на скамейку.
Через час с небольшим он стоял перед зданием Института Мозга. Зачем он приехал сюда, Стерхов сам не знал. Где-то в подсознании он надеялся, что здесь ему помогут придти в себя. В конце концов, можно было представить дело так, что его депрессия – последствие экспериментов, в которые его здесь втянули. В какой-то степени так оно и было.
Миновав пост на входе (вахтёр молча проводил его взглядом, видимо, ещё не забыл), Стерхов спустился в подвал, в пятую лабораторию. Постояв недолго в нерешительности, он толкнул обитую железом дверь и тихо вошёл. В первой комнате никого не было. Двинувшись неуверенно к внутренней двери, ведущей во вторую комнату, он задел лежащую на краю стола стопку бумаг, и та громыхнулась на пол. Из-за двери, поправляя на носу очки, выбежала Елизавета Глебовна.
— Рустам? Привет. Ты уже защитил диплом?
— Здравствуйте, Елизавета Глебовна.
— Давно хотела тебе сказать, зови меня просто Лиза.
— Хорошо… Лиза.
— Неважно выглядишь.
— Есть такое дело. У меня тут… неприятности…
— Что случилось?
— А где Илья Ильич, Павел Петрович?
— Паша в командировке в Ленинграде, Илья Ильич приболел. Так что случилось у тебя?
— Понимаете, Ели… Лиза. После того, как вы со мной… мы с вами… я участвовал в экспериментах, что-то мне не по себе, – стал сбивчиво рассказывать Рустам.
— Что конкретно не так?
— В общем, депрессия у меня. Да такая, что не могу работать над дипломом. А это сейчас никак нельзя. Осталось каких-то две недели до защиты, а мне ещё чуть ли не половину сделать нужно. Сегодня вообще, час над ватманом просидел, так и не смог начать.
— Понятно, понятно. И ты связываешь это с нашей работой?
— Не только, но и с этим тоже. Понимае… понимаешь, Лиза, после этих экспериментов, я стал реально и конкретно видеть некоторые вещи… ну, в общем… будущее. Вернее, один такой случай недавно произошёл. И он выбил меня из колеи. Слышали по телевизору, что в Баку творится?
— Слышала. Так.
— Там резня. Азербайджанцы режут армян. Сейчас, наверное, уже закончилось, не знаю. По телевизору объявили, что войска туда ввели. Не в этом дело. Так вот, я всё это видел своими глазами. Это ужасно, Лиза. Это ужасно! У меня до сих пор эта картина стоит перед глазами.
— Расскажи, как это было.
— У нас в общежитии парень есть, армянин, Гаем зовут. Так вот, он из Баку. Там у него родители остались и старший брат. И сестрёнка. Я видел, что с этой сестрёнкой сделали…
— Как видел?
— Я перед Новым Годом зашёл к ним в комнату поздравить, и когда с Гаем здоровался, меня как будто прострелило. Я всё это увидел. Это было тридцатого декабря. А потом, пятнадцатого января зашёл в общежитие, и узнал, что у него вся семья погибла в Баку. А я видел, как это было, Лиза, видел. Это ужасно!
Стерхов замолчал, уткнувшись лицом в ладони.
— А ещё у меня неприятности в личной жизни. И диплом, который я не успеваю… Всё в кучу, – добавил он.
Лиза смотрела на Рустама, на его чёрные волосы, на двойную макушку, видневшуюся на склонённой голове. Поддавшись нахлынувшему искушению, она протянула руку и погладила его. Затем запустила пальцы в густую шевелюру. Он понравился ей сразу, этот смуглый кареглазый юноша с пытливым взглядом. Сразу, как только вошёл в лабораторию, с первого взгляда. И потом уже она ждала каждой встречи, каждого дня, когда по согласованному графику он появлялся в институте.
А работа с Рустамом приносила одну сенсацию за другой. Наконец-то в их исследованиях произошёл качественный скачёк, чего их группа во главе с Ильёй Ильичом так долго ждала. И все они окунулись в какую-то неведомую доселе материю. Время. Будущее. Исключительное знание. То, с чем они соприкоснулись, заставляло перенестись на какой-то новый уровень осознания окружающего мира, себя в этом мире. Вернее не осознания, — никакой ясности не добавилось, — а ощущения что ли. Во всяком случае, Лиза почувствовала, что она оставаться прежней, вчерашней никак не может, что ей уже никуда не уйти от вечного терзания тем, что её жизнь, казавшаяся ранее такой простой и даже скучной, жизнь человечества, всё мироздание окутаны невозможной, непостижимой тайной. Всё перевернулось с появлением Рустама. И теперь она постоянно думала о нём, даже в тот момент, когда он вошёл в лабораторию, уронив папки с бумагами. Но мысль о том, что он должен чувствовать в связи с открывшимися способностями, к ней в голову не приходила.
А он вдруг пришёл потерянный и несчастный и сидит напротив неё на стуле, понуро опустив голову. Похоже, у него и правда депрессия. Так захотелось обнять и успокоить его, приласкать. Но эта фраза про неприятности в личной жизни… Он ведь не женат?
— Не отчаивайся, я попробую тебе помочь, – сказала Елизавета Глебовна, убирая руку от головы Рустама. – Будем считать, что ты пришёл ко мне на приём.
— На приём? – Стерхов оторвал лицо от ладоней, подняв на Лизу вопросительный взгляд.
— Да, я ведь врач-психотерапевт. Не знал? Давай-ка я с тобой поработаю. Расскажи мне поподробнее, что ты конкретно чувствуешь. Что чувствовал в течении последнего времени? Ты обозначил три своих главных проблемы. Какая из них тебя больше всего угнетает?
Стерхов задумался.
— В данный момент, наверное, диплом.
— Хорошо, диплом.
— Какая тревога у тебя с ним связана?
— Я не успеваю. Много ещё нужно сделать, а я не успеваю.
— Так, ты не успеваешь. А как твои друзья, одногруппники?
— Не знаю. Хотя, многие тоже жалуются.
— Хорошо. Ну а вот раньше у вас были же курсовые проекты, экзамены, зачёты. Бывало такое, что ты тоже не успевал, думал, что не сдашь, переживал?
— Да, почти всегда так.
— Но сдавал, успевал?
— Сдавал.
— На хорошие оценки?
— На хорошие.
— Как ты думаешь, многие студенты не сдают диплом?
— Нет, единицы, – сказал Стерхов не задумываясь. – Этот вопрос мы специально преподавателям задавали.
— И что они ответили?
— Что двойку ставят только в том случае, если видно, что человек не сам диплом делал, когда он на элементарные вопросы ответить не может, не знает, что у него написано и что нарисовано. Да и тем назначают пересдачу на осень.
— Вот видишь. Значит, практически все всегда сдают и экзамены и дипломы. Неспособные ещё на первых курсах отсеиваются. А уж если ты до диплома дотянул, то ты обязательно его защитишь. Даже если тяп-ляп сделаешь. Государству невыгодно, потратив столько денег и времени, в последний момент забраковывать тебя.
— Это так. Но дело ещё и в другом. Я боюсь на тройку сдать. Даже на четвёрку боюсь. Я ведь всегда отличником был. Ну не всегда, в школе. Но и в институте, в основном, на пятёрки учусь.
— Да, это проблема. Но давай порассуждаем. Разве есть большая разница в том, какую ты оценку получишь? От этого что, зависит твоя будущая зарплата? Что, получишь плохую работу, или девушка от тебя уйдёт?
— Да нет, просто перед самим собой…
— Ага, значит проблема в тебе, в том как ты к этому относишься. Так?
— В общем да.
— Ну так измени своё отношение к этому. Реши заранее, что ты готов на тройку, что тебе это без разницы. И гораздо легче станет. А на тройку уж ты сдашь, даже если не всё успеешь. Так ведь?
— Да, наверное.
— Скажи: я готов получить за диплом три балла, и меня это не заденет. Только серьёзно к этому отнесись, действительно прими такое решение.
Рустам представил себе кислую мину отца, когда он по телефону услышит о тройке, помедлил и промямлил:
— Я готов получить тройку.
— Решительнее.
— Я готов получить тройку, – погромче произнёс Стерхов.
— И мне всё по фигу.
— И мне всё по фигу.
— Всё – всё по фигу.
— Всё – всё по фигу! Всё, абсолютно всё! – выкрикнул Рустам.
— Ну как, полегче?
— Несколько. Но всё равно, тяжесть на сердце.
— Хорошо, давай разбёрёмся с сердцем. Какая такая тяжесть? Закрой глаза и представь, что конкретно лежит на нём, что давит?
Стерхов закрыл глаза, откинувшись на спинку стула.
— Ну?
— Змея как будто в сердце.
— Точно змея?
— Да.
— Так, давай её оттуда удалять.
— Как это?
— А вот так. Это инородное тело. Его там быть не должною. Давай, думай, как будешь удалять.
— ????
— Придумал?
— Надо же сердце вскрывать.
— Вскрывай, ничего страшного, только аккуратно. Как будешь вскрывать?
— Сверлить.
— Хорошо, сверли.
Стерхов представил ручную электродрель с огромным сверлом диаметром не менее тридцати миллиметров. Нет, ещё больше, змеюка-то крупная. Он взял эту дрель в руку. Сердце, почему-то, находилось не в нём, а висело перед ним в воздухе так, чтобы удобно было сверлить. И ещё, для удобства оно было не рыхлое и мокрое, как в недавнем сне, а достаточно твёрдое, как будто из пенопласта. И он нажал на курок электродрели, вонзив сверло в это образование.
— Аккуратнее, – повторила Лиза.
— Да, точно, — подумал Рустам, — оно же полое. Надо только одну стенку просверлить.
— Просверлил?
— Просверлил.
— Видишь змею?
— Вижу, – сообщил Стерхов, заглядывая вовнутрь. – Шевелится, гадюка.
— Хорошо. Как будешь вытаскивать?
— Пинцетом.
Рустам представил себе длинный стальной пинцет наподобие того, каким вытаскивают фотографии из ванночки с проявителем.
— Вытаскивай.
Стерхов попытался. Проклятая змея выскальзывала. Тогда он представил на концах пинцета шипы и, просунув его в очередной раз в дыру, вонзил эти шипы в скользкое тело змеи. Мерзкая тварь забилась, пытаясь обвиться вокруг пинцета. Рустам стал аккуратно тащить её наружу. Толстенная она не проходила в отверстие. Тогда Стерхов представил сердце эластичным. Края отверстия раздвинулись, и он наконец вытащил эту тварь.
— Вытащил.
— Молодец. Куда денешь её? Так, чтобы она обратно не заползла.
— В горшок. А горшок в реку выкину.
— Хорошо, действуй.
Держа пинцет со змеёй в вытянутой руке, Стерхов мысленно поискал горшок. Он тут же услужливо возник из темноты. Глиняный, коричневый. Достаточно ли прочный?
— Положил?
— Ложу.
— Закупорить же надо.
— Да, цементом залью.
— Молодец. Залил?
— Залил, – сказал Рустам представляя, как льёт в горшок смачный, жирный цементный раствор.
— Бросай теперь в реку.
— Надо, чтобы раствор высох.
— Суши.
Рустам высушил раствор, поместив горшок в печь. Затем, одев толстые варежки, размахнувшись, забросил тяжёлый горшок в середину реки. С моста. Горшок тут же пошёл ко дну. Отлично. Стерхов постоял на мосту, глядя на расходящиеся круги. Сплюнул.
— Высушил?
— Утопил уже.
— Молодец.
Рустам, улыбаясь, открыл глаза.
— Подожди, куда пошёл? В сердце же дырка осталась.
— Точно.
— Как заделывать будешь?
У Рустама перед глазами пронеслись несколько способов. Среди них такие несерьёзные, как «замотать изолентой» и «замазать пластилином». Отбросив их, он сперва хотел наложить на дыру стальную заплату, приварив её к сердцу. Но потом подумал, что, возможно, придётся ещё что-нибудь оттуда вытаскивать, и решил cделать дыру многоразовой.
— Что молчишь?
— Ввинчу пробку.
— Ввинчивай.
Рустам подумал, какая должна быть пробка. Стальная и алюминиевая не пойдут – слишком жёсткие для сердца. Из хорошей пластмассы, совместимой с тканями организма. Пробка сама образовалась в пространстве, как только Рустам её представил. Хорошая, беленькая, с ушками, за которые удобно закручивать. Теперь нужно было нарезать в сердце резьбу. Это делается специальным инструментом — метчиком. Стерхов видел метчики на «Обработке металлов резанием». Но сам процесс нарезания наблюдать не доводилось. Пришлось импровизировать. На четырёхгранный конец метчика накинул специальный ключ, вставил его аккуратно в отверстие и тихонько начал крутить. Из сердца засочилась кровь. Нет, нет, этого совсем не надо. Временно заморозить края. Так. Готово. Вынул метчик и вкрутил аккуратно пробочку. А чтобы не выкручивалась, законтрил проволокой. Вот так вот, отлично.
— Всё, – доложил он.
— Закончил?
— Закончил.
— Теперь есть тяжесть на сердце?
— Теперь нету, – сказал Стерхов, поразмыслив. – Небольшая, оттого, что дырку в сердце сделали. Но это пройдёт.
Рустам и правда почувствовал себя лучше. Разомкнув веки, он увидел перед собой серьёзное лицо Елизаветы Глебовны. Большие голубые глаза под круглыми очками, плотно сжатые губы, детские, как будто слегка надутые щёки, минимум косметики. Да она же совсем ещё девочка, эта врач-психотерапевт.
— Спасибо, Лиза, ты мне действительно помогла.
Он взял её руку с одиноким серебряным колечком и, наклонившись, поцеловал.
— Спасибо.
— И не забивай голову лишними тревогами, – прошептала Лиза.
От близости молодой симпатичной женщины у Рустама закружилась голова и он придвинулся, чтобы поцеловать её в губы.
— Нет, вот это лишнее, – сказала Елизавета Глебовна и приложила к его губам холодный тонкий палец. – Ты вот лучше скажи, ты очень занят? Найдётся у тебя ещё один час, раз уж приехал?
— Эксперименты?
— Сегодня можно тебя загипнотизировать.
— Так ведь не получается ничего.
— На этот раз другой гипнотизёр. Может получился.
В душе у Рустама зазвонил тревожный звоночек: «Диплом стоит». А за ним ещё один, чей голос он едва расслышал. Расслышал, да не понял.
— Ай, ладно. Интересно всё-таки. Зовите вашего гипнотизёра. Надолго это?
— На час максимум.
Есть в боксе такое понятие: спарринг-партнёр. Когда спортсмену хорошего уровня дают на тренировках партнёра попроще, чтобы отрабатывать на нём удары. Но тот, второй — тоже мужчина, тоже не прост и мнит, что может завалить соперника. При первом же взгляде на гипнотизёра Рустам, занимавшийся когда-то боксом, почувствовал себя спарринг партнёром. Черноволосый, патлатый его противник не стремился подавить, он подавлял. От взгляда его сразу стало не по себе. «Ах ты, падла» — пронеслось в голове у Стерхова. Рустам внутренне собрался и двинул навстречу накатывающейся на него волне свою, поменьше и послабее, но такую же дерзкую.
— Познакомьтесь, это Феликс… извините, так и не узнала Вашего отчества. – залепетала Елизавета Глебовна, и Рустам почувствовал, что она не в себе. – А это Рустам. У нас, понимаете, в программе заложено изучение пациента в бессозна…
— Расслабься, – скомандовал Феликс, и Стерхов отключился.
ЁЁЁЁ
Рустам знал, что кто-то должен появиться, чувствовал его приближение, как чувствуют накатывающий сон. В стене открылась дверь. Он зашёл в комнату и сел в кресло. Странно. Ещё секунду назад в комнате не было никаких дверей и кресел, как, впрочем, не было и самой комнаты. Рустам находился внутри освещённого шара. Непонятно, какие источники его освещали, просто в небольшом пространстве вокруг него было светло. За пределами этого пространства царила непроглядная тьма. Рустам не мог точно определить, стоял он или висел. Под ногами не ощущалось твёрдой опоры. Скорее висел, как в невесомости.
В комнате стали появлялись какие-то предметы. Рустам не видел их, скорее чувствовал. Когда же он пытался их разглядеть или сосредоточить на них внимание, они тут же размывались, растворялись в воздухе и исчезали. «А воздух ли это?» – пронеслась мысль. – «Чернота-то какая. Может, это вакуум? Но тогда как я здесь дышу? Могу ли я здесь существовать? Да и я ли это вообще?» Он посмотрел на свои руки и оцепенел. Рук не было. Так же, как не было всего тела. Но Рустам совершенно чётко чувствовал, что он существует и находится в этом непонятном, нереальном пространстве.
Тот, кто вошёл, спокойно наблюдал за ним, сидя в своём отсутствующем кресле.
— Где я нахожусь? — наконец выдавил из себя Рустам.
— Если тебе это так важно: тело твоё находится в Институте Мозга, в городе Москва. Твоё сознание нигде не находится. Сознание всегда само в себе, и в то же время его объективно не существует.
— Что со мной происходит?
— Хорошо, что ты можешь задавать вопросы. Но лучше сейчас выслушать то, что скажу тебе я.
Пришедший помолчал, убедившись в том, что собеседник готов слушать, и продолжил:
— Ты вошёл туда, где из людей могут находиться лишь единицы. Тебе не страшно?
— Страшно, – признался Рустам.
— Оно и понятно. Ты примеряешься к возможностям, бремя которых может оказаться для тебя непосильным.
— Кто ты? — не выдержав, закричал Рустам.
Его крик прозвучал как лопнувшая струна.
— Я тот, кто должен тебе многое сказать. Готов ли ты слушать, или всё, что сейчас происходит настолько испугало тебя, что ты не помышляешь ни о чём, кроме как вернуться в так называемую реальность?
«Да, да! — хотел закричать Рустам. — Я хочу вернуться. Отпусти меня». Но внезапно волна спокойствия накатила на него. Он подумал, что пришедший, возможно, не враг ему, и что, во всяком случае, ничего ужасного или болезненного с ним пока не происходит. Пришедший выглядел спокойным, говорил уверенно. Рустам попытался подробнее рассмотреть своего собеседника, но образ его мгновенно размылся, не давая сознанию ухватиться ни за одну черту.
— Но ты же выпустишь меня, когда скажешь всё, что хочешь? – спросил Рустам, уже приняв решение слушать.
— О, да, конечно. Хотя, надо сказать, не я источник этого необычного для тебя состояния. Источник – ты сам. Но об этом позже. А теперь слушай. И к стати, не обязательно висеть.
Рустам оказался в кресле, в таком же размытом. И стал слушать.
ЁЁЁЁ
Елизавета Глебовна Золотарёва, сотрудник «Лаборатории физиологии мышления и сознания» НИИ Мозга сидела за столом в лаборатории №5. Долго ли она так просидела, неизвестно. Тот день выдался на редкость спокойным. Её коллеги по разным причинам отсутствовали. За весь день в лабораторию никто не зашёл и не позвонил. Так бы и сидела Елизавета Глебовна, однако постепенно к ней стало возвращаться сознание. А вместе с ним — смутная тревога. Почему она ничем не занимается? Почему перед ней не разложены графики и таблицы? Лиза попыталась вспомнить, как давно она сидит за столом, и не смогла. Она лишь чувствовала, что находится в каком-то оцепенении. Женщина попыталась стряхнуть его с себя, но это удалось не сразу. «Что за наваждение? Что со мной? — подумала она. — Может быть, я заболела?»
С трудом поднявшись со стула, Елизавета Глебовна осмотрелась. Привычные предметы, находящиеся в комнате, показались ей слегка нереальными. Она прошла вдоль стола в одну сторону, в другую, оказалась около входной двери. Постояв несколько секунд перед ней, Лиза развернулась и неуверенно, будто сомневаясь, направилась в соседнюю комнату. Зайдя в неё, она долго смотрела в дальний угол, где на кушетке, свесив обе ноги на пол, лежал Рустам.
ЁЁЁЁ
— А что будет, если я не соглашусь? Вы станете заставлять меня выполнять вашу волю насильно?
— Успокойся, никто не собирается превращать тебя в зомби. Мы просто удалим из твоего мозга всё, чем ты отличаешься от других людей. Ты станешь обычным человеком и проживёшь самую обычную, заурядную жизнь.
— Когда я должен дать ответ?
— Сейчас.
— Это невозможно. Я так не могу. Неужели вы не понимаете, что требуете от меня? То, что я узнал… Я вообще не понимаю, как до сих пор не сошёл с ума. На моём месте… Ах, так это сон!!! Боже, какое облегчение.
Озарённый радостной догадкой, он обхватил голову руками и замер. Твёрдая голова, холодные, влажные ладони. Он находился в лаборатории НИИ мозга, напротив него сидел Феликс. Только теперь он не производил такого отталкивающего впечатления. Глаза его не пронзали Рустама насквозь. Они были мудры и спокойны. Нет, это не сон. То, что с ним происходит – реальнее реального. Захлестнувшая его волна радости схлынула. И ничего невозможно поделать, только смириться. Иначе, действительно, сойдёшь с ума.
— Как же это всё может быть?
— Ты разберёшься. У тебя для этого будут силы.
Неотвратимо. Неужели всё это неотвратимо? Стоп… Это может стать спасением.
— Разве такие решения принимаются за несколько минут? Если вы настаиваете на этом, я выбираю обычную человеческую жизнь, – Рустам осмелел. — Копайтесь у меня в мозгах, удаляйте всё, что вам нужно. Но верните мне мою заурядную жизнь.
— Тебе нужно время на размышление? Тебе нужна обычная жизнь? То и другое легко устроить…
ГЛАВА 16
САД ЖЕЛАНИЙ
Марина уже третий день ездила на практику в Красногорск. Там, в магазине она должна была перенимать знания у местного товароведа, работая её помощником. Но Марина уговорила директора магазина дополнительно, на полставки, поставить её продавцом в овощной отдел. Ещё со времён первой практики она знала, какое это выгодное дело – работать продавцом. Вся система торговли в СССР была ориентирована на то, чтобы обвесить и обсчитать покупателя. Поработавший две – три недели на рознице продавец уже знает, как это делать. Например, ни одни весы никогда не выставлены на «ноль». Хотя бы десять граммов они показывают при отсутствии на них товара, а чаще – двадцать-тридцать. И никто из покупателей на это внимания не обращает. Только контролирующие органы.
С дотошными энергичными тётками и бабками лучше не связываться, не обвешивать их и не обсчитывать. Лучше обогащаться на мужчинах. Особенно для этого подходят интеллигентно-пришибленного вида старички, а также подростки, студенты. Тут не обязательно даже иметь высверленные гири, или подкладывать под чаши магнит. Достаточно в момент взвешивания незаметно прислониться к чаше, на которой лежит товар. Можно и на пятьдесят и на сто грамм его вес увеличить. Мало того что покупателей, существует ещё масса способов обманывать государство: утряска, усушка, запланированный бой, списание товара по истечению срока годности. Кроме всего прочего, продавцы всегда при товаре, как и товароведы. В общем, выгодное это дело – работать в торговле.
В первый же день Марина заработала на дезодорант. На второй день к ней подошла продавщица из бакалейного отдела — женщина лет сорока пяти — и завела разговор.
— Хорошо торгуешь, – похвалила она Марину. – Не впервой, видать.
Марина промолчала.
— А я думала, практиканточку поставили, сейчас она запутается. А ты нет, хорошо… И с покупателями умеешь разговаривать. Молодец. Вот моему сыну как раз такая жена нужна. Хочешь, познакомлю?
Марина улыбнулась. Приятно, когда нравишься, даже если не мужчине, а женщине. Но не очень-то хотелось знакомиться с сынком какой-то продавщицы.
— Я замужем, – соврала она, а у самой в сердце кольнуло.
— Да? Я бы не подумала, – не отставала навязчивая продавщица. – А почему кольцо-то не носишь?
— Жалко его, берегу.
Тётка, с сомнением посмотрев на Марину, переключилась на другую тему.
На третий день Цветкова заметила, что один из покупателей неравнодушно на неё смотрит. Здоровый, мощный парень, просто медведь. Через день он опять появился в очереди в овощной отдел. Когда Марина давала ему сдачу, он поймал её за мизинчик и нагло подмигнул.
Вечером он ждал её у служебного выхода.
ЁЁЁЁ
Защиту диплома их группе назначили на 23 февраля. Последний перед защитой день прошёл как в бреду. Беспокоиться и переживать уже не было сил. От постоянного недосыпания и стресса голова стал чугунной. Затвердевший от обилия принятой информации мозг уже ничего не воспринимал. Рустам весь день что-то дочерчивал, гонялся за преподавателями, собирал подписи о готовности дипломного проекта. Опять дочерчивал и дописывал. В конце дня, уже в седьмом часу совершенно случайно от парня с параллельного потока Стерхов узнал, что нужна подпись ещё какого-то рецензента, представителя одного из заводов, короче говоря, производственника. Вот тебе и раз! Падла куратор, ничего об этом не сказал. Рустам, поверженный, присел за парту.
— Где же его искать теперь, этого, блин, рецензента?
— Да их тут много было сегодня. Один, кажется, до сих пор в соседней аудитории сидит, – подсказал парень.
Стерхов кинулся, расталкивая припозднившихся студентов, в соседнюю аудиторию. Там сворачивала и укладывала в тубус многочисленные листы Танька Любшина из параллельной группы.
— Таня, а где рецензент?
— Ушёл.
— Давно? – в голосе Стерхова послышалось рыдание.
— Только что. Ещё догонишь.
— Какой он хоть из себя?
— Ну такой средний, в сером костюме, без особых примет.
— Блин!
— Стерхов помчался по коридору в одну сторону, в другую, метнулся на лестницу.
В проёме увидел какого-то мужика, спускающегося на два этажа ниже.
«Если выйдет на улицу, ни за что возвращаться не станет.» – подумал Стерхов и, ломая ноги, поскакал через три ступеньки, еле удерживаясь, чтобы не упасть. Окликнуть бы, но Рустам не знал имени-отчества мужчины. В голове пронеслись варианты:
— эй, товарищ;
— дяденька рецензент;
— гражданин (ты туда не ходи, ты сюда ходи).
Почему в русском языке нет обращений как «мсье» у французов или «пан» у поляков?
Услышав грохот скатывающегося по лестнице Стерхова, рецензент как будто ускорил шаг. Но Рустам в последнем длинном прыжке через четыре ступеньки успел задержать его уже схватившегося за дверную ручку.
— Извините (вот оно, русское «мсье», и «мадам» заодно)! Извините, вы рецензент?
Мужчина был заместителем начальника конструкторского бюро НПО имени Лавочкина. Но в данном случае ему пришлось согласиться.
— Да. Что Вы хотели?
— Не дайте пропасть, – задыхался Стерхов, мешая рецензенту открыть дверь. – Завтра диплом…
— Нет, я закончил работу. Где же Вы раньше были?
— Ездил в Баку родственников вызволять. Слышали, что там творится?
Только ложь могла его спасти. Наглая, отвратительная ложь.
ЁЁЁЁ
В Опалиху в тот день Рустам не поехал чтобы сэкономить два часа, уходившие на дорогу. Позвонил Марине, предупредил. До двух часов ночи всё что-то исправлял и переписывал, переписывал и исправлял. Потом — недолгий тревожный сон. С шести утра опять добавлял и исправлял.
Защита начиналась в восемь. К этому времени приходить было не обязательно, всё равно попал бы в очередь. Некоторые в их группе взяли за правило обязательно заходить первыми, при этом голову держать высоко, говорить чётко, ясно и уверенно. Якобы у преподавателей в этом случае складывается хорошее мнение о студенте, что облегчает дело. Мол студент уверен в себе, значит готов. Этот метод имел популярность, и в число первых было не пробиться. Занимали очередь за час до начала экзамена.
Стерхов был не из таких. У него сложилась своя практика. Он обязательно одевал костюм, галстук, шёл середнячком, без претензий. Но держаться тоже старался уверенно. На все вопросы отвечал деловито, без суеты. Всегда немножко не договаривал, даже если знал тему до конца. Преподаватель потом на это немножко задавал как бы дополнительный вопрос. Стерхов спокойно отвечал. Ну и учил, конечно, до посинения, бомбы писал.
Так и в тот день. Напялил костюм и к девяти тридцати явился на кафедру. Народу – тьма. У трёх групп в тот день защита была. Работали три дипломные комиссии. Но он всё же нашёл уголок, куда присесть, и стал служебную записку доделывать. Титульную страницу нарисовал, проткнул листы с левой стороны ножкой циркуля, сделал из скрепок скобы и ими листы скрепил. Не очень аккуратно получилось, да ладно. Хотел почитать ещё, что там у него написано, освежить в памяти, но тут подошли братья Лебедевы и Джон Волков.
— Ну ты защищаться думаешь сегодня?
— Диплом слишком сырой, – посетовал Рустам.
— Да это у всех, не бзди. У меня вообще вода из него сочится. Пора прекращать мучения, – отрезал Волков.
И они вчетвером ввалились в лабораторию, где заседала одна из дипломных комиссий. Тут была выдержана видимость серьёзной организации процедуры защиты. Имелся секретарь из числа аспирантов, который объявлял дипломника и вёл протокол. В самой комиссии заседали от кафедры технологии профессор Зернов, от кафедры конструирования доцент Сердюк, от деканата доцент Привалов — заместитель декана — и ещё неизвестный мужчина, видимо с какого-нибудь завода. Слава Богу, с кафедры деталей машин никого не было, а значит вряд ли кто-то обнаружит, что расчёт редуктора списан Стерховым из учебника.
Тем временем, собираясь защищаться, развешивала свои чертежи и схемы Лариса Проханова. Ребята расселись за столами в качестве группы поддержки. Лариса дрожащими пальцами пыталась приколоть к доске чертёж основной сборки, но кнопки вываливались у неё из рук. На бархатных щеках её полыхал яркий переливающийся румянец. Славик и Джон, привстав со своих мест, помогли ей, подбодрив заодно словами.
— Проханова Лариса Игоревна, кафедра технологии, – объявил секретарь. — Тема диплома: «Ракета-носитель грузоподъёмностью 20 тонн».
— Пожалуйста, просим. – пригласил Зернов.
— Тема диплома – ракета-носитель. – начала Лариса, трепеща, как флаг на ветру. — Ракета предназначена для вывода полезной нагрузки до 20 тонн на околоземную орбиту. Состоит из трёх ступеней.
Лариса показала рукой на схему членения.
— Возьмите указку, – посоветовал Зернов.
— Первая ступень – боковые ускорители, – обвела Проханова указкой четыре конусообразных ускорителя. – Вторая – центральный блок, и … третья. Топливо первых двух ступеней – керосин, окислитель – жидкий кислород. Третья работает на азотном тетраксиде и несимметричном диметилгидрозине. В качестве узла выбран топливный бак второй ступени. Размеры бака: диаметр четыре метра, длинна – восемь с половиной. Материал — АМГ-6.
Дальше шёл вполне сносный рассказ про ракету, конструкцию бака, технологический процесс его изготовления и приспособление для сварки его цилиндрической части со сферическими торцами. В качестве спецтемы Лариса выбрала «применение металла с памятью для изготовления ферменных конструкций в космосе». Металл с памятью – это такой интересный материал. Если, нагрев до определённой температуры, придать ему какую-либо форму, потом охладить, форму изменить, например, сложить или спрессовать, уменьшив размер конструкции, а потом опять нагреть, то металл примет первоначальную форму. Это свойство часто используется для изготовления конструкций в космосе. И студенты так же часто используют его в качестве спецтемы.
Выслушав внимательно дипломницу, светлейшая комиссия незамедлительно приступила к её пыткам. Начал доцент Сердюк:
— Вот про первые две ступени Вы сказали, что топливо, что окислитель, а на третьей?
— Азотный тетраксид и несимметричный …
— А что из них топливо, что окислитель?
Лариса задумалась, теребя указку.
Азотный тетраксид – топливо, а несимметр…
— Неправильно, наоборот. Ладно, такой вопрос. Всегда ли нужна третья ступень для вывода полезной нагрузки на околоземную орбиту?
Молчание.
— Скажите, околоземными считаются орбиты какой высоты?
Молчание.
— Ну, порядок, хотя бы назовите.
— Сто…
— Чего сто?
— Километров?
— Понятно, – сказал Сердюк и вопросов больше задавать не стал.
Зато за Ларису принялся представитель производства.
— Вот у Вас обечайка бака с торцами сварена аргоно-дуговой сваркой, – начал он. – Толщина стенки бака полтора миллиметра. А какая толщина в месте сварки?
Лариса задумалась.
— Так какая? – ехидно переспросил мужичёк.
— Тоже… полтора миллиметра.
— Тааак. То есть, у Вас стенка одинаковой толщины по всему баку, в месте сварки утолщения нет?
Лариса стала приглядываться к чертежу своей основной сборки.
— Есть, — констатировала она через некоторое время, всё-таки разыскав на нём нужное место.
— Так какое утолщение? У Вас же в пояснительной всё написано, – наседал представитель производства. – Ну что же Вы?
— Я забыла, – с наивной простотой призналась Лариса.
— А зачем оно вообще нужно, это утолщение? – продолжал свою атаку неизвестный.
Проханова самоубийственно молчала. Славик Лебедев от напряжения привстал с места и издал утробный звук. Лариса встретилась с ним глазами, и в этот момент он, видимо, передал ей какой-то телепатический сигнал.
— А! – произнесла Лариса, осознавая принятую информацию и сопоставляя её со своими отрывочными знаниями, смутно зашевелившимися на дне памяти. – Коэффициент ослабления… Сварной шов имеет прочность меньшую, чем основной материал. Поэтому…
Больше она ничего объяснить не смогла. Но и этого хватило, чтобы профессор Зернов, видимо болевший за студентку, чуть заметно вздохнул с облегчением.
Но производственник не унимался.
— Почему бак у Вас выполнен из АМГ-6, а не из Д-16, например? – решил он добить Ларису, почувствовав её нулёвость.
— Ну, АМГ – алюминиевый сплав…
— А Д-16 какой?
— Тоже… алюминиевый.
Присутствующие кто зажмурился, кто поник головой. Дело шло к провалу. Д-16 не может быть использован для конструкций, изготавливаемых сваркой, потому, что варится очень плохо. АМГ-6 же разработан специально для сварки. Не знать этого, отучившись пять с лишним лет в авиационном институте, было равносильно признанию этих пяти лет проведёнными впустую. Сделан-то диплом правильно. Но вот кем?
— А что за сплав АМГ-6, из чего состоит? – подключился к допросу доцент Привалов.
И тут Проханова неожиданно ответила правильно.
— Это сплав алюминия и марганца.
— Так, и сколько в нём марганца?
— Шесть процентов.
— Хорошо, — не отставал доцент, — а вот, допустим, сталь 3, это что за материал?
— Сталь.
— Ну из чего состоит?
— Из железа и … углерода? – неуверенно произнесла Лариса.
Всем было ясно, что сейчас прозвучит последний вопрос, вопрос самого низшего уровня, типа: сколько будет дважды два. И если на него Лариса ответит неправильно, комиссия, скорбя, единодушно признает, что почти шестилетний коллективный труд преподавательского состава МАИ по изготовлению из Прохановой Ларисы Игоревны инженера-механика для космической промышленности имеет нулевой результат.
— И сколько процентов углерода? – задал Привалов этот вопрос страшным голосом.
Если бы Проханова по аналогии с АМГ-6 сказала, что в стали-3 углерода три процента, квалификацию инженера в тот день она бы не получила. Но Ларисе повезло. Перед тем, как зайти в аудиторию, она слышала в коридоре разговор ребят из параллельной группы как раз про то, что этой сталью-3 сегодня уже кого-то завалили. И слава Богу, она слышала правильный ответ.
— Три десятых процента, — промолвила Лариса и замерла ни живая ни мёртвая.
Преподаватели пошушукались и поднялись.
— Комиссия удаляется на совещание, – объявил секретарь.
Профессор, два доцента и очкастый производственник удалились в соседнюю комнату, за ними аспирант-секретарь, бросив напоследок:
— Следующий готовьтесь.
У Прохановой лицо сделалось жёлтым и кислым как лимон. Она была на грани истерики.
— Что поставят? – бросила она с отчаянием в аудиторию.
— Пять, – ответил Волков.
Лариса в надежде закусила губу. Воспринимать шутки девушка в тот момент была не в состоянии. Дрожащими руками она принялась снимать и складывать свои чертежи. Ребята помогли ей. Следующим развешиваться стал Стерхов.
Через минут пять комиссия вновь появилась. У всех были монументальные лица.
— Рассмотрев дипломный проект Прохановой Ларисы Игоревны, государственная комиссия выставляет ему оценку «удовлетворительно» и присваивает Прохановой Ларисе Игоревне квалификацию «инженер-механик по космическим летательным аппаратам», – торжественно объявил председатель комиссии профессор Зернов. – Поздравляем.
Присутствующие зааплодировали.
— Кто у нас следующий? – Зернов посмотрел над очками на Рустама.
— Стерхов Рустам Евгеньевич. Кафедра технологии. Тема диплома – орбитальная станция, – объявил секретарь, глядя в личное дело и пояснительную записку Стерхова.
— Слушаем Вас.
— Тема диплома – орбитальная станция, – повторил Рустам. Прототип – советские станции «Салют 1» — «Салют – 6». Рассчитана на долговременное пребывание экипажа из трёх человек. Основные составляющие части…
Стерхов углубился в подробное описание конструкции станции и её основных элементов, развёрнуто осветил устройство узла поворота солнечной батареи, который фигурировал в дипломе. Это была самая простая для него часть, поэтому он тянул на ней время. На баллистическом расчёте и расчёте редуктора узла поворота внимание не акцентировал, здесь о любой дополнительный вопрос он мог споткнуться. Очень детально Рустам изложил свою специальную тему: установку для сварки крупногабаритных обечаек в космосе. Он знал заранее, что она комиссию заинтересует, как заинтересовала в своё время преподавателя по «Технологии производства в космосе».
Наконец он закончил, уложившись в пятнадцать минут. По лицам членов комиссии понял: доклад произвёл хорошее впечатление. Теперь начиналось самое пугающее – дополнительный вопросы. Только что он видел, как этими вопросами практически завалили Проханову.
Возникла пауза. Производственник, прищуриваясь сквозь очки, вперился в схему членения станции. Сердюк листал пояснительную записку.
— Какое самое напряжённое место в силовой конструкции корпуса станции? – задал первый вопрос Зернов.
— Торцевой шпангоут.
— Какая определяющая нагрузка при расчёте шпангоута?
— Давление внутри станции.
— А точнее?
— Разница внутреннего и внешнего давлений. Но, поскольку, внешнее за бортом – ноль, то для корпуса станции определяющим является только внутреннее.
— Почему это внешнее – ноль?
— Ну как же, вакуум…
— Ну а на Земле, при выводе?
«Ах, чёрт, в натуре, давление за бортом-то меняется от атмосферы до нуля при выводе», – подумал Стерхов, но тут же нашёлся.
— Максимальный перепад всё равно на орбите, где внешнее – ноль. На этот перепад и рассчитывается конструкция.
— Какое давление на Вашей станции?
— Одна атмосфера.
— Состав?
— Азот-кислородная, как на Земле.
— Какие ещё возможны варианты?
— Чисто кислородная с давлением 0,36 атмосфер.
— Какие преимущества у такой атмосферы?
— Меньшая нагрузка на силовую конструкцию и, соответственно, меньший её вес.
— Почему же Вы не применили такой вариант?
— Чисто кислородная атмосфера более пожароопасна.
— Хорошо, – Зернов замолчал удовлетворённо.
— А почему Ваша установка для сварки обечаек называется «Пайванд»? – задал вопрос производственник. – Это как расшифровывается, «паять ванну», что ли?
— «Пайванд» — это, по-узбекски, сварка, – пояснил Стерхов.
— Понятно. Вы из Узбекистана?
— Из Ташкента.
Ещё один плюс. К таким как Стерхов, с национальных окраин, некоторые преподаватели относились более снисходительно, особенное если те что-то соображали. Что с них взять, с полуграмотных?
— В редукторе узла поворота солнечной батареи Вы использовали волновую передачу. Почему? – задал вопрос Сердюк
«Началось», — подумал Стерхов.
— Во-первых, волновая передача имеет очень большое передаточное число, что уменьшает количество ступеней редуктора и, соответственно, массу. Во-вторых, стакан волновой ступени составляет единое целое с корпусом станции, он в неё вварен. Это повышает герметичность конструкции. Не пришлось делать лишнее отверстие в корпусе, чтобы выводить наружу вал редуктора.
— А какие недостатки у волновой передачи?
— Сложность изготовления.
Маёвские преподаватели вопросов больше не задавали. Последнее слово осталось за производственником.
— Вот Вы два раза упомянули про важность уменьшение веса. Скажите, это ли является определяющим моментом в выборе материалов и вариантов конструкции?
— Нет.
— А что?
— Экономическая целесообразность. Если затраты на изготовление более лёгкой конструкции превышают затраты по выводу на орбиту более тяжёлой, то выбирать нужно более тяжёлую.
— Правильно, – согласился производственник.
— Ещё вопросы есть к дипломнику? – Зернов оглядел членов комиссии.
Вопросов не было.
— Комиссия удаляется на совещание. Следующий приготовьтесь.
Всё! Всё уже сделано, дальше от него ничего не зависит. Можно расслабиться.
Стерхов стал сдирать с доски чертежи. Ценность вещей существует только в нашем сознании. Ещё вчера из-за помарки или небольшого надрыва на любом чертеже он мог распереживаться, а утеря даже одного листочка могла повергнуть его в отчаяние. Всего пять минут назад из-за двух-трёх неправильно начерченных линий на балл могла быть снижена оценка его диплома. Теперь же цена этой бумаге – ноль. Стерхов небрежно и криво складывал многочисленные листы, не испытывая к ним ни малейших чувств. Никто никогда в них больше не заглянет (разве что, будущие поколения студентов). Эта кипа бумаги будет храниться в архиве пять лет, после чего её сдадут в макулатуру. Всё, это отработанный материал его жизни. Сложив листы штампами наружу, как полагается по ГОСТу, Стерхов бросил их небрежно на стол. Он с удовольствием отвесил бы им пинка, если бы не комиссия, которая появилась из совещательной комнаты. Секретарь, опережая свои собственные официальные слова, показал незаметно Стерхову растопыренную пятерню.
— Рассмотрев дипломный проект Стерхова Рустама Евгеньевича…
Всё, прощайте экзамены, зачёты, сессии, курсовые, лабораторные и дипломы. Прощайте волнения, недосыпания и стрессы. Отпахал, отмучился, откорпел. Надоело учиться. Тяжеловатая это работа. Отсидев на шести парах приходить домой не для отдыха, а для того, чтобы ещё посидеть над курсовым или РГР. И постоянно что-то висит над душой, постоянно нужно за что-то переживать. Но теперь всё. Всё – о!
Стерхов сел за стол смотреть, как будут защищаться его товарищи. Радости на душе не было. Облегчение – да, и… опустошение. Радость появится завтра, когда, отоспавшись с утра, можно будет заняться любыми делами. Любыми, какими заблагорассудится, но не учёбой.
Тем временем свой дипломный материал закончил развешивать Славик Лебедев.
— Лебедев Ростислав Геннадьевич, – объявил секретарь. – Тема диплома – лунный посадочный модуль…
ЁЁЁЁ
Идя от института к общежитию, Стерхов чувствовал, что вот-вот воспарит. Это его естество, привыкшее в последнее время носить неподъёмный дипломный груз, освободившись от него, рвалось ввысь.
— Ну что, братья студенты… — начал Стерхов.
— Молодые специалисты, – поправил его Волков.
— Ну что, блин, молодые специалисты, как проведём остаток сегодняшнего знаменательно дня?
— Я спать, – ответил Борис.
— Я тоже, – поддержал его Волков.
— Ну семейные, сразу видно, разнежились на домашнем содержании. Мы с тобой, Славик, вдвоём что ли будем диплом обмывать?
— Не беспокойся, Руст. Сегодня у Щеглова ещё защита и у Влада Софьина. А вчера у Барабанщикова была. Есть компания.
ЁЁЁЁ
Придя в общежитие, Стерхов стянул с себя галстук (всё, старик, ты своё отработал), переоделся и лег на кровать, тупо уставившись в потолок. Была суббота, и соседи по комнате разъехались по домам. Никто его не беспокоил, не тормошил и не лез с поздравлениями. Он лежал, отключив мозги. Измученный организм пребывал в ступоре. Спать, почему-то, не хотелось. Выброшенный в кровь адреналин теребил сердце.
Отлежавшись с часок, он наконец стал воспринимать реальность. Постепенно возвращалась радость жизни. Мир расцветал красками. Стерхов выглянул в окно. Слежавшийся февральский снег выглядел как семидесятилетний старик, доживающий последнюю треть своей жизни. Скоро весна. За ужасающей суматохой последних месяцев Рустам забыл и думать о таких вещах, как хорошая погода, прогулки, кино, весна.
«Надо будет завтра с Мариной сходить куда-нибудь», – подумал он, и тут же настроение испортилось. Марина. Через две, максимум три недели им расставаться. А он так и не решил для себя окончательно, правильно ли поступает. Ведь ещё есть время всё повернуть. И опять в душу влезла холодная змея сомнений. Опять потяжелело в груди, мир стал терять только-только возвратившиеся краски.
— Стоп, — сказал Рустам змее, – я же утопил тебя в реке. Откуда ты опять взялась?
Но змея молчала, удобно свернувшись клубком в его истерзанном сердце.
— Ладно, скоро я с тобой снова разберусь.
Он накинул куртку и отправился к телефонам-автоматам. Открыв дверь комнаты, он лоб в лоб столкнулся с Колей Напряжённым.
— Рустам, привет, – Коля протянул ему руку, которая была на удивление расслабленной.
— Привет, Колян.
— Слушай, ты не возражаешь?.. Мне тут Женька ключ оставил… Ну в общем, мне сегодня… комната нужна. Ты не возражаешь?
Стерхов поперхнулся. Коля Напряжённый и женщины? Да, что-то изменилось в общежитии, пока Рустам жил в Опалихе.
— Коля, братан, в любой другой день, но не сегодня. Я сегодня диплом защитил…
— Поздравляю.
— Спасибо. Так вот, мы отмечаем диплом. И после этого, сам понимаешь, я своё тело никуда уже не повезу.
— Рустам, ну пожалуйста.
— Коля, только не сегодня, извини. Завтра, часов с двенадцати.
— Что, никак? Может ты где-нибудь в другом месте переночуешь?
— Коля, вслушайся в мои слова. Читай по губам. У нас сегодня пьянка. Будут девочки. Андестенд ми?
Напряжённый поник, повернулся и зашагал обиженно в свою комнату.
— Ладно, не расстраивайся. Перенеси на завтра, – прокричал ему вслед Стерхов. Он спустился к телефонам-автоматам и набрал номер Опалихи. Трубку взяла хозяйка.
— Здравствуйте, Нина Николаевна. Марина дома, не знаете?
— Я дома, Рустам, – Цветкова взяла трубку параллельного аппарата у себя в комнате. – Как дела у тебя?
— Пять баллов.
— Молодец, умничка. Не слышу радости в голосе.
— Устал очень. Марин, я останусь сегодня тоже в общежитии. Отмечать будем.
— Ммм, – недовольно промычала Цветкова. – У вас там, наверное, девочки будут.
— Не будет у нас никаких девочек, успокойся.
— Ладно, веселитесь. Сильно не напивайся. Я уже так соскучилась.
— Я тоже скучаю, цветочек. Завтра буду с утра. Целую тебя.
Рустам положил трубку, подавляя в себе чувство вины. Больше всего он хотел, чтобы на праздновании защиты диплома были девочки.
ЁЁЁЁ
Спонтанные праздники — самые весёлые. На них нет разноприглашённых знакомых и родственников, натянуто не знающих, о чём беседовать друг с другом. К ним не надо готовиться за месяц, бегая по магазинам, выбирая подарки, заранее сжигая праздничную энергию. Когда несколько хороших друзей, встретившись вдруг, решают посидеть без претензий – это здорово. Тогда и водка вкуснее, и анекдоты смешнее, и жизнь, без сомнения, хороша.
В пятьсот третьей гремела музыка: Славик завёл свой недавно купленный бобинный гроб «Союз». Царили праздничные суета и возбуждение. Был накрыт самый что ни наесть простой холостяцкий стол: водка, консервы, колбаса. Хлеб. Защита диплома совпала с двадцать третьим февраля — Днём Советской армии и Военно-Морского флота. Но разве могли сравниться два этих события? В тот день про Советскую армию никто и не вспоминал.
— До сих пор не могу поверить, – делился с друзьями расслабленный уже спиртным Славик. – Неужели всё закончилось?
— Да, к сожалению всё, – сдержано отвечал ему Влад.
— Почему к сожалению?
— Потому что не только диплом закончился. Студенчество закончилось. Можно сказать, закончилась молодость.
— Это ты загнул, – Двадцатидвухлетний Славик никак не мог согласиться с такой постановкой вопроса. – Молодость только начинается.
— Это тебе так кажется. Сейчас уедешь в Куйбышев, к родителям, женишься, нарожаешь ребятишек кучу. Свободы нет, друзей нет, обязанностей полно. Какая уж тут молодость?
— Не нагоняй тоску, Влад, – оборвал его рассуждения Щеглов. – Наполни лучше посуду.
Забулькало разливаемое спиртное, наполнились стаканы.
Щеглов встал с тостом.
— Радостный сегодня день, и в то же время… Блин, Влад, затронул тему. Возможно, это наше последнее застолье. Предлагаю выпить за то, чтобы не забывали мы друг друга и, разъехавшись, всё-таки находили возможность встречаться.
— Я, в натуре, сейчас заплачу, – сказал Рустам. — Тоска волной пошла. Пора запускать девчонок.
— А точно, пора, – поддержал Славик. – Я могу сходить…
И тут, как по щучьему велению, раскрылась дверь, и на пороге возникли Вика Савчук и Ольга Камастра.
Парни повскакивали, наперегонки уступая места девушкам. Вика и Оля степенно сели, подождали, пока им нальют, поздравили ребят с защитой диплома, выпили. Застолье загудело с новой силой. Присутствие девушек всегда является катализатором веселья в мужском обществе.
Через некоторое время Стерхов почувствовал себя окончательно пьяным. Без хорошей закуски алкоголь быстрее сделал своё дело. Он и не заметил, как и когда появились в их компании ещё две девушки — сёстры Самойловы. Красивые, но недоступные, они приняли на себя внимание Щеглова и Быковского. Это облегчило задачу Рустаму. Он сосредоточился на Камастре. Давно уже он засматривался на эту симпатичную стройную брюнетку. К тому же имеющаяся у неё репутация «давалки» позволяла Рустаму надеяться… В общем, он стал оказывать ей внимание, подливать в рюмку, подкладывать в тарелку (было бы что). Камастра как раз удачно расположилась между ним и Славиком, и можно было беседовать, перекрикивая музыку.
А праздник тем временем разворачивался. Прибывали другие «молодые специалисты», защитившие в тот день диплом. Заходили поздравить ребята курсами помладше. Водка, как ни странно, не заканчивалась: видимо, уже бегали за ней, или кто-то из вновь прибывших принёс. У Стерхова в голове шумело, он уже заметно покачивался, и это мешало ему ухаживать за Ольгой. Надо было поскорее и её тоже напоить. Рустам следил, чтобы она выпивала налитое до дна, настаивал.
Стол сдвинули, началась дискотека. Она не уместилась в комнате и частично вышла в коридор. Все прыгали и дёргались в экстазе. Вика уронила бокал, с которым плясала, и он разлетелся вдребезги. Бокал был из набора, который друзья подарили Лебедеву на последний день рождения. Савчук пошла извиняться. В ответ Славка со воплем «на счастье» расколотил об пол оставшиеся пять бокалов. Такого Славика Лебедева ещё никто не видел. Из скромного тихого студента к концу учёбы он превратился в заядлого кутилу. Вике осталось только смести в савок разлетевшиеся осколки, и праздник продолжался.
Дальше Рустам помнил отрывками. Он всё крепче держал за талию Камастру, она не уклонялась. Дискотека распространилась на лестничную клетку. Казалось, танцевал уже весь этаж. Разойдясь, свернули пожарный щит. И, о ужас, Славик разбил о перила гитару. Расколотил в щепки. Приглядевшись, правда, Рустам понял, что это была не его фирменная «Кремона», а дровяная, которую он недавно собрал из разных частей. Но всё равно, круто.
Стерхов уже вовсю обнимал Ольгу в танце, прижимал её к себе. Он почувствовал, что от неё сильно несёт потом, просто ужас как. Была она в футболке, которую, видимо, давно не стирала. Если бы Рустам не был так пьян, ни за что не смог бы стоять рядом с ней. Надо же: девушка, а так не следит за собой. Однако возбуждение его от этого не проходило. Он уже тащил Ольгу к себе в комнату под предлогом прослушивания какой-то пластинки, интерес к которой она проявила в разговоре. За ними зачем-то увязался Славик. Ну ладно, пусть, как будто будут слушать пластинку.
Не сразу попав ключом в замочную скважину, Рустам открыл дверь в свою комнату, включил свет, и … обнаружил у себя на кровати два шевелящихся тела. Ха, Коля Напряжённый всё-таки не внял … Что ж, сам виноват. А теперь вышел конфуз. Освободите места, товарищи дорогие.
«А девочка у Коли ничего, – подумал Рустам сквозь пьяную пелену. – Жалко, что пришлось их потревожить».
Они вышли в коридор, подождали, пока Напряжённый со своей подружкой оденутся и покинут помещение. Коля дыру в Cтерхове просверлил взглядом, когда выходил. Рустам с Ольгой и Славиком зашли в комнату. Стерхов полез за пластинкой и чуть не уронил тумбочку, в которой у него фонотека хранилась.
«Боже, какой я пьяный», – подумал он, с трудом попадая иголкой в пластинку.
Зазвучала музыка. Славик ещё что-то Камастре рассказывал.
— Сейчас засну как Барабанщиков, – подумал Рустам и куда-то провалился. Через какое-то время он обнаружил себя прилепленным к телу Ольги. Руки их сплелись, голова лежала у неё на плече.
— Руст, может я пойду, – услышал Стерхов издалека-издалека.
— Да, Славик, иди, – не стал он удерживать друга.
Едва закрыв дверь, Рустам бросился на Ольгу…
ЁЁЁЁ
Рустам с Мариной вышли из зала, из такого знакомого, родного зала ДК МАИ. Сколько раз приходил он сюда с друзьями, с девушками, один. Сколько фильмов пересмотрел, концертов. ДК МАИ заслуженно имел славу одного из неформальных культурных центров столицы. В нём, в одном из первых, демонстрировались в начале перестройки пролежавшие долгие годы на полках фильмы. Сюда частенько приезжали известные группы, исполнители, барды, артисты со своими творческими вечерами. Здесь работала неплохая маёвская самодеятельность. Здесь кипела творческая жизнь.
Правда в последнее время что-то изменилось в атмосфере этого места. Разваливалась самодеятельность, студентов перестали интересовать капустники, никак не могла образоваться толковая команда КВН. Перестали показывать талантливые фильмы, экран заполнила депрессивная чернушная видеопродукция. Да и музыки стало меньше. А в тот день, придя с Мариной в кино, Рустам узнал, что дом культуры вообще закрывается на ремонт. Сегодня последний сеанс. В фойе работницы ДК уже снимали гардины, картины со стен, и бегали с ними между кружащимися в вальсе парами из студии бального танца. Всё это было грустно, всё как будто специально приурочено к окончанию студенчества.
После сеанса Рустаму захотелось задержаться в этом уютном здании, пройти по вестибюлям и коридорам. Попрощаться. Спустившись на первый этаж, он потянул Марину не к выходу, а в одну из комнат, где стояло пианино. Здесь с Лёхой Орловым они когда-то сочиняли песню к фильму «Дубосековская 9». Фильм о жизни общаги снимали ребята – кинолюбители с шестого факультета. Лёха, закончивший джазовую музыкальную школу, так классно играл на фоно, что их работа незаметно переросла в его сольный концерт, на который сбежался народ со всего ДК. А здесь вот раздевалка студии бального танца. Это тоже целый этап в жизни Стерхова. Красивый и грустный. А это малый зал… Стоп, а что это за звуки из него доносятся? Рустам, держа за руку Марину, заглянул за тяжёлую дверь. Надо же, дежавю. Гендос Соколов энд компани. Только уже на сцене хоть малого и пустого, но зала. Стерхов хотел потихоньку войти и сесть вдалеке от сцены, рядом с тремя парнями, видимо рабочими, увиливающими от ремонта ДК. Но Соколов, увидев его, сказал в микрофон:
— Не прячься, Стерхов. Подойди хоть поздороваться, не видел тебя сто лет.
Рустам с удовольствием прошёл на сцену, поздоровался с ребятами.
— Всё-таки пробились в ДК? Молодцы.
— Пробились, только его на ремонт закрывают.
— Ну вас-то, наверное, не выгонят?
— Надеемся, пока в одном углу зала будут ремонт делать, мы в другом будем репетировать.
— Молодцы, рад за вас, прямо завидно.
— Так в чём дело, вливайся. Нам как раз текстовика не хватает.
— Я бы рад, Гена. Только я через две недели уезжаю… навсегда.
— Да ты что? Куда?
— Домой, в Ташкент. По распределению.
— Надо же, фантастика. Неужели отучился? Время-то как летит. А ведь через год и мне…
— Тебя-то куда распределили?
— Тоже домой, в Красноярск. Только фигушки они дождутся, чтобы я там появился. Я женюсь скоро.
— На москвичке?
— На ней…
— Поздравляю, ты всегда был умненьким мальчиком.
Пока ребята разговаривали, коллеги Соколова скучали на сцене, сделав небольшой вынужденный перерыв.
— Геныч, давай репетировать, мне скоро на лабу, – наконец не выдержал рыжий барабанщик.
С ним Стерхов знаком не был, из присутствующих он кроме Соколова знал ещё только Вадима Ильшина, с которым, как и с Генкой, в «Саду желаний» репетировали.
— Дай с человеком пообщаться, – не согласился с барабанщиком Соколов. — Он уезжает навсегда. Он, можно сказать, один из зачинателей нашей группы.
— Пусть споёт тогда.
— А точно, спой, Руст.
— Да ладно, как я буду, без ансамбля?
— Я тебе подыграю, я помню твой «Старый патефон».
— Я тоже не забыл, – поддакнул Ильшин.
— Тряхнуть что ли стариной, Марин?
— Раз народ просит…
Марина с интересом наблюдала за происходящим. Они прожили с Рустамом полгода, а она толком и не слышала, как он поёт. На всю эту песенную самодеятельность она не западала, а он, почувствовав это один раз, больше никогда ей своим пением не надоедал.
— Дайте мне только гитару, – потребовал Стерхов.
Ритм-гитарист, которого Рустам тоже не знал, не без колебаний отдал ему свой инструмент.
Взяв гитару, Стерхов пробежал пальцами по струнам, проверяя настройку.
— Ну что ж, «Старый патефон».
Набрав уже воздух в лёгкие, Рустам поднял глаза и увидел перед собой зрительный зал. Был он небольшой, и зрителей в нём было всего несколько человек, но и в таком петь ему никогда не приходилось. А теперь уже, видимо, не придётся. А, к чёрту…
— Поехали.
У излучины трёх сверкающих небом рек,
Там где солнце собой украшает бездонную высь,
Ты поймёшь, что счастье, вдруг, ворвалось в твою серую, скучную жизнь.
Время там для тебя остановит свой вечный бег.
Рустам пел, обретая с каждой строчкой голос. Соколов и Ильшин, и правда, не забыли свои партии, играли хорошо и связно. Даже барабанщик вдруг с самого начала взялся за палочки и оживил песню правильным, чётким ритмом. Да и басист забубнил на своём инструменте вполне прилично. Удивительно, но группа играла песню как давно знакомую.
А в один земной до боли обычный год
У излучины трёх до дна изученных рек
Ты поймёшь, что время не ждёт сохраняя свой строгий и вечный ход,
И что счастья не хватит на весь отпущенный век.
Соколов безошибочно выводил на гитаре соло между куплетами, которое когда-то играл на флейте Славик Лебедев.
А когда потеряешь любовь и терпенье, и силы, и всех кляня,
Ты отключишь надоевший телефон,
Не забудь меня, разыщи меня, приходи ко мне, и я
Заведу тебе свой старый патефон.
Старая, наивная, почти детская песня, сочинённая Рустамом ещё в девятом классе, в сопровождении музыкантов прозвучала красиво и достойно. После того, как умерло не родившись его детище — группа «Сад желаний», Рустам редко брал в руки гитару. Душа не пела. А когда украли из общаги его гитару, вообще не на чем стало играть. Только сейчас Стерхов почувствовал, как ему этого не хватало. Не хватало творчества, поэзии, музыки. Не магнитофонной, готовой услужливо включиться в любой момент, а своей, упрямой, корявой, которая по несколько дней крутится в голове и никак не хочет появиться на свет. А когда появится, то как новое вкусное блюдо смакуешь её на языке, ласкаешь кончиками пальцев, извлекая из гитарных струн и взращиваешь, добавляя постепенно новые аккорды, строчки, переходы.
Это творчество делает из нас людей. А если не творить, кто мы? Машины по уничтожению продуктов, бумаги, кислорода. Засиратели Земли. Родились, внесли свой вклад в уничтожение планеты и сгинули без следа. А вот когда творишь, когда своими руками, мозгами, нервами, душой. Никому не понятно? Не оценили? Смеются? (Ты идиот, такие деньги на гитару потратил, можно было три пары кроссовок купить). Плевать. Ты творец!
Господи, зачем же он бросил, зачем не продолжил вместе с ребятами? Не для денег (никто о деньгах и не думал), не для славы. Для чего-то большего, необъяснимого, что скрывается за сухим словом «самовыражение». Для того, чтобы быть, чтобы прозвучать в вечном эфире этого великого мироздания. А вот он я, вот он и я. Я тоже есть, и у меня тоже есть душа. Я не только галочка в отчётах (ещё один юноша получил высшее образование). Я не только безликий пешеход под дождём на бескрайних реках асфальта. Я есть, я живу, я пытаюсь… И моя душа хочет трепетать в резонансе с этим миром. Разве я не имею права прозвучать, запомниться? Ну хоть как-то, хоть одной строчкой? Неужели не дано, не доступно? Разве всю жизнь: работа – дом, дом – работа? А по выходным – грядки на даче пропалывать. Раз в месяц – в парк, мороженое кушать. И так изо дня в день, из года в год, пока не закопают в мёрзлый зимний грунт. И не останется ничего. Дети будут помнить. Внуки вспомнят несколько раз. Правнуки знать не будут. Всё, нет тебя. И не было. Чем докажешь, что был?
А творцы — они на отдельном учёте в небесной канцелярии. Там всё видят, всё знают, всё слушают, записывают и хранят. Всё, что лежит выше переваривания пищи, совокупления и отправления естественных потребностей — от наскальных рисунков до храма Святой Софии в Константинополе — хранится вечно, даже если сгорит или будет разрушено на Земле. И вот там, на самой дальней полке самого забытого хранилища, может быть, найдётся место? Нет, не найдётся? Пока не найдётся? Ах, значит есть, всё-таки, надежда? Вход никому не заказан, и нужно работать? Так я готов. Я уже бросаю свои никчёмные делишки, открываю чистую тетрадь, беру ручку и аккуратным подчерком вывожу заголовок: «Гениальное творение». Вот, начало есть. Так, что я там хотел дальше написать? Что-то, вроде, великолепное, прекрасное. Сейчас, сейчас… Как же это? Ээээ, уууу.
— На дворе трава, на траве…
Что такое? Какая-то ахинея лезет в голову. И ещё этот запах плова перебивает мысли.
— Скажи-ка, дядя…
Нет, нет, это уже было. Ах, чёрт, ручка не пишет, зараза… Может быть, стержень поменять? И этот не пишет, а только царапает бумагу. Ладно, не сегодня. В следующий раз. Вот завтра обязательно получится. Завтра вспомню. Ведь что-то же было, а? Ничего? Совсем ничего? Ай, да ладно. Кому это нужно? Вот сейчас пойдём, похаваем…
Слушая песню, Марина думала о том, как многого она не успела узнать в этом человеке. А теперь уже и не узнает. Вот он стоит на сцене как-то неуклюже, по-детски, расставив ноги. А в широко открытых глазах гордость и … счастье. Голоса особого нет, но поёт от души. Ей нравится. К тому же, группа играет хорошо, слаженно.
Песня закончилась. Стерхов оторвал (как будто с болью) руки от гитары. Только тогда Марина заметила, как он напряжён. Рустам повернулся к музыкантам.
— Гена, откуда?
— Ты не обидишься, Руст? Мы тут репетировали твои вещи, которые тогда ещё играли. Без твоего ведома.
— Классно, братан, – просиял Рустам.
А в глазах – чуть ли не слёзы. Как же, вот оно! Кому-то его песни оказались нужны, кто-то их поёт, репетирует, а значит, они нравятся. Он подошёл к Соколову и обнял его.
— Спасибо за сюрприз. Играйте, пойте, я только за. Правда, я очень рад.
На лицах ребят даже отразилась некоторая неловкость от такого проявления чувств.
— А что ещё вы репетировали?
— «Королеву моей столовой», «Стяги», «Сад желаний». Спой «Сад желаний», Руст, классная вещь.
— «Сад желаний»? Со всеми аранжировками?
— Со всеми, даже ещё добавили. Мы с этой вещью хорошо поработали.
— Парни, спасибо.
— Поём?
— Поём. Только какие там аккорды? Я уже сам забыл.
— Ре, си-минор…
— А всё, всё, вспомнил. Поехали.
Рустам с уже знакомым чувством восторга поднял глаза, посмотрел в зал, на Марину, и запел свою лучшую песню.
Все ключи у меня, все великие тайны сокрыты.
Ухожу, за собой закрываю последнюю дверь.
Из бокала терпенья последние капли допиты.
Не держи ты меня, не жалей, не суди и не верь.
Не поможет вино, не спасут дорогие лекарства.
Телевизор предаст, захлебнувшись рекламной слюной.
Ухожу, покидаю навеки постылое царство,
Где я раб навсегда, где служу чьей — то воле чужой.
Он цветёт и поёт, он бушует и зреет плодами
Он меня ожидает огромный запущенный сад.
Непокорный и буйный он небо ласкает ветвями
Сад желаний моих он всегда мне приветлив и рад.
Я садовник плохой, не стригу я деревья и травы
Не тираню побеги жасмина, сирени и роз.
Медоносная липа и горькой полыни отрава —
Всем свобода дана, все пускаются в радостный рост.
Все растения здесь – воплощения гордой свободы,
Это дети мои — всё, чего я когда-то желал.
У тяжёлой души принимая тяжёлые роды,
Не лелеял я их, я им сразу свободу давал.
Как желал я любви! На возвышенном солнечном месте
Посадил я цветок, он расцвёл неземной красоты.
Он прожил для тебя — для подруги моей и невесты —
Век прекрасный и яркий, но к осени вянут цветы.
Я приникну к нему иссушёнными жаждой губами,
Я ему прошепчу: не засохни всему вопреки,
Не иссякни, желанье, – ты тонкая нить между нами.
Но не слышит цветок и роняет свои лепестки.
Какая красивая песня. Она проникала в душу. Последние куплеты Стерхов пел неотрывно глядя на Марину. Её бросило в жар. Это же про них. А Рустам понял это на последнем куплете. У него аж глаза расширились. Сочинил-то он её задолго до встречи с Мариной.
Песня заканчивалась красивым печальным проигрышем, который чисто исполнил Соколов. Музыка стихла. Рустам стоял на сцене, безотрывно глядя на Марину. Она смотрела на него.
— Что же ты делаешь, любимый? Зачем бросаешь меня? За что? Разве тебе плохо? Разве я не умею тебя любить?
— Прости, родная. Я и сам не знаю, что со мной? Меня куда-то несёт. Я как щепка в дикой горной реке: ни утонуть не могу, ни прибиться к берегу. Остаётся только плыть по течению.
— Но ты ведь любишь меня, я знаю!
— Да, да, тысячу раз да! Но моя любовь слишком больна, чтобы выжить.
— Не уходи, я вылечу её, она будет жить!
— Нет, если мы не расстанемся, я стану тебя ненавидеть.
— За что?
— За то, что ты отнимешь у меня свободу. А любовь всё равно умрёт. Жизнь человеческая слишком длинна для одной любви.
— Что же делать мне? Только ты есть у меня, чтобы не быть потерянной. А без тебя разве можно мне жить на этом свете?
— Ты усложняешь, любимая. На твоих устах горечь расставания. Но это пройдёт. И будут новые силы.
— Нельзя ли всё изменить? Ты же такой умный, придумай что-нибудь.
— Я пробовал. Я хотел принять тебя такой, какая ты есть, но это оказалось выше моих сил. Я хотел тебя изменить, но не смог. Да и стало бы от этого лучше?
— Как это выше твоих сил? Я не верю. Ты же такой сильный, ты можешь всё.
— Нет, родная, это ты сильная. У тебя есть силы любить. А у меня с трудом хватает на то, чтобы расстаться.
— Расстаться. Как я ненавижу это слово.
— Если бы мы не знали заранее, что расстанемся, наверно, не любили бы так.
Музыканты не смели нарушить паузу. Рустам и Марина безотрывно смотрели друг на друга. Воздух между ними будто наэлектризовался. Они молчали. А в душах их переворачивался мир. И там, где жила любовь, поселялась тоска…
ЁЁЁЁ
Началась суета по отчислению из института. Предстояло решить несколько задач. Во-первых, — подписать обходной лист. Без этого диплом не выдавали. Во-вторых, — каким-то образом отправить в Ташкент часть вещей. Тащить с собой в поезде всё было немыслимо. За время учёбы в Москве Рустам оброс барахлом. Одних только пластинок у него набралась большая коробка, совершенно неподъёмная. Также книги, часть конспектов, которые он решил не выбрасывать, фотографии, сувениры, магнитола с колонками, привёзённые ещё на третьем курсе из Ташкента, и проигрыватель «Арктур», приобретённый в Москве. Ну и годовой комплект вещей, обуви. И электрогитара. Посуду, утюг, электрокофейник он оставлял Марине. А также узбекский халат – на память.
Как всё вывезти? Нашёлся выход. Со всех авиационных заводов в Москву регулярно летали самолёты. Не аэрофлотовские, а транспортные, заводские. Возили грузы для производства, командированных. В том числе из Ташкента прилетал то ИЛ-76, то АН-12. Друг отца, работавший в Министерстве авиационной промышленности, имел возможность отправить вещи в Ташкент таким самолётом. Рустам обратился к нему, и он помог. Для перевозки коробок по Москве к месту отправки в аэропорт пришлось мобилизовать Серёгу, Славика и Женьку. Ну никак не хотелось раскошеливаться на такси, пёрли на трамвае и на метро. Да в такси бы всё и не влезло.
На подписание обходного листа ушла почти неделя. Каких только пунктов в нём не было: комендант общежития, дирекция студгородка, деканат, отдел кадров, зачем-то аэроклуб, библиотека, режимный отдел. Труднее всего с библиотекой оказалось. Два учебника были утеряны, как в воду канули. Один Аркаша Хотин взял год назад и не вернул. Найти его Стерхов не мог, жил он где-то в Подмосковье. И ещё Рустаму очень не хотелось возвращать книгу американца Гетланда «Космическая техника». Классная такая книжица, толстая, вся в иллюстрациях. Там полностью все космические события описаны, от Циолковского до создания в будущем жилых космических минипланет. И конструкции многих аппаратов даны, и схемы полёта американцев на Луну, и много чего ещё. Половину материала для диплома Стерхов оттуда взял. А плата за её утерю установлена не в трёхкратном, как за другие книги, а в десятикратном размере. Больше ста рублей выйдет.
Научил Джон Волков. Нужно было придти в библиотеку, выбрать момент, когда там полно народа, попросить свои карточки якобы для того, чтобы переписать числящие учебники, а потом, улучив момент, когда библиотекарша отвернётся, две – три карточки быстро в карман засунуть. Или хотя бы на пол уронить, а потом аккуратно поднять. Так и сделал. Удалось частично. Только две из четырёх карточек замылил. Но главное — Гетланд — перекочевал в его собственность. За недостающие две книжки пришлось три цены заплатить.
Не просто было и в общежитии. В комнате вся мебель была на Стерхове записана, потому что он первый заселялся. Одного стула недоставало. Его увели из учебной комнаты, когда Кефир его там забыл после занятий. Целую неделю Стерхов наблюдал за учебкой, пока не подвернулся также забытый кем-то стульчак. Потом ещё труда стоило Левчука к комендантше затащить, чтобы на него мебель переписать. Сопротивлялся.
В бухгалтерии студгородка случилась накладка, и один оплаченный месяц почему-то не засчитали. Стерхов, как на зло, квитанцию потерял именно за этот месяц, все остальные аккуратно лежали в дипломате с документами. Пришлось второй раз оплачивать. В комитет комсомола, в профком и в режим ходили вместе: Лебедевы, Волков и Стерхов. Случайно встретились в тот день с утра. Профсоюзы и комсомол хоть и были уже при смерти, содрали с них неуплаченные за последний год взносы. Приличные суммы.
Оказывается, отчисляться из института – сплошное разорение.
Оформив наконец обходные листы, пришли в деканат получать дипломы. Верочка – верзила достала их из ящика стола.
— Стерхов, Лебедевы, кто ещё? Получите. И распишитесь.
Буднично так, чуть не зевая. А дипломы-то — убогие синие картонки. Поступил, окончил. Печать института расплылась, ни за что не прочитаешь. И в этом почти шесть лет учёбы, труда, нервов, жизни?
Шли по институту в последний раз. Было пасмурно. Никаких чувств. Не осознали ещё? Или законная тоска по прошедшему студенчеству заглушалась предвкушением чего-то нового? На выходе разовые пропуска сдали (а постоянные – ещё при подписании обходного листа в режимном отделе). Вот и всё, прощай, институт.
А было ли это, братцы?
ЁЁЁЁ
Настал день, когда группа собралась вместе в последний раз. Хорошая традиция — отмечать окончание института в ресторане. Сперва была договорённость собраться только своим составом, без подруг, друзей и супругов. Однако в последний момент, часа за три до встречи, зайдя в общежитие за Славиком, Рустам узнал от него, что Аркаша Хотин, Дима Вода и Шканов Олег, а возможно и ещё кто-то из их компании, придут не одни. Дело в том, что Аркаша и Олег недавно женились. Это событие было предметом широкого обсуждения в группе, инициируемого Хотиным – вечным говоруном и острословом. Он был в восторге от своей невесты, только об этом и твердил в последнее время. Они с Олегом друзья и свадьбы сыграли практически одновременно. Дима Вода был на подходе. И им, видимо, хотелось продемонстрировать одногруппникам своих избранниц.
Стерхов тоже хотел придти с Мариной, хоть как-то, хоть чем-то потрафить ей, побыть с ней в последние дни перед расставанием. Поэтому известие о нарушении Хотиным и Ко договорённости его порадовало. Хорошо, что вовремя узнал. Позвонил в Опалиху. Марина оказалась дома, приехала недавно с занятий. Обрадовалась, стала советоваться, что одеть. Договорились, где и когда встретятся.
Ресторан, в котором профорг группы Виталик Родин заказал зал, назывался «Золотой колос». Он располагался в большом несуразном здании, сером и невзрачном, из мощного камня. Огромная монументальная вывеска, огромные окна второго этажа.
Рустам с трудом потянул на себя тяжёлую дверь с длинной деревянной ручкой, пропустил вперёд Марину и Славика. В руках у них были пакеты с туфлями и спиртным, на всякий случай. Войдя в здание, молодые люди оказались в большом холле, часть которого занимал гардероб. На стенах висели зеркала без изысков, под ними стояли дерматиновые диванчики. В разнокалиберных кадках выживали чахлые растения. Швейцара, почему-то, не было, только гардеробщик – неприятный дядька лет пятидесяти в зелёной плюшевой форме с плешью, замаскированной зачёсанными на бок волосами. Разделись, переобулись. Приняв вещи у молодых людей, гардеробщик маслянисто заулыбался, закланялся и со словами:
— Давайте я вас отряхну — схватил, лежащую под рукой одёжную щётку.
Славик, стоящий к нему ближе всех, поспешно отпрянул. Вот хрен тебе, старый пень, не привыкли студенты давать чаевые, не избалованы ресторанами. Обойдёшься.
По широкой бетонной лестнице с просветом между ступеньками и незамысловатыми перилами Рустам, Славик и Марина поднялись на второй этаж. Здесь располагался большой общий зал, но никого из их группы видно не было. Не успели молодые люди растеряться, как открылась одна из дверей, выходящих к лестнице, и выглянула физиономия Виталика Родина.
— Сюда.
Ребята прошли. Зал, отведённый их группе, оказался просторным и довольно уютным: светло, высокие потолки, много воздуха. На окнах красивые тяжёлые шторы, на стенах интересные картины. На полу – ковровая дорожка. Длинный стол, расположенный вдоль окон, был аккуратно сервирован.
Большая часть группы уже собралась. Девушки казались незнакомками. Никогда за все годы учёбы не приходилось вот так, всей группой собираться в праздничной обстановке. Если все, то на занятиях, если на празднике, то частями. Это был единственный и последний раз. И девушки должны были показаться во всей красе.
Блистали наряды, шикарные причёски представляли своих хозяек с неожиданной стороны. Макияж, маникюр. Аромат. Даже дурнушки выглядели великолепно.
«Как на их фоне будет смотреться Марина? – забилось у Стехова в голове. — Она ведь без подготовки.»
За столом непроизвольно, подсознательно, группа разбилась на две части: москвичи на одном конце, иногородние – на другом. Не то, чтобы уж резко, но тенденция просматривалась. Волков и Борис Лебедев уже были здесь. Рустам с Мариной и Славик подсели к ним. Скоро общежитийцы Андрюха Володин и Наташа Панкова подтянулись, а также староста Костя Буравченко. На московском крыле главенствовали Дима Вода и Аркаша Хотин с жёнами и подругами. Была в группе и смешанная пара: Иринка Фомина женила на себе Володю Степанова, приехавшего в своё время поступать в МАИ из Душанбе.
Настроение у всех было на подъёме, чувствовалось, что праздник громыхнёт. После изнурительной дипломной гонки у всех горы с плеч свалилась. Начинался новый этап жизни. А новое всегда заманчиво и приятно. Наконец все прибыли, и решили начинать. Первый тост произнёс Виталик, на правах профорга и организатора мероприятия.
— Давай, Родя, открывай, – подбодрил его тихонько Володин, когда Виталик встал с рюмкой.
— Друзья! – начал Родин официально. Группа затихла. – Поздравляю вас всех с успешным окончанием института…
— И себя тоже, – добавила Вайзбург.
— Долгие пять с половиной лет мы положили на это дело. Много труда и нервов…
— И слёз, – опять вставила Вайзбург.
— Не все наши товарищи дожили до этого светлого момента. Вспомним сегодня и их имена. Желаю всем широкой дороги вперёд, в будущее, устроиться удачно в дальнейшей жизни. И чтобы из нас в скором времени получились новые королёвы и глушко. Я с гордостью думаю, что сейчас, здесь, в этом зале находится будущий цвет советской технической интеллигенции…
Эх, Виталий Родин! Знал бы ты, что не только главные конструкторы, но даже инженеры первой категории не получатся ни из кого из твоей группы. И трёх лет не проработают выпускники этого года на заводах и в КБ. Произойдёт резкое свёртывание космических программ, экономический коллабс, развал страны, конверсия, приватизация и ещё чёрт знает что. И ни за каким хреном не нужна станет новой стране под именем Россия будущая техническая интеллигенция. И попрётся она торговать на рынки, побредёт в охранники в расплодившиеся банки, уедет за границу подметать по ночам супермаркеты, собирать апельсины и чистить свинарники. И вообще, будет рассеяна, развеяна и забудет как ненужное всё, чему её учил долгие пять с половиной лет прекрасный преподавательский состав Московского авиационного института.
В разгар веселья к Рустаму подсел Вовка Степанов.
— Уезжаешь в Ташкент? –спросил он без подготовки.
— Уезжаю, – нерадостно ответил Стерхов.
— Подумай, – посоветовал Степанов.
— Ой, Вова, не береди. Я уже столько думал, думалка сломалась.
— Слышал, что в Таджикистане? – не отставал Степанов. — Война, резня. Предки мои еле из Душанбе вырвались. Представляешь, мать чуть под бешеную толпу таджиков не попала. Еле-еле успела в подъезд забежать. Что там творилось, страшно пересказывать. Да до сих пор творится. Советской власти всё, кирдык.
— А что с родителями?
— Выбрались, слава Богу. В Орле сейчас, там у отца сестра. Нормально устроились. Домишко даже какой-то прикупили в пригороде. Вот собираюсь съездить к ним. А квартиру бросили. Так что ты подумай, прежде чем возвращаться.
Стерхов молчал. Тут в зал вернулась Иринка и, поискав Степанова глазами, подошла к ним.
— О чём это вы шушукаетесь?
— Да вот, стращает меня муж твой войной в Таджикистане.
— Вовка, прекрати, не порти человеку праздник. Пойдём лучше потанцуем.
И она утащила безвольного Степанова в общий зал.
А расстроенный Стерхов залил, навеянные разговором мысли, дополнительной рюмкой водки.
— Руст, ты что это один выпиваешь? – заметил его движение Виталик.
— Да так… — сморщившись от спиртного, отмахнулся Рустам. – Передай, пожалуйста, вон ту вазочку с икрой.
— А там уже нет ничего, пустая.
— Как это? Такую большую вазу опорожнили уже?
— Она с виду большая, а внутри – глянь.
Родин пододвинул Стерхову вазочку и, заглянув в неё, Рустам обнаружил, что внутренний объём посуды раза в четыре меньше, чем ему показалось.
— Классные в ресторане заморочки, да?
— Профессионалы. Когда же горячее? Закусывать уже нечем.
Тут Рустам почувствовал, что Марины с ним рядом нет. Наведя резкость и окинув непослушным уже взглядом зал, он обнаружил её за московской частью стола, сидящей на коленях у Бориса Лебедева.
«Ну вот, началось», — подумал Рустам и ещё больше расстроился.
В сердцах плюнув в сторону своей подруги, он поднялся и отправился в общий зал, где гремела музыка и вовсю плясала большая часть их группы вперемежку с другими отдыхающими. Ворвавшись в круг, Стерхов в ритме спортивного рок-н-ролла станцевал два танца, вспотел, как только началась медленная музыка, схватил за талию Ольгу Злобину и закружился с ней по залу.
— Оля, мы, может быть, сегодня последний раз в жизни видимся, – шептал он, приникнув к девичьему ушку. – Ответь мне на два откровенных вопроса. А?
— Я тебя внимательно слушаю, – зашептала в ответ Ольга, раскрепощённая спиртным и таинственным шёпотом Стерхова.
— Почему ты мне не отдалась на третьем курсе?
Отстранившись от Рустама, Злобина взглянула на него снизу вверх и ответила, приподнявшись на цыпочках к его уху:
— А ты просил?
— Ах вот так вот! Я что, был недостаточно настойчив?
Ольга промолчала.
— А если я сейчас попрошу?
— Что прям сейчас?
— Да, Оля. Я страстно тебя хочу. Отдайся мне.
И Стерхов прижал Злобину к себе, опустив руки пониже талии. Ольга затрепыхалась в его объятьях.
— Рустам, прекрати. Не здесь же.
— А где, когда?
Девушка отмалчивалась.
— Оленька, приходи ко мне в общежитие, – зашептал Рустам.
— Хорошо, приду, – неожиданно согласилась Злобина.
— Когда?
— Завтра.
— Ты это так говоришь, чтобы я отстал. Сама ведь не придёшь. Оль, а жалко, что у нас с тобой не получилось. Тебе не жалко?
— Жалко… – ответила девушка с улыбкой, — у пчёлки.
— Хорошо, тогда второй вопрос. Какие у вас отношения с Ларисой Ивановной?
— А тебе-то что?
— Знаешь, чисто интересны взаимоотношения между людьми. Ты не бойся, я никому не скажу. Да я и уезжаю послезавтра.
— Послезавтра уезжаешь?
— Да, – соврал Стерхов. – Ну что, откройся, что у вас с Ларисой?
— Мне с ней хорошо, а ей со мной не всегда, – ответила Ольга, несколько опечалившись.
Тут медленная музыка стихла. Злобина, сказав «спасибо», отстранилась и убежала, скрывшись за дверями туалета. Рустам увидел, что к нему приближается Марина. Он демонстративно отвернулся и направился в зал, где пировала группа. Там уже подали горячее.
— Ты что это бегаешь от меня? – спросила Марина, подсаживаясь к нему.
— А что ты чуть не трахаешься с другими, не успев придти?
— Рустам, да ты что? – опешила Цветкова.
— Да ничего.
Стерхов встал, прихватив свою рюмку, и отправился к группе однокашников, оживлённо беседующих за другим концом стола. Поговорив с одной группой, он переместился к другой. Произносились тосты, опрокидывались рюмки, вспоминались случаи из студенческой жизни. Происходило изливание душ, обнимание, братание. Давались клятвы собраться через пять лет в этом же ресторане. Потом, уже окончательно пьяные, все снова отправились танцевать.
Светомузыка выхватывала из полутьмы взлетающие руки и ноги, перекошенные красные лица. Рустам увидел, как посреди зала, забыв о своих половинах, целуются взасос Дима Вода и Иринка Фомина. Но он уже не мог поручится, что это происходит в реальности. Славик Лебедев пять раз заказывал ресторанной группе песню «Я тебя поцеловала» и плясал так, что, казалось, вот-вот развалится на части. К Стерхову подошли Марина и Борис Лебедев с заверениями, что между ними ничего не было. Рустам махнул рукой, и они втроём танцевали, положив руки друг другу на плечи.
Вскоре толпа танцующих стала рассасываться. Группа исполнила последнюю песню и объявила, что вечер закончен. Славик хотел шестой раз заказать «Я тебя поцеловала», получил отказ и полез ругаться с музыкантами, выворачивая карманы и тряся оставшейся наличностью.
«Мне просто певица ваша очень понравилась», – кричал он и пытался поцеловать руку певицы, не замечая, что она уже ушла.
Рустам и Борис утихомирили его и повели на выход. В гардеробе Дима Вода подрался с каким-то парнем из другой компании. Рустам с Мариной едва успели на последнюю электричку. В Опалихе заснеженная дорога приподнималась то с одной стороны, то с другой. Стерхов ногами ставил её на место и предлагал: «Не шали».
Так заканчивалось студенчество.
ЁЁЁЁ
Ну что ж, отъезд.
Хоть и отправил Рустам большую часть вещей самолётом, оставалось ещё предостаточно. И тащить всё в день отъезда непосредственно к поезду было нереально.
Стерхов обдумывал взять такси, но, по его прикидкам, слишком дорого это получалось, от Опалихи-то. Не хотелось и привлекать друзей. На вокзале они с Мариной будут прощаться (аж мурашки по коже). И не хотел Стерхов, чтобы кто-либо был свидетелем этой сцены. Заплачет ли Марина, зарыдает, не будет ли отпускать, кинется вслед за ним в вагон? А может, он сам останется, выпрыгнет в последний момент. В любом случае, эта сцена не для посторонних глаз.
Выход нашёл такой: попросил Серёгу Крутова, и за день до отъезда они вдвоём большую часть вещей привезли на вокзал и оставили в камере хранения. Славик Лебедев к тому времени уже убыл в Куйбышев. Перед этим Рустам пригласил его в гости в Ташкент, и Лебедев взял билет на тот же поезд, что и Стерхов, только от Куйбышева.
Поздний вечер. Фирменный поезд №6 Москва-Ташкент уже стоял под посадкой, когда Рустам с Мариной, вынырнув из метро, подошли к нему, нагруженные вещами.
Остановились около пятого вагона, в котором, согласно билету, Стерхову предстояло ехать. На входах в вагоны стояли проводники. Все как один – узбеки. Почти все с одутловатыми лицами и брюшками. Почему-то в Узбекистане в сфере обслуживания работают, в основном, мужчины. Рустам предъявил билет. Проводник – дядька лет пятидесяти — проверил его, осмотрел Стерхова и великодушно разрешил ему пройти в вагон. До отправления поезда оставалось ещё полчаса. Оставив вещи в купе, Марина с Рустамом отправились в камеру хранения и приволокли оттуда оставшуюся часть багажа.
— Это что у тебя? – недовольно спросил проводник.
— Вещи.
— Что-то у тебя много вещя.
— Всё оплачено.
Рустам вытащил из кармана квитанцию оплаты сверхнормативного багажа. Оплатить багаж заранее он научился на опыте Славика, уезжавшего три дня назад. У того тоже шмоток было полно, в том числе тяжёлый как танк магнитофон «Союз» с колонками.
Затащив громоздкие коробки и распихав их в купе, Марина с Рустамом вышли на перрон. Настал час расставания. Он подошёл к Марине, обнял её, прижал к груди. Её лицо, запах, русые пряди волос, уложенные в любимую его причёску – всё в ней такое родное.
Если женщина делает причёску, которая нравится уходящему от неё мужчине, это ли не доказательство любви?
Слёзы навернулись на глаза, но Рустам сдержался. Заранее они с Мариной договорились не устраивать в последний момент сцен, не рыдать и не биться в истерике, а расстаться спокойно. Стерхов даже просил её не ездить на вокзал, а проститься дома. В ответ она тихо заплакала и Рустаму стало её так жалко, что он целовал её минут пятнадцать, успокаивая.
Последние три недели, с тех пор, как Марина приехала с зимних каникул, отношения их были совершенно безоблачными. Никаких скандалов, никаких обид. Просто идеальная пара. Казалось, Марина совершенно смирилась с тем, что Рустам её бросает, и не предъявляет никаких претензий. А Стерхов чувствовал себя донельзя виноватым, просто свиньёй, и поэтому делал всё, чтобы угодить ей. Можно сказать, носил на руках.
Они любили друг друга часто и страстно, как в первые дни знакомства. И Рустама не переставали мучить сомнения. Терзать и мучить. Не хотела душа расставаться с этой девушкой. А разум знал, что если не положить этому конец, терзания продлятся всю жизнь. И поэтому, хоть и в жутком волнении, ждал он момента расставания. С глаз долой — из сердца вон.
И вот наконец этот момент наставал. Что он принесёт, облегчение, или усиление боли?
— Прости меня за всё…
— Не надо. Когда ты будешь дома?
— Через трое суток.
— Сразу позвони, хорошо?
— Конечно позвоню. А ты дома будешь?
— Как собачка буду у телефона сидеть.
— Не надо как собачка, сиди как кошечка.
Они застыли в долгом прощальном поцелуе. Из глаз Марины хлынули слёзы.
— Я не плачу, не плачу, ты не подумай. Всё в порядке.
Нижняя губа её задрожала, она уткнулась в его шарф и, не в силах больше сдерживаться, разрыдалась.
— Ты прости меня. Прости. Я негодяй, подонок, – шептал Стерхов, целуя залитые слезами щёки.
— Не говори так. Ты хороший. Я люблю тебя! – крикнула с надрывом Марина.
Стоящие у вагона проводники с любопытством уставились на них.
Что мог ответить Рустам? До ужаса, до спазмов хотелось ему сказать, что он её тоже любит. Не смотря ни на что, любит. Да, да, конечно же, без сомнения. Но как это прозвучало бы? Любит и бросает? Не уличённую в измене или каком-либо обмане? Так и не повернулся язык сказать это. Так и не произнёс Рустам главные для женщины слова.
Поезд тронулся.
— Долго ты будищь стоят тама? – крикнул проводник.
Последний раз прижал Рустам Марину к сердцу, как в фильмах догнал, набирающий уже скорость поезд, запрыгнул в тамбур.
Не обернулся. Уехал. Всё…
ГЛАВА 17
ЛЮБОВЬ, КУРТ И ПЛОЩАДЬ ЛЕНИНА
Вот и самое время сказать про любовь, хотя про это говорено – переговорено. И песни о ней поются, и стихи читаются, и думы думаются. Но что мы про любовь знаем?
Существует ли она? Нет. Жизнь существует, смерть существует. А любви нет. Так же, как нет ненависти, боли, отчаяния, радости и печали, ревности и верности. В самом деле, представим, что нет на Земле людей. Вымерли, или не развилась обезьяна в человека. Где в этом случае любовь? В каких расщелинах прячется? В каких озёрах живёт? То-то же. Любовь – не более чем химические реакции и электрические импульсы в наших воспалённых мозгах. И опять-таки, в редкой башке эти реакции происходят, да и то мимолётно. А в подавляющем большинстве голов их нет, и не было никогда. Солнце есть. Вот оно, сияет на небе. Все его видят, чувствуют. У некоторых даже солнечные удары бывают. А любовь? Один её как бы чувствует (и то, сомневается), а вокруг миллионы людей и не подозревают об этом. Что же это за явление? Это просто бред, невроз, и ничто другое. Вот так-то.
А теперь давайте, объясним это Марине и Рустаму.
Марина стояла на перроне, а мимо неё проплывал хвост поезда, в котором уезжал её любимый. Навсегда. Она подумала, что никогда больше не коснутся её тела тёплые губы Рустама, и не прошепчет он, случайно разбудив её рано утром: «Спи, цветочек мой, а я тебя поцелую».
При этой мысли её бросило в озноб, и больно заныло схваченное тоской сердце.
Нет, только не думать об этом. Не изводиться. Не истекать слезами в жалости к себе. Она совсем не размазня и сейчас совершенно возьмёт себя в руки. Поезд скрылся в вечернем сумраке. Перрон опустел. Марина всё стояла. И не было сил повернуться и оставить за спиной ушедшие навсегда счастье…
Рустам заглянул в своё купе. Соседи суетились, распихивая чемоданы и сумки. По вагону начал движение проводник, собирая билеты и деньги на постель. Повернувшись к окну, Стерхов уставился в безликую темноту. Он испытывал облегчение оттого, что закончилось расставание. Это было невыносимо. Так жалко Марину, что Рустам был на волосок от того, чтобы, бросив в вагоне вещи, остаться на перроне. А теперь, наконец он не может ничего изменить, теперь от него уже ничего не зависит. Они расстались навсегда. Навсегда! Это слово страшной правдой дошло до сознания Рустама. Не Марину надо жалеть, а себя. Никогда больше не обнимет он её, а она не прижмётся к его груди со сладким вздохом: «Так спокойно сразу». Никогда, отревевшись после ссоры, она не поцелует его руку в знак примирения и не прижмёт к своёй груди. Никогда не скажет с гордостью: «У моего любимого широкие плечи».
«Да ладно, — попытался успокоить себя Рустам, — будут другие. Лучше и красивее». «Твой билет где?» – раздался за спиной голос проводника. «Господи, куда я еду? От кого бегу? – подумал Стерхов, оборачиваясь. — А, пропади оно всё пропадом…»
Марина медленно прошла по перрону, уже заполняющемуся пассажирами поезда, поданного на соседний путь. Спустилась в метро. Куда теперь? В Опалиху нельзя. Там она умрёт от тоски и одиночества. К Галке на Шарик? С ней она заранее договорилась. А может быть?..
Марина подошла к телефону-автомату, достала из сумочки записную книжку. А, Б… Богатиков. Набрала номер. «Аллё», – произнёс в трубке знакомый голос.
Нажав, после секундной паузы, на рычаг, Марина заплакала. Горько, по-настоящему…
ЁЁЁЁ
Наступила ночь. Купе спало. Стерхов лежал на верхней полке с открытыми глазами. В одночасье расстался он со всем, чем жил последние четыре года. Институт, альма-матер — предмет гордости. Учёба в нём была хоть и трудной, но такой интересной. Друзья: Крутов, Левчук, братья Лебедевы (правда, со Славиком они завтра встретятся). И Москва. Как же он будет жить без Москвы? Он только перестал чувствовать себя в ней чужаком. После долгого трёхлетнего испытательного срока, она только-только позволила называть себя на «ты», только выписала неформальный ордер и согласилась впустить в себя по настоящему. Не в универмаги, музеи и забегаловки. Позволила узнать свою душу, почувствовать ауру. А он уезжает.
«Ну и что, — успокаивал себя Рустам, — всё будет нормально. Всё уже разложено по полочкам. Приеду домой. Папа с мамой будут рады. Квартира четырёхкомнатная есть, дача двухэтажная — в пятнадцати минутах от города. Родители для кого это всё строили? Устроюсь на работу, буду продвигаться по служебной лестнице. Или нет, не буду продвигаться. Быть начальником — ответственность, нервотрёпка, не хочу. Лучше спокойно сидеть за кульманом, творить. Наберу девчонок, буду с ними гулять. Классно же». Он представил себе стайку изящных девочек, парящих вокруг него. А вместо крылышек — вокруг бёдер трепещут лёгкие юбочки.
ЁЁЁЁ
На следующий день в Куйбышеве к Рустаму присоединился Лебедев. Стерхов вышел на перрон встретить друга. Билет у Славика был в соседний вагон. Провожала его мать, энергичная весёлая женщина. Еды наготовила — хватило бы до Владивостока доехать. Вместе, конечно, веселее время в дороге коротать. Рустам старался Славика от себя не отпускать. Так и ходили то к одному в купе, то к другому. В карты играли, беседовали. И Стерхову стало легче. Отпустила немного тоска, схватившая за сердце при расставании с Мариной. Да ладно, всё ещё будет, всё ещё впереди.
ЁЁЁЁ
В Ташкент прибыли рано утром. Как всегда, встречал отец. Мелькнула за окном в толпе его широкая улыбка. Через минуту уже обнимались на пироне. Рустам представил Славика.
— Ну что, приехал окончательно?
— Да, папа, приехал.
— Молодец! А мы с мамой всё сомневались, боялись, что в Москве останешься.
Рустам промолчал. Не успев доехать до дома, он уже дико скучал по Москве и по всему, что там оставил. Скучал по Марине.
Приехали домой, а там уже стол накрыт. Была суббота, у родителей выходной. Сели, обмыли диплом, выпили за возвращение. Рустаму вручили подарок в честь окончания института: фирменный джинсовый варёный костюм – писк моды. Рустам тоже поздравил отца с недавним днём рождения, подарил ему приобретённые на распродаже в «Варшаве» брюки, а маме сумочку. Настроение у всех было прекрасное. Конец марта, на улице уже стояла тёплая весенняя погода. Ташкент – не Москва, здесь иной раз уже в феврале снег окончательно сходит. В ближайшую неделю предстояли культурные походы по городу, поездки на новую дачу, о которой родители принялись восторженно рассказывать. И, вроде бы, отвлёкся Рустам, забылся. Но нет, где-то в глубине сердца, в центре души, стучал и стучал по нервам неугомонный безжалостный метроном: Ма-ри-на, Ма-ри-на.
ЁЁЁЁ
Вечером, когда все улеглись спать, Рустам затащил из коридора в свою комнату телефон и дрожащей рукой набрал номер Опалихи. Он сильно разволновался, не ожидал такого от себя. В голову лезли всякие мысли. А вдруг не вынесла расставания, вдруг сделала что-нибудь с собой?
— Аллё! – Марина почти сразу взяла трубку.
— Здравствуй, цветочек.
— Здравствуй, – донёсся до него через три тысячи километров такой родной голос. – Как доехал?
— Я нормально доехал. Ты как?
— Ждала твоего звонка. Скучаю очень. Не могу места найти. Постоянно с тобой разговариваю. Знаешь, как будто половинку от меня отрезали. А так всё нормально, ты не переживай.
Голос её звучал спокойно и как будто даже весело.
— Послушай, Марина… — начал Рустам и сбился. – Мариночка. С тобой точно всё в порядке? Ты глупостей не наделаешь? Я так переживаю.
Цветкова усмехнулась в трубку.
— Успокойся, всё хорошо. Только я, наверно, уеду из Опалихи на ближайшую неделю. Не могу здесь жить, всё напоминает о тебе. Я и сегодня здесь потому, что ждала твоего звонка. Ты хоть немного скучаешь по мне?
— Я очень, очень скучаю. И переживаю…
— Ну ладно, хватит сантиментов, а то я сейчас расплачусь. За меня не беспокойся. Звони. И можно, я буду тоже звонить тебе иногда?
— Да, конечно, в любое время.
— Ну, пока… — сказала Марина.
— Пока…
— Подожди, не клади трубку. Побудь ещё немного со мной…
И они говорили и говорили, не в силах разомкнуть цепь проводов, соединяющих их через пустыни, леса и реки: два человеческих существа в плену у химических реакций и электрических импульсов.
Положив трубку, Рустам несколько раз ударился головой о стену: «Забыть, забыть, выбросить из головы. Сколько можно мучить её и себя? Болван, урод, хлюпик».
— Осторожно, получишь сотрясение мозга, — предупредил его внутренний голос.
— Какого мозга? Нет у меня никакого мозга. Если б был, не довёл бы ситуацию до такого тупика.
ЁЁЁЁ
На следующий день отправились на новую дачу. Родители Рустама приобрели её совсем недавно, за месяц до его приезда, у заместителя генерального директора Ташкентского авиазавода. Его переводили на работу в Ульяновск генеральным директором построенного там авиакомплекса, и он распродавал своё имущество в Ташкенте. Был он человеком честным и принципиальным, и абы кому продавать дачу и машину не стал. Дачу продал отцу Рустама, поскольку давно его знал, причём за деньги меньшие, чем мог бы получить от какого-нибудь другого покупателя. Так и оказались у Стерховых эти шесть соток и немного недостроенный двухэтажный дом на берегу реки Чирчик, в пятнадцати минутах езды от городской квартиры. До этого у них тоже была дача, но подальше, километрах в тридцати от города, и домик там был маленький, однокомнатный. Её продали.
Дом, конечно, шикарный. На первом этаже – кухня, столовая и большая комната с камином в центре, на втором – две комнаты, туалет и внушительная веранда. В подвале – гараж и два помещения под склад. Классно, что и говорить. Чтобы у заводчан двухэтажные дачи, с туалетом и гаражом в доме, да ещё и с камином! Наконец-то советские граждане могли себе позволить… Рустам со Славиком долго осматривали дом, восхищались.
Когда такие условия уже поданы к началу жизни, это может развратить, – сказал Лебедев.
В доме ещё шли отделочные работы, громоздились мешки с цементом, банки с краской. Стёкла были забрызганы побелкой. На стандартных шести сотках были уже высажены деревья: шпанка, черешня, персики, абрикосы, груши, а также яблони и сливы, чьи плоды на фоне других среднеазиатских фруктов скромно бледнеют и не пользуются спросом. По углам участка распускали листочки четыре орешины, которые начнут плодоносить лишь лет через шесть, а в центре сада невысоко поднимались над землёй несколько кустов граната. Имелось даже довольно большое деревце джуды – местного финика.
Сезон сельскохозяйственных работ уже начался, и парней, вручив им новенькие титановые лопаты, мобилизовали на вскапывание огорода. У Славика на ладонях сразу вздулись и полопались пузыри, и родителям Рустама стало неловко, что гость вернётся домой как будто со следами каторжных работ на азиатских плантациях. Стерхов прикалывался. У него на пальцах сидели застарелые мозоли от регулярного подтягивания на турнике.
Искупали вину перед Славиком душистым узбекским пловом, приготовленном на костре. Лебедев восторгался яством, восхищался, что в начале апреля погода такая солнечная и тёплая, что можно свободно ходить в рубашке с коротким рукавом. Потом они пошли прогуляться на Чирчик, и Славик удивлялся огромной гладкой гальке по берегам этой мелководной быстрой реки, спустившейся с тянь-шаньских гор. Стерхов рассказывал ему, что галька в изобилии встречается повсюду в Ташкенте, и что это свидетельствует о том, что когда-то здесь было море.
Когда стало темнеть, Славик поинтересовался, что это за птицы неизвестной породы летают так быстро над головой.
— А это, братан, летучие мыши, – пояснил Стерхов.
— Настоящие? Никогда не видел. А почему их днём не было?
Ночные животные. Их толком никто не видел. Они только в темноте появляются. Летают, в натуре, быстро, на ветках не сидят, как птицы. А днём они неизвестно где прячутся.
Славику всё нравилось. Настроение у ребят было превосходным, и Рустам на время даже забыл о мучившей его тоске. Но когда вернулись домой, она опять взяла за горло. Неудержимо потянуло к Марине, в Москву. Ложиться уже который день в постель без неё было неуютно. Где-то она сейчас, с кем?
Он мысленно перенёсся в их комнату в Опалихе. Марина стояла у окна, глядя на хозяйкин двор, местами освободившийся уже от снега, с чёрными проплешинами земли. На припухшем от слёз лице лежала печать усталости и безразличия.
— Марина, – позвал её Рустам.
Она стояла, всё также глядя в окно.
— Мариша, цветочек мой.
— Не надо, Рустам, к чему это?
— Обернись.
— Зачем? Я обернусь, а тебя нет. Так уже было. Я постоянно оборачиваюсь в поисках тебя. Я устала…
— Руст, завтра куда пойдём? – вернул его к реальности Славик.
Славка, завтра по городу: Алайский базар, сквер Революции, площадь Ленина. Ташкентское метро заодно увидишь. Теперь давай спать. Ноги отваливаются.
ЁЁЁЁ
— А узбечки красивые, – сделал Славик вывод после получаса прогулки по городу.
Навстречу друзьям, действительно, то и дело попадались стайки симпатичных девушек.
— Только, я смотрю, узбеков и русских в одной компании не встретишь.
— Нет, бывает. Редко, правда.
— А как в школе учатся, в институте?
— Отдельные школы. Если смешанные, то в них классы отдельные. Так же и в институте: узбекские потоки и европейские.
— И обучение на разных языках?
— Ну да.
— А ты в какой школе учился, Руст?
— В чисто русской.
— И это по жизни разделение такое?
— В общем, да. Хотя, на работе все смешиваются. Опять-таки, куда работать попадёшь.
— А русских много в Ташкенте?
— Больше половины. Ну не только русских, европейцев.
Славику многое было в диковинку: надписи на двух языках в метро
(«Илтимос суянмангиз», «Просьба, не прислоняться»), узбечки разных возрастов в пёстрых национальных платьях и коротеньких штанах, бородатые старцы, сидящие на скамейках, подложив под себя ноги.
— Да, интересный город! – восклицал он.
— Красивый, – гордился Стерхов, заслоняя собой заплёванную шёлухой от семечек остановку.
Они спустились в метро. Станция «Авиастроительная» замыкала одну из веток ташкентского метрополитена, которых всего было две. Когда-то директор авиазавода, депутат Верховного Совета СССР, влиятельный человек Виктор Николаевич Сивец добился в Москве финансирования, и метро довели до завода. Но он умер, и продолжение ветки до городка авиастроителей пробивать было уже некому. Вот и ездили авиастроители до завода на автобусах, а кому нужно было дальше в город, пересаживались на метро.
Рустам со Славиком доехали до станции «Площадь Ленина». Площадь с таким названием имелась в каждом городе Советского Союза. В Ташкенте она была одной из самых больших в стране. Но привлекала людей она не своими размерами (километров пять в длину), не исполинским памятником вождю мирового пролетариата, а разбитыми по обеим сторонам тенистыми парками и шикарными фонтанами, в которых с мая по сентябрь плескались дети, под которыми даже взрослым можно было походить, и никто бы не сделал замечание.
— Вот главная площадь Узбекистана.
— Грандиозно, больше, чем Красная.
— Здесь мы топали на демонстрациях. Прикинь, в девятом классе нас целый месяц вместо занятий заставляли сюда приезжать репетировать первомайский марш с флагами. Человек пятьсот, наверное, из разных школ города. Целый месяц муштровали, форму выдали: коричневые штаны, белую футболку и белые тапочки. Мы их перед выступлением зубной пастой чистили. Но на демонстрации мы всё равно спутались перед трибунами. Потом флаги сдали и пошли купаться в Анхор. Первого мая!
— Куда пошли купаться?
В Анхор, речка такая здесь рядом протекает в бетонных берегах. А вон видишь, вечный огонь. Пост номер один. Стояли здесь как-то классом, меняли друг друга в карауле. Блин, шесть лет уже прошло.
— А сейчас мы куда идём?
— Просто гуляем. Если туда пойдём, к ЦУМу выйдем. Вот здание Совета министров, вот кинотеатр «Искра». Там, кстати, сегодня «Забытая мелодия для флейты» идёт, я в газете прочитал. Давай сходим.
— Они прошли к кинотеатру, но рязановского фильма на афишах не обнаружили. На вопрос: «А где «флейта?» — в кассе ответили: «Отменили».
— Вот так-то, – посетовал Стерхов, – это тебе не Москва. Не понравилось какому-то баю, и сняли фильм с проката.
Весь день они прогуляли по центру города, а на рынок так и не попали. Зато были в ЦУМе, где Лебедев в качестве сувенира купил себе тюбетейку.
ЁЁЁЁ
Вернувшись с прогулки, Стерхов обнаружил в почтовом ящике письмо от Марины. Сам того не ожидая, он заволновался как перед первым свиданием.
— Письмо от Марины, – сообщил он Славику.
— Ты с ней всё, порвал, или как? – поколебавшись, полюбопытствовал Лебедев.
— Да, порвал, – ответил Рустам и загрустил.
Вечером, когда все в квартире легли спать, Стерхов вытащил письмо из кармана куртки. Он специально дождался момента, когда никто не мог ему помешать.
По штемпелю выходило, что письмо отправлено на следующий день после того, как он уехал из Москвы.
«Быстро дошло», – удивился Рустам и распечатал конверт.
Здравствуй, мой любимый, дорогой, единственный! Извини, ради Бога, но я не могу. Я знаю, что не должна ни звонить, ни тем более писать такие письма. Знаю, но в то же время хватаю первый попавшийся листок и пишу тебе. Прости меня за навязчивость, но хотя бы таким образом быть с тобой рядом! Я с тобой разговариваю мысленно не только тогда, когда пишу, но и когда занимаюсь другими делами. Представляю, что ты рядом и всегда спрашиваю у тебя совета, и мне очень хорошо когда ты рядом со мной. Вот и сейчас пишу, а самой кажется, что ты здесь и смотришь на меня. Очень хочу, чтобы ты мне сегодня опять приснился. Сегодня проснулась в прекрасном настроении, потому что всю ночь была с тобой. Скорее бы настала ночь, чтобы опять тебя увидеть.
Рустам, миленький, не подумай чего. У меня всё хорошо, защитила отчёт. Просто я очень люблю тебя. Пусть всё будет так как ты хочешь. Надеюсь ты устроишься на работу на какую хочешь. А всё остальное – это мелочи в нашей жизни.
Любимый, целую тебя крепко-крепко.
До свидания!
Поздравляю с наступающим проф. праздником, Днём космонавтики!!!
Рустам несколько раз перечитал письмо. Долго сидел, погруженный в переживания. Потом вышел в коридор и прислушался. В квартире стояла тишина, похоже все спали. Тогда он перенёс из коридора в свою комнату телефон, поставил его на диван и сидел перед ним в раздумье ещё несколько минут. Наконец решился и набрал номер Опалихи. Трубку взяла хозяйка и с удовольствием сообщила, что Марина последние дни дома не ночует. В голосе её вместе с обычной подозрительностью чувствовался интерес. Поблагодарив Нину Николаевну за доходчивый рассказ, Стерхов положил трубку. Что делать? Марина могла быть у Галки на Шарике, либо у своей тётки. А вообще-то, она могла быть где угодно, она теперь свободная женщина. От этой мысли Рустаму сделалось не по себе.
Звонить в общежитие Шарикоподшипникового завода по межгороду было нелепо, и он набрал номер тётки. Удача! Трубку взяла сама Марина.
— Здравствуй… цветочек!
— Рустам, здравствуй!
По голосу чувствовалось, что девушка очень обрадовалась.
— Как дела?
— Всё нормально, только…
— Марина, подожди, я кое-что хочу тебе сказать. Я понимаю, что это, может быть, глупо звучит сейчас, но… давай поженимся. Я, конечно, болван, что не смог… не сказал этого раньше, прости, но… В общем, я делаю тебе предложение.
Рустам задохнулся от волнения и замолчал. На другом конце трубки тоже повисла напряжённая тишина. В глубине души он был уверен, что Марина издаст протяжный вопль радости, и бросится ему на ш… В общем, будет несказанно рада. Однако шли секунды, а Марина молчала. Наконец она произнесла нерешительно:
— Рустам, а ты хорошо подумал? Почему ты изменил своё решение?
— Я просто понял, что не могу без тебя. А ты что, не согласна?
Молчание.
— Может быть, тебе нужно время подумать? – догадался наконец Стерхов.
Он на миг представил, что Марина может отказаться. И это будет ударом. Или … облегчением?
— Да нет, конечно, Рустам, родной мой, я согласна. Просто сейчас уже это как-то неожиданно.
— Так ты согласна?
— Да, конечно, конечно, – подтвердила Марина, но в голосе её по-прежнему не было восторга.
— Но ты, похоже, сомневаешься?
Марина помолчала.
— Рустам, а где мы будем жить?
Об этом Стерхов не думал.
Здесь, в Ташкенте, – предложил он не совсем уверенно.
— Давай в Москве.
— Цветочек мой, ну где мы будем жить в Москве? А здесь квартира, дача, всё есть. Здесь условия хорошие. И потом, я же по распределению сюда приехал. Как же мы будем жить в Москве? А где работать?
— Будем снимать жильё, устроимся. Жили же…
— Давай, знаешь что, ты подумай, – стал разубеждать Марину Стерхов. – В Москву я вернуться не смогу. Ещё ведь родители… Я тебе перезвоню завтра, хорошо?
— Рустам, ты не подумай, я согласна. В Ташкенте, значит в Ташкенте. Это всё, просто неожиданно для меня. Я ведь совсем на другое настроилась, ты пойми.
— Я понимаю…
Тут в коридоре послышались шаги.
— Я люблю тебя, родная моя, – зашептал Рустам в трубку. – Всё будет хорошо. Я тебе завтра перезвоню. Ты где будешь?
— Не знаю, я тебе сама позвоню. А если нет, то ты звони в Опалиху. Рустам, я так хочу к тебе.
— Я тоже, цветочек мой. Ну всё, пока, целую тебя.
— Я тебя тоже крепко — крепко целую.
Рустам положил мокрую от пота трубку. Всё, решение принято. Он сделал предложение. Он женится. Стал нервно ходить по комнате, прислушиваясь к себе. Груз переживаний, вроде бы, свалился с плеч. Ушло чувство вины, тоска по утерянной любви. Теперь женщина, с которой ему было так хорошо, снова будет с ним. Он представил, как привычным движением запускает руку под расстёгнутый халат Марины и ласкает её нежную грудь. Организм мгновенно отреагировал. Хорошо. Взяв чистое бельё, Рустам отправился в ванну. Пока мылся под душем, мысли текли самотёком.
Какое-то время он представлял, как они будут жить в Ташкенте. Квартира большая, места хватит. Хотя, кроме зала и родительской спальни, остальные комнатки больно уж маленькие. На родительскую спальню, конечно же, не посягнёшь. Стоп, родители. Им же нужно всё сказать. Да, да, конечно, им же готовить свадьбу. Как воспримут?
Тут у Рустама лёгкости поубавилось. Было понятно, что родителям Марина не очень понравится. Родители, они же хотят, чтобы невестка имела невинный ангельский вид, была кротка и скромно опускала глазки при разговоре. Рустам попытался представить, как это получится у Марины. Не представил. Ну да ладно, как-нибудь смирятся. Как-нибудь, как-нибудь. Главное, чтоб он сам ни в чём не сомневался. А он не сомневается? Ну разве что самую малость. Да, какое-то сомнение, какая-то неосознанная мысль копошилась в голове после разговора с Мариной. Что-то про невинность… Вот. Его как огнём обожгло. Он проанализировал ещё раз их разговор и понял, что его тревожит. Марина не обрадовалась предложению, ответ дала не сразу и как-то скомкано. Он-то был уверен, что она только этого и ждёт и согласиться должна мгновенно. Ведь если любит, в чём он не сомневался, какая разница, где жить. В конце концов, после распределения ей никакой Москвы не видать, а грозит ей какое-нибудь сельпо на родине. Так лучше уж Ташкент. Рустам как-то уже и забыл, с какими сомнениями он сам возвращался в свой родной город.
А сомневалась она, возможно, потому, что уже присмотрела себе кого-нибудь на его место. И, возможно, — москвича. Вот почему про Москву… Она могла и при нём ещё готовить вариант. Заранее же знала, что расстанутся. А когда Рустам уехал, стала свободной и сразу переключилась. А какие к ней могут быть претензии? Сам виноват. Не в силах выдержать свалившихся опять на него сомнений, Стерхов выскочил из-под душа, быстро обтёрся, оделся и прошёл в комнату. Телефонный аппарат имел такой вид, будто устал ждать.
На этот раз трубку взяла маринина тётка. Запоздало бросив взгляд на часы, Стерхов понял, что мог уже и разбудить её.
— Здравствуйте, извините, пожалуйста, Марину можно пригласить к телефону. Мариша, это опять я. Извини, прости меня, но я должен выяснить один вопрос… Я когда уехал, ты же свободная девушка стала. Ты там ни с кем?.. Ну ты имела право, я ничего не говорю, но скажи мне, если у тебя уже кто-то есть другой. Тогда всё прекратим.
Последняя фраза непроизвольно была произнесена слишком уж жёстким тоном и задела Марину.
— Рустам, да ты что. Не говори так.
— Нет, я же всё понимаю, я тебя …
— Прекрати, а то мы поссоримся. Нет у меня никого, не переживай. Ну что ты, в самом деле?
Голос её был мягким, в нём не чувствовалось ни обиды ни возмущения. И это Рустама настораживало. Как-то слишком уж спокойно она об этом говорила.
— Точно? – не унимался он.
— Точно.
— Ты ведь имела право…
— Рустам, всё. Забудь об этом. Я тебе завтра перезвоню. Ложись спать спокойно.
Стерхов понял, что в квартире тётки ей говорить не совсем удобно.
— Ладно, прости, я так разволновался.
— Всё, успокойся. Я люблю тебя и только тебя. Других у меня нет, – прошептала Марина в трубку.
— Целую, родная моя. Не обижайся, пока.
— Всё, пока.
ЁЁЁЁ
Поход на Алайский базар занял целый день. И это притом, что в начале весны ещё нет изобилия фруктов, которого все приезжие так жаждут на восточных базарах. Только в мае появляются первые божественные плоды: алая сахарная клубника и сладкая, как губы любимой, крупная бордовая черешня. Затем, в июне, базары уже будут радовать разнообразием: урюк и абрикосы, вишня и первые арбузы, нежнейшие ягоды тутовника и инжира, которые жителям России совсем неизвестны, поскольку их туда невозможно довезти, не испортив. В июле появятся персики. Ах, какие в Средней Азии персики! Размером с головку новорожденного младенца и душистые-душистые. А вкуснейшие груши, а виноград! Нигде в мире нет такого сладкого винограда. Особенно бесподобный вкус у дамского пальчика и кишмиша. А дыни! Это не сахар и даже не мёд, — это божественный нектар.
Когда Рустам видел огромные развалы арбузов и дынь, которые образуются в Ташкенте летом не только на рынках, а на любом мало-мальски проходном перекрёстке, ему всегда вспоминалось детство. Набегавшись за день на улице под жарким азиатским солнцем, он приходил домой, где почти всегда имелась порезанная аккуратными ломтиками дыня. Рустам пил, смаковал её сочную мякоть, нектар тёк по рукам до локтей, откуда капал на пол, а с подбородка стекал на грудь и живот, оставляя жёлтые дорожки на покрытом слоем уличной пыли детском теле. А пальцы потом слипались, и невозможно их было разъединить: столько сахара в узбекских дынях.
С мая по ноябрь плодоносят оазисы Средней Азии. Завершается этот фруктово-ягодный фейерверк поздними гранатами, айвой и хурмой. Однако начало апреля, фруктов не было. Только-только стала появляться первая редиска, в которой совсем нет витаминов, но которая радует всех потому, что первая. Но базар, конечно, никогда не пустует. Картошку, лук, морковь, тыкву и зелень, а также местную зелёную редьку здесь можно купить круглый год. Разнообразные орешки — от простого жареного арахиса до изысканного солёного миндаля — всегда в изобилии. Семечки продают тазами. Развалы сухофруктов. Пряности и специи – это отдельная тема. Многие из них европейцы никогда и не видели. Откуда они на ташкентских рынках – загадка. Официально в СССР эти товары не импортировались. Свежие душистые лепёшки, испечённые в тандыре (глиняная печь) очень вкусны, особенно, пока горячие. А если лепёшку обмакнуть в свежий каймак (густая сметана), то можно проглотить вместе с пальцами. Рис на ташкентских базарах свой, узбекский, как и крупный горох, который не разваливается на две половинки, как и маш – незнакомая европейцам крупа. А вот гречка, в основном, привозная. Масло не подсолнечное, а хлопковое. Даже нерафинированное оно не имеет запаха, и чаще всего плов готовят на нём. Правда, на бараньем курдюке плов вкуснее. (У среднеазиатских баранов сзади находится так называемый курдюк, состоящий из жира. Это резервный источник питания для животного, как горбы для верблюда)
Старые узбеки продают на базаре ножи, выкованные где-то в кишлачных кузницах, к ним — кожаные ножны, тюбетейки и кушаки (пояса для подвязывания халата). Рядом приторговывают насваем – прессованным табаком вперемежку с известью. Его кладут под язык, известь прожигает слизистую, и никотин попадает сразу в кровь.
Долго гуляли Рустам со Славиком по базару. Лебедеву всё было интересно.
— Руст, а почему морковка такая жёлтая?
— Здесь такая. Красная тоже есть.
— А почему её нарезанной продают?
— Это для плова.
— Слушай, а что домой лучше купить, в гостинец?
— Эх, жалко, не сезон. Сейчас, конечно, базар не тот, что летом или осенью. Фруктов нет, арбузов, дынь нет. Что же тебе купить? А вот, сушёную дыню возьми. Орешков купим сейчас обязательно. Курт! Вот что возьми для прикола.
— А что это?
— Пойдём, пойдём. Где-то он здесь должен быть. А вот, курт. Неча пул булади? – заговорил Рустам с продавщицей – узбечкой.
Йигирма тийин.
— Олти бир сум буладими?
— Ол.
Стерхов отдал женщине рубль, она насыпала в приготовленный кулёк из газеты шесть белых шариков и протянула ему.
— Угощайся, Славик.
— Это что? – спросил Лебедев, c опаской беря один шарик.
— Курт.
— И как его едят?
— Закидываешь в рот и разжёвываешь. Давай, не бойся, не отравишься.
Славик с сомнением покрутив шарик перед носом, положил его в рот и начал жевать. Лицо его тут же скорчилось в кислую страдальческую гримасу.
— Руст, гад, это что, извёстка, что ли? – еле промямлил он сведённым оскоминой ртом.
— Да нет, это сушёное, солёное кислое молоко. Способ хранения молочных продуктов.
Стерхов откусил от твёрдого шарика маленький кусочек.
— А, кислый какой. Извини, Славик, я пошутить хотел, – сказал он, с сочувствием глядя на друга. — Его потихоньку едят. С пивом хорошо.
Не желая под настороженными взглядами продавцов выплёвывать эту странную еду, Лебедев мужественно дожевал и проглотил курт.
Чем-то срочно надо запить.
Пойдём в чайхану.
Как и во всём, в системе общественного питания Ташкента наблюдалось раздвоение на национальное и европейское. Существовали столовые, где люди сидели на стульях за столами. Там подавали блюда и узбекские и русские. Борщ, конечно, редко где делали, но пельмени бывали почти всегда. Однако какой кайф можно получить в столовой? Так, напихать в себя еды, не самой вкусной. Другое дело — чайхана. На русский это переводится как чайная комната. Но настоящая чайхана чаще располагается не в комнате, а на улице, вернее во дворике, закрытом со всех сторон строениями и забором, но под открытым небом, или под тенью деревьев и виноградника. Благо, климат позволяет принимать пишу на улице девять месяцев в году.
В настоящей чайхане сидят не за столом, а за дастарханом. Дастархан накрывают на айване (а дома – на полу). Айван – это большая квадратная деревянная тахта на металлических ножках, покрытая ковром или покрывалом. Сидят на нём по-узбекски, с ногами, без обуви. В чайхане подают блюда только местные: жидкие шурпу, лагман или машхурду, шашлык из говядины, баранины или из печени, люля-кебаб, и, конечно, плов. Существуют десятки рецептов плова: простой, праздничный, свадебный, с горохом и с чесноком, с айвой и с изюмом, с фасолью, с голубцами из виноградных листьев и даже с яйцами. Спиртные напитки обычно отсутствуют, пьют только чай — чёрный или зелёный — из маленьких чайничков. Понятия «заварной чайник» в Узбекистане нет, чай там кипятком не разбавляют.
В чайханах еду готовят мужчины. Среди посетителей женщин тоже нет. Узбеки, как и многие мусульмане, делят с женщинами постель, но не стол. И молодёжь здесь бывает не так часто. Может быть поэтому, в чайханах царят умиротворение, спокойствие и даже нирвана. Это место эмоциональной разгрузки. Разговаривают здесь негромко, размеренно, держа в руке пиалу с горячим чаем, из которой отхлёбывают маленькими глотками. Иногда просто молчат, слушая журчание воды в арыке. Мир вокруг могут сотрясать войны и катаклизмы, но в чайхане размеренное течение времени не нарушится. Перед началом трапезы часто произносят молитву, благодарят Всевышнего за то, что дал пищу, после окончания произносят «Аллаху акбар» и прикрывают лицо руками.
Европеец, впервые попавший в чайхану, может себя почувствовать неуютно, потому что попадёт в самую, что ни на есть, национальную среду. Зная это, Рустам не повёл Славика на айван, а усадил за обычный столик в углу уютного дворика чайханы, подальше от посторонних взглядов. Сам принёс две косы (большая пиала) наваристой машхурды, две большие самсы, два чайника и пару лепёшек. Заказал ещё четыре палочки шашлыка, но потом понял, что погорячился. Первое блюдо было очень сытным.
— Как, ты говоришь, это называется? – интересовался Лебедев.
— Машхурда. Я подумал: плов ты у нас ел настоящий узбекский, шурпу тоже приготовим, а машхурду можем не успеть. Поэтому взял.
— Вкусно, а из чего приготовлено?
— Из маша, вот эта зелёная крупа так называется – с рисом. И мясо.
— Классно, Руст, мне нравится в Ташкенте.
Славик с удовольствием подставлял лицо нежаркому ещё солнцу, пробивающемуся через молодую апрельскую листву.
— Знаешь, а я вчера Марине предложение сделал, – произнёс Рустам, как будто только что вспомнил об этом.
— Ну ты даёшь! – искренне удивился Славик. — А почему не раньше, не в Москве?
— Да… так уж получилось, – промямлил Рустам.
Впервые, может быть, в жизни он подумал про себя, какой он замкнутый человек. За последние месяцы он столько пережил в душе, а об этом никто не знал. Даже близкий друг, даже Марина. Боже, как человек одинок!
— Знаешь, сомневался до конца. Боялся… — решил открыться Стерхов.
— Чего боялся-то?
— Не то, чтобы боялся. Жалел об упущенных возможностях. А вдруг лучше встречу, красивее?
Лебедев не отвечал, настроившись на долгую исповедь друга. Но Рустам помрачнел и замолчал.
— Знаешь, Руст, я так думаю, – решил поддержать его Славик, — нет предела совершенству. На какой бы красивой девушке ты не женился, завтра можешь встретить ещё красивее. Так что надо решиться однажды, и будь что будет. А там лучше, хуже — полосами пойдёт. В конце концов, красота – не самое главное. На всех красавиц не найдётся. И потом, после ЗАГСа жизнь не заканчивается.
Стерхов улыбнулся.
— Ты прав, Славик. Но всё же, что-то сидит во мне, что-то мешает… Не знаю, я и сейчас продолжаю сомневаться. Так же и с Ольгой было. Помнишь, я тебе рассказывал?
— Да, ты тот раз мрачнее тучи приехал.
Тут принесли шашлык, и Славик воскликнул:
— Руст, я не потяну!
ЁЁЁЁ
Марина не понимала, радоваться ей, или нет? После вчерашних разговоров с Рустамом в голове был сумбур. Уехал, потомил, заставил почувствовать боль, пустоту и обиду, а потом как вихрь ворвался опять в её жизнь. И счастлива была Марина от одной мысли, что будут они снова вместе. Снова и снова представляла, как будут гулять по весеннему городу, держась за руки, целоваться, останавливаясь через каждые десять метров, а по ночам, обессиленные любовной лихорадкой, засыпать в одной постели.
«Без тебя, мой друг, и постеля холодна», – всплывала в памяти фраза то ли из песни, толи из какой-то пьесы. Уж это она почувствовала сполна. Постель, которую они ещё вчера делили с любимым, которая была местом нескончаемых наслаждений и покоя, вдруг опустела, охладела и превратилась в источник тоски и снов, после которых долго не проходила в груди щемящее чувство утраты.
А теперь что же, всё возвращается? Больше того. Уехав в свой далёкий Ташкент, Рустам не выдержал и недели. Он же не смог без неё. Понял, что любит, понял, что потерял. Он всё-таки любит её! Любит!!! И снова из женских глаз проливались слёзы, на этот раз слёзы счастья. И забыла Марина совсем, что уже два дня, как появился у неё другой мужчина. А потом спохватилась. Как же быть теперь с ним? Этот здоровяк Вадим из Красногорска, похоже, воспринимает её всерьёз и просто так не отстанет.
Несколько раз, когда Рустам ещё не уехал, новый знакомый провожал Марину от магазина, где она работала, до электрички и пытался заговорить. Она сперва отвечала нехотя, через плечё. Всё-таки, отучил её Рустам любезничать с каждым пытающимся познакомиться проходимцем. Но Вадим не отставал. Последние два раза он садился с ней в электричку и пытался отследить, где она живёт. Не получилось, потому что в это время Стерхов уже уехал, и Марина жила несколько дней у тётки. Зато он, всё-таки, навязал ей своё общество, заставил разговориться и отвлёк от мыслей о Рустаме. Даже развеселил. А когда на третий день он не появился при выходе из магазина, она поймала себя на том, что ищет его глазами.
Тогда она впервые задумалась, нравится он ей, или нет, и не смогла определиться. Похоже, была к нему равнодушна. Гораздо мощнее и выше Рустама, он по сравнению с ним казался просто глыбой. Подойдя в тот день к платформе, Марина остановилась неподалёку от кассовой будки и почти сразу почувствовала, как обхватили её крепкие толстые руки, и ударил в нос резкий запах табака. Сопротивляться не стала, ей было на удивление безразлично. Дала Вадиму отвести себя в двухкомнатную квартиру стандартной безликой многоэтажки. Там покорно позволила себя раздеть и отдалась, получив, как всегда, несколько оргазмов, но так и не отделавшись от чувства, что обнимается с колонной на какой-нибудь станции метрополитена. С нежностью думать о Вадиме она не могла, а представляла всё время Рустама. А когда всё закончилось, даже чуть не расплакалась оттого, что не он с ней.
А теперь, что же ей делать? Марина начала колебаться. Вадим москвич. Ну почти москвич. Может и сложится у них всё как надо. Да если захочет, она его приклеит к себе, пришьёт, очарует, заворожит. Особых усилий ей и не потребуется, она и так ему нравится. Нужно только дать ему почувствовать, как она умеет любить. А любить она умеет, Рустам её этому научил. Марина сама ужаснулась своим мыслям. Она попыталась представить, сможет ли отдавать этому Вадиму ту любовь и теплоту, которую отдавала Рустаму, хотя бы половину, хотя бы пятую часть. Этой бесформенной глыбе, которую даже обхватить не может? Этому самонадеянному медведю, который, накурившись, будет дышать ей в лицо сигаретным смрадом? Её передёрнуло.
«Ах, Рустам, Рустам, — подумала она, — слишком высокую планку ты задал. Вольно или невольно всю жизнь я теперь буду сравнивать каждого мужчину с тобой, и не знаю, смогу ли когда-нибудь встретить такого».
Марина опять было погрузилась в грустные мысли о покинувшем её любимом, но вдруг вспомнила, что всё уже переменилось, и повода для печали нет. Настроение её мгновенно улучшилось. «Какой, к чёрту, Вадим? Гнать его. Вернее, бежать самой. Завтра же попрошу заведующую снять меня с продавцов, буду сидеть в кабинете, практиковаться товароведом. И уходить буду каждый раз в разное время, чтобы он меня не отследил. И ещё надо всех продавщиц предупредить, чтобы меня не выдавали». С горечью подумала Марина о том, что совершенно зря поддалась позавчера этому безразличному ей человеку. Теперь от него не отделаешься. А Рустам почувствовал. По разговору что ли, но совершенно чётко определил, что у неё уже кто-то есть. И хоть старалась врать убедительно, он затаил своё подозрение и станет потом расспрашивать её об этом во сне. Эх, скорее бы практика закончилась.
ГЛАВА 18
В ПРОШЛОЕ НЕ ВОЗВРАЩАЮТСЯ
Погостив неделю, Славик Лебедев покинул друга, увозя самые тёплые впечатления от Ташкента. Проводив его, Рустам загрустил. Началась ностальгия. Тянуло в Москву, в её промозглость и слякоть, к которым он привык, в её холодные электрички. Тянуло в общагу, к институтским друзьям. Неудержимо влекло к Марине. Не хватало её душевной теплоты. Не хватало секса. Молодое тело его изнывало от двухнедельного воздержания. После очередного разговора с Мариной по телефону, когда она пожаловалась, что очень тяжело писать диплом, и некому помочь и поддержать, Рустам заявил родителям: «Еду в Москву».
Накануне он довёл до них своё решение жениться на девушке по имени Марина, с которой познакомился в Москве. Родители ничуть не удивились. И совсем не обрадовались. Неожиданно выяснилось, что они знали, где и с кем жил их сын последнее время.
«Так вот оно как? – размышлял шокированный Рустам, – Вот что значит, быть на виду у вахтёрш! Это значит — быть на крючке у родителей». Стало неуютно. Никуда не скрыться от всевидящего родительского ока.
Состоялся неприятный разговор, в процессе которого выяснилось, что родители заранее против Марины. Не допускали они, чтобы девушка отдавалась до свадьбы. Не укладывалось это в их представления. Повыспросив, кто она да откуда, просмотрев фотографии, остались, по-прежнему, недовольны и принялись сына отговаривать. Рустам упёрся. И тем сильнее упирался, чем больше резона было в родительских словах. А мама с папой давили на больное: что недостаточно красива, что, возможно, распутна, по глазам видно. Но не мог же парень так легко сказать: «А, убедили, не женюсь». Поэтому упирался. Но мнение родителей расшатало и без того колеблющийся маятник сомнений.
И вот теперь он собирался ехать к ней.
— А зачем? – вопрошала мать. – Пусть тогда уж она к нам приедет.
— Да у неё диплом сейчас, ей трудно.
— Ну а ты-то чем можешь помочь?
— Хотя бы тем, что буду рядом, – неубедительно заявлял Рустам.
— Денег-то сколько зря потратишь.
— Ничего, у меня есть, заработал немножко.
— Эх, дурень! – сокрушалась мама, не в силах переубедить сына.
Отец проявил больше понимания:
— Ладно, я тебя заводским самолётом отправлю. Туда и обратно. Договорюсь, чтоб хоть деньги не тратить.
ЁЁЁЁ
Никогда до этого Рустам не летал на грузовых самолётах. ИЛ-76 впечатлял. Огромная машина гордыми изящными линиями напоминала парящего орла. Борт стоял под погрузкой. Задняя часть – грузолюк — была разверзнута, от аэродромного бетона до палубы протянулась мощная рампа. Внутри фюзеляжа, в отличие от пассажирских самолётов, не было кресел, и пространство являло собой трубу, по стенкам которой размазано оборудование и приборы. На глазах Стерхова в самолёт спокойно заехали автобус и две легковые машины. Затем из подкатившего КАМАЗа стали выгружать какие-то ящики. Рустам с восхищением наблюдал, как по рельсам, укреплённым под потолком грузовой кабины, двигалась лебёдка, управляемая оператором с пульта, и легко перебрасывала ящики из машины в самолёт.
Вокруг суетились грузчики, толпились командированные, убывающие в Москву, сновали аэродромные рабочие, готовя борт к полёту. Отец Рустама тут же внедрился в группу руководящих работников, стоявших отдельной кучкой, со всеми поздоровался и включился в оживлённый разговор. Видно было, что все у него тут знакомые, все его уважают. Рустам уже знал, что сейчас Стерхов — старший укажет на него и с гордостью заявит: «Сын. Из Москвы приехал». При этом ему придётся долго и естественно улыбаться: да, приехал, да, из Москвы. Он попытался под видом осмотра самолёта отойти подальше, но не успел.
— А это мой сын, – представил его Евгений Данилович.
— Да ты что? Это тот пацанчик, которого ты в зилке привозил? – удивился усатый дядька в старомодном сером костюме.
— Да, да.
— Так вырос?
— Институт уже закончил.
— Да ты что? Надо же, как время летит. Какой институт?
Похвастаться про Москву Евгению Даниловичу не удалось, заработала вспомогательная силовая установка самолёта, а разговаривать при её рёве практически невозможно.
Вскоре закончилась погрузка. Командированные потянулись на борт. Отец показал Рустаму, как откидывается боковое сиденье, поручил усатому дядьке проследить за сыном, чтобы тот не потерялся в аэропорту, а сыну поделиться с дядькой съестными припасами, которые заботливо были собраны в дорогу матерью. Они простились, и Евгений Данилович покинул самолёт. Рампа поднялась, створки грузолюка со стуком захлопнулись. Через минуту взревели один за другим четыре мощных двигателя, и самолёт начал пробежку.
Командированные тут же постягивали с себя пиджаки и стали вытаскивать и раскладывать на сиденьях и ящиках снедь. Неизбежно должны были появиться бутылки с водкой, но Стерхов увидел другое. Из двадцатилитровой алюминиевой канистры стали разливать по кружкам и стаканам спирт и, разбавляя его взятой из самолётного кипятильника водой, распивать. Рустаму не предлагали, но выложенной им закуской воспользовались. Вскоре, о ужас, к компании командированных из своей кабины по одному стали выходить члены экипажа и прикладываться к услужливо заполняемым кружкам.
Пьянство продолжалось на протяжении всего полёта. Произносились тосты за взлёт, за премию, за первую тысячу километров, за запуск в серию нового пассажирского самолёта Ил-114, за вторую тысячу километров. Опять подходили члены экипажа, опять и опять булькала канистра. Когда самолёт совершил посадку в Домодедово, и командированные вышли, покачиваясь, из самолёта, Рустам, обернувшись, увидел, как со второго этажа пилотской кабины выводят под руки совершенно пьяного пилота. Возможно, это был не пилот, а связист, или техник, Рустам не знал, но ужас охватил его. Он зарёкся лететь обратно заводским самолётом, как договорился для него отец. Всё это было настолько дико, что не укладывалось в голове.
Видимо потому, что ИЛ-76 – самолёт не пассажирский, а может потому, что не аэрофлотовский, аэропорт автобус к борту не подал, и добираться до здания аэровокзала пришлось самоходом. Для Рустама это было затруднительно, поскольку отец нагрузил его несколькими коробками с гостинцами — дарами ташкентских рынков — для своего друга – работника Минавиапрома. Да и для Марины Рустам кое-что взял. Коробок было больше, чем рук. Пришлось метаться взад — вперёд короткими перебежками и при этом невольно оценить размеры Домодедовского аэродрома. Командированные ушагали далеко вперёд. Несмотря на просьбы отца, Рустаму никто не помог, и у него была реальная возможность заблудиться. Он не увидел, в какую из дверей аэровокзала зашли его спутники. Но всё обошлось. Задохнувшись, с оттянутыми руками, он выбрался на привокзальную площадь. Дальше путь ему был хорошо знаком.
Надо было Рустаму сперва завезти громоздкие гостинцы, а потом отправляться в Опалиху, но притяжение, которое влекло его к Марине, с уменьшением расстояния только усилилось. И он, проклиная свой груз, потащился с аэровокзала на трамвай, потом на электричку. Не только радость предстоящей встречи томила его. В равной степени душила не осознанная, сидящая в подсознании неизбежность сказать Марине, что никакой свадьбы не будет, что приехал он лишь для того, чтобы в последний раз увидеть её и расстаться затем навсегда. Две души, два сердца существовали теперь в нём. Две линии поведения всё с нарастающей силой боролись, одерживая попеременно верх. К Опалихе он приближался в этом раздвоенном состоянии.
Там всё было на месте: рельсы, шпалы, унылая платформа, дома и дороги, снова ставшие грязными после схода снега. Но его там больше не было. Он исчез, выпал из этого мирка, стал чужим, посторонним.
Обходя лужи и проваливаясь в жидком крошеве снежных остатков, Рустам доковылял до такого знакомого ему дома. Он совершенно выбился из сил и, поставив коробки на относительно сухие бугорки, встал перед калиткой, чтобы перевести дух. Марина не могла его увидеть, её окно выходило на другую сторону. Зато его заметила хозяйка и соизволила выйти на крыльцо.
— Здравствуйте, Нина Николаевна, – настроил Рустам свой голос на лебезящий тон. – Марина дома?
— Здравствуй, здравствуй, Рустамчик.
Хозяйка рассматривала его, не спеша впускать. Похоже, она была заинтригована, почему это Стерхов вернулся аж из самого Ташкента.
— Марина дома? – повторил свой вопрос Рустам.
— Да дома, дома. Заходи, – Она посторонилась, пропуская Стерхова. – Что это у тебя за коробки?
— Это я гостинцев привёз. Сейчас занесу Вам.
— Да не надо, ладно уж, – для вида завозражала Нина Николаевна.
Стерхов заволок коробки в сени и остановился перед крутой лестницей на второй этаж. Его сердце нервно затрепетало. Вот сейчас они снова увидятся. Вот сейчас! Какой она будет, эта встреча? В последний момент в голове промелькнула мысль, что Марина может быть не одна. Но он вспомнил, что вчера своим звонком предупредил её о приезде. Поднялся по ступенькам, стараясь не топать. Тихонько открыл дверь.
Марина стояла у стола спиной к двери, глядя в окно. Совсем как в его мыслях. Она была в узбекском чапане, который он ей оставил. Повернулась не сразу, как только он открыл дверь, а с едва заметной задержкой. Было видно: по шуму она поняла, что приехал Рустам. Но почему-то решила не выходить, чтобы встретить его на лестнице, а притворилась, что ничего не слышала.
— Ёжик приехал!
Марина бросилась к нему, лёгкие руки обвили его шею.
— Здравствуй, Цветочек.
Момент был натянут, сомнителен. В глазах Марины, вроде бы, сверкнула радость, но под ней читались сомнение и тревога. Рустам уловил это совершенно чётко. Они поцеловались. Совсем не так, как в лучшие сладострастные времена.
— Как ты? – Стерхов смотрел в её глаза, стараясь разглядеть в них как можно больше.
— С утра тебя ждала.
Разговор потёк в русле, которое было для него предназначено. Рустам с Мариной сказали, как они истосковались друг без друга, как ждали встречи. Марина поинтересовалась, как он добрался. Стерхов пожаловался, что пришлось переть сто коробок и, кстати, вспомнил про них, стоящих в сенях.
— Это всё мне? – поразилась Марина.
— Нет, не всё. Частично.
Рустам распаковал одну коробку, стал выкладывать душистую зелень, зелёный лук, редиску. Цветкова на всё это смотрела, изображая радость, но натянуто, натянуто. Далее Рустам расспрашивал о дипломе, Марина жаловалась, и так прошло полчаса.
Вдруг внизу послышался звонок. Марина едва заметно насторожилась. Хозяйка открыла и вступила с кем-то в разговор, тон которого как-то сразу взвинтился. Пришедший был мужчина. Цветкова заворковала вокруг Рустама, но он, прислушавшись, уловил хозяйкины слова:
— Да нет её, я тебе говорю…
Жаркая волна окатила Рустама. Отстранив Марину, которая сразу замолчала и сникла, он вышел в коридор, где уже совершенно чётко мог расслышать разговор.
— Ну дайте я пройду, посмотрю, – напирал пришедший, и в голосе его чувствовалась агрессия.
— Да что это, ты пройдёшь? С какой стати? – сорвалась Нина Николаевна. – Я тебе говорю, нет её! И всё, и шагай отсюда!
Рустам уже хотел спуститься, посмотреть, кто это там такой настойчивый прорывается к Марине, но она, выйдя неслышно из комнаты, схватила его за руки и зашептала взволнованно:
— Не надо, не ходи, от него потом не отделаешься.
Стерхов попытался освободиться, но она вцепилась в него изо всей силы. Пока между ними происходила эта заминка, хозяйка вытолкнула-таки непрошеного гостя и закрыла дверь. Напоследок он, кажется, прокричал, что будет стоять у калитки и караулить.
Вот так, значит! Теперь понятной становилась натянутость и тревога в глазах Марины. У них сегодня свидание должно было быть. И даже приезд Рустама их не смутил.
— Послушай, не думай ничего плохого, – висла у него на руке Цветкова. – Я тебе всё объясню.
Банальная и пошлая фраза: «Я всё объясню» — на пустом месте не возникает. Тот, кто её произносит, если и не виноват, то и не невинен. С неё начинаются многие разрывы, трещины и надломы в любовных отношениях. Стерхов почувствовал, что его стошнит, до того не хотелось слушать, что ему станет объяснять подруга. Для него всё было предельно ясно. Он это чувствовал. Он это знал. Это вытекало из характера Марины, из её естества. Восемь мужиков. И почему он должен стать последним? Чуть появились условия погулять, она их мгновенно реализовала. Эх, Стерхов, Стерхов, на хрена же ты припёрся? В прошлое не возвращаются.
Рустам стал нервно натягивать куртку. Марина лепетала:
— Понимаешь, он меня преследует. Увидел в магазине, когда я продавщицей там работала, и не отстаёт с тех пор. Но ничего не было. Не было, поверь мне!
Стерхов схватился за ручку двери. Марина заплакала.
— Ты не веришь мне? Не уходи!
Она пыталась обнять его за плечи, схватить за руку, но он отталкивал её.
— Не уходи, прошу тебя! Ты вернёшься?
Рустам уже спускался по лестнице с двумя коробками и сумкой на плече. Идти стало легче, часть груза оставлена. Марина пыталась задержать его.
— Отвали! – Стерхов поставил коробки на пол, оттолкнул Марину так, что она упала на ступеньки, открыл дверь и вырвался на улицу. Марина рыдала, закрыв лицо руками.
— Возвращайся. Я отравлюсь, слышишь? – кричала она ему вслед, стоя на крыльце.
Рустам надеялся встретить у калитки того, кто рвался пять минут назад в дом, но никого не увидел. Он добрался до платформы, сел на электричку и впал в раздумья. Что ему теперь делать? ИЛ-76, которым он прилетел в Москву, возвращается в Ташкент завтра. Придётся, отбросив страх, внушенный поведением экипажа, возвращаться этим бортом. Но нужно где-то провести ночь. Хоть и не хотелось оставаться у отцовского друга, деваться некуда.
Ну какая же стерва Марина. Не стерва, б…дь, б…ща. Зачем нужно было соглашаться на его предложение, потом вызывать его в Москву, если ей и без него здесь хорошо? А правда, зачем? Стерхов задумался. И как это могли они назначить свидание дома, когда было известно, что Рустам приедет? Что-то тут не клеилось. Может и правду Марина говорит: пристал к ней очередной маньяк? Они к ней как мухи липнут. Хотя с другой стороны, не хотела бы, чтоб приставали, отшила бы.
Стерхов впал в анализ ситуации. Отшить она могла и не смочь. Есть такие сволочи, которые могут преследовать девушку, пользуясь её слабостью. А защитить некому, его рядом не было. Стерхов вспомнил драку с Геной, и его передёрнуло. Да что же этот такое, одни проблемы с Мариной. А если женится, по жизни так будет?
В тяжёлых раздумьях, добрался Рустам до Чистопрудного бульвара, где жил друг отца. Вручил гостинцы, был приглашён на ужин, беседовал за жизнь. Узнал, что заводской самолёт улетает рано утром, но, что через день будет следующий. Попросился на него. Когда предложили остаться на ночь… отказался.
Вернулся в Опалиху в двенадцатом часу уставший и замёрзший. С трепетом позвонил в дверь, предвидя гневное недовольство хозяйки. Но Нина Николаевна оказалась на удивление спокойной, когда отворила дверь.
— Вернулся? – спросила она, и в её тоне Рустаму почудилось участие. – Что у вас случилось-то?
Грех было не использовать такое добродушие хозяйки, и Стерхов задал вопрос, который так мучил его.
— Нина Николаевна, а часто этот тип приходил? Ну, который сегодня?..
— Вот тебе крест, – перекрестилась хозяйка, – первый раз его видела. Даже удивилась, чего это он припёрся, именно когда ты приехал. Подумала даже, что тебя выслеживает.
— А вообще кто-нибудь приходил к ней?
— Да не было никого. Правда она сама часто не ночевала. Но это, она говорит, оттого, что не может без тебя в этой комнате находиться. Мы тут с ней разговорились как-то по душам. Она на кухню-то забежала, а мой кобель к ней лапы тянет. Так она его так отшила. А я из комнаты видела краем глаза. Я своему-то дала, да и ей пригрозила, что выгоню. А она говорит: «Мне вашего… — ну выразилась, она девка-то боевая, — вашего козла и видеть не хочется. У меня теперь жених есть». «Кто это?» – спрашиваю. «Рустам, — говорит, — мне предложение сделал. И мне, — говорит, — никто больше не нужен». Мы с ней потом отметили это дело, а своего я прогнала, три дня не появлялся. Любит она тебя, поверь. Так что ты полегче с ней. А этот откуда взялся, я не знаю.
Рассказ задел Стерхова за живое. Он поблагодарил хозяйку и подумал, что нужно будет занести ей обещанный гостинец.
Дверь в комнату Марины была не закрыта. Девушка лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Когда Рустам вошёл, она не шелохнулась. Рядом валялись какие-то таблетки и пустой пузырёк. Почему-то Рустам совсем не испугался. Спокойно разделся, прошёл по комнате, осмотрелся. Прошлое, это было его прошлое. Те же стены, та же мебель, двор за окном. Но ни одной его вещи. На трюмо не лежит электрическая бритва, на стуле не висит домашний спортивный костюм, на столе нет магнитолы. Нет запаха его одеколона, как будто даже нет его отражения в зеркале, перед которым стоит. Только одинокая серая сумка скомкалась на полу у двери, такая же бывшая здесь, как и он. Но самое главное: нет ощущения маленького мирка, который хранил их от тревог и претензий большого внешнего мира. Нет спокойствия, в которое они здесь укутывались, вожделения, которое исторгали. Всё исчезло. А вместо этого – тревога.
Он подошёл к Марине, склонился над ней. Дыхание ровное. Взял за плечи и сильно встряхнул. Она глубоко вздохнула, захлебнувшись этим вздохом, и открыла глаза, продолжая лежать на животе.
— Хочешь сказать, что ты отравилась? – спокойно спросил Рустам.
— Ты вернулся?
Марина повернулась к нему лицом, но с кровати не встала, в объятья не бросилась, а стала изображать немощь.
— К чему вся эта комедия?
— Какая комедия?
Голос её был слаб, глаза полуоткрыты. В общем, плохо девушке.
— И что это за лекарство?
— Снотворное.
— С каких это пор у тебя снотворное?
— С тех пор, как ты уехал. Я по ночам спать не могла.
Рустам взял пузырёк.
— Барбитал, – прочитал он. – Значит, ты напилась снотворного? Почему жива?
— Меня вырвало.
Что ты говоришь? И куда же тебя вырвало? — Стерхов подошёл к помойному ведру, поднял крышку. — Где следы?
— Не устраивай мне допрос, пожалуйста. Мне очень плохо.
Марина закрыла глаза. Через несколько секунд она опять спала.
«Может и правда, выпила несколько таблеток?» – подумал Рустам.
Разбираться во всём этом дальше не было ни сил, ни желания. Он разделся, грубо отодвинул Марину к стене, вытащил из-под неё одеяло, укрыл её, лёг, укрылся покрывалом и мгновенно уснул. Как будто сам наглотался снотворного.
ЁЁЁЁ
Он проснулся среди ночи. В комнате было светло: полная луна заглядывала в окно, как будто подсматривала. Прислушался. Марина дышала спокойно и ровно.
«Отравилась», – подумал он с сарказмом.
Сон совершенно исчез. Рустам встал, подошёл к окну. Безликая чернота улицы поглощала лунный свет. Этакая пустота между зимой и весной, когда зимний цвет — белый уже сошёл, а зелёный весенний ещё не появился. Он смотрел в окно, стараясь хоть на минуту сосредоточиться на этой теме и отсрочить уже подошедшие к сердцу и мозгу ненавистные терзания.
Ему стало холодно. Раньше он бы, не раздумывая, залез под одеяло и приник к тёплой разнеженной Марине. Но теперь он не мог этого сделать. Его женщина, названная уже невестой, которую он не видел почти месяц и к которой приехал за три тысячи километров, лежала перед ним, отделённая внезапно возникшей стеной недоверия.
Казалась бы, удобный случай, обвинив её, разом разрубить узел сомнений, уехать, скрыться, забыть. Вот только всё это он уже пытался сделать. И не смог, оказался слаб. А теперь нужно это делать опять. Но на этот раз гораздо труднее. С каждым днём, с каждой минутой колебаний, силы таяли, душа изматывалась. А Марина была обнадёжена и ждала свадьбы.
И снова терзания. А если, и правда, не виновата? Вот и хозяйка говорит… Что, если опять преследует Марину какой-то подонок? Она же как мёд их притягивает. Рустам вспомнил, в чём вынуждена была признаться ему когда-то Марина, и ему стало её жалко. Он на время забыл о вчерашнем происшествии. Волна былой нежности накатила на него. Он откинул угол одеяла и приник губами к нежной коже между женских лопаток.
На утро, проснувшись, Рустам долго делал вид, что продолжает спать. Очень не хотелось начинать день. Ничего хорошего не предстояло. Предстояли разборки. Наконец он выбрал линию поведения, решительно встал и начал собираться. Марина, оказалось, тоже не спала.
— Ты куда?
— Ухожу.
— Куда?
— Отсюда.
— Почему?
— Сама знаешь. Извини, ночевать негде было.
— Послушай. Подожди.
Марина поднялась в постели на колени и попыталась обнять Рустама, сидящего на краю кровати. Стерхов отстранился.
— Ну почему ты уходишь? Я ни в чём перед тобой не виновата.
— Это я уж видел вчера. Слышал.
— Ничего ты не видел. И слушать не хочешь. Не уходи…
Марина, уткнувшись в ладони, заплакала тем тихим горьким плачем, который так трогал всегда Рустама. Выдержав две минуты, он тихо, но строго сказал:
— Ладно, я тебя слушаю.
Рассказала Марина примерно то, что он и ожидал. Некий парень увидел её в магазине, она ему понравилась, долго приставал, она всячески его избегала. А как нашёл, где живёт, сама не догадывается. Всё бы ничего, и даже можно было поверить, но у Рустама перед глазами стояло настороженное выражение её лица, когда он приехал.
— Я ушёл в общежитие, – коротко бросил Стерхов, когда Марина закончила. – Приду или нет, не знаю, мне надо подумать, – И хлопнул дверью.
ЁЁЁЁ
С утра все были на занятиях, и Стерхов, замерзая, бродил по студенческому городку. Пошёл дождь, и он зашёл в кафе «Весна». Взяв завтрак, он спросил у кассирши — доброй симпатичной женщины по имени Виолетта — работает ли Наташа.
— Работает сегодня, – ответила Виолетта. – Что-то Вы к нам не заходите давно?
— Я уже в другом городе живу, – объяснил Рустам.
— А. Закончил, значит?
Стерхов хотел попросить её позвать Наташу, но что-то внутри подсказало ему, что не стоит этого делать. Он сел за свободный столик так, чтобы было видно раздачу, и стал наблюдать. Через полчаса Наташа появилась с несколькими порциями салата на подносе. Она поправилась, и на правом безымянном пальце её явственно виднелось обручальное кольцо. Была она, как всегда, серьёзна и сосредоточенна. Рустама не заметила, и он не стал подавать никаких знаков. Наташа и в лучшие-то времена никогда к нему не выходила, стараясь, почему-то, скрыть их связь. Просто смотрел на неё, заглушая нахлынувшую жалость к безвозвратно ушедшему прекрасному времени.
Как только она исчезла в дверях кухни, Стерхов встал и вышел из кафе. Побродил немного по близлежащим магазинам, убедившись в почти полном отсутствии товаров, вспоминая, как ломились полки, когда он впервые появился здесь. Наконец вернулся в общежитие. Триста двадцать вторая, по прежнему, была закрыта. Зато в соседнюю комнату дверь подалась. Стерхов зашёл и увидел… Гая. Вот к разговору с кем он был совершенно не готов. Гай сильно изменился. Он похудел, но, в то же время, из прежнего мальчика, вызывавшего добрую улыбку, превратился в средних лет мужчину с трагически отрешённым выражением лица. Он смотрел телевизор, сидя на стуле. Наличие в комнате телевизора было второй неожиданностью.
Первые несколько секунд, как Стерхов зашёл, Подольян не обращал на него никакого внимания, хотя появление в комнате ещё одного человека явно не осталось для него незамеченным. Рустам завис в паузе, лихорадочно ища начала разговора.
— Привет, Гай, – наконец сказал он.
— А, Рустик! Ты как здесь? Я думал это кто-то из наших, – Подольян встал и с улыбкой протянул Стерхову руку.
У Рустама отлегло от сердца. Гай вменяем, в нормальном, вроде бы, настроении.
— Я… ненадолго приехал. Зашёл вот, соскучился. Как у тебя дела, Гай? – участливо спросил Рустам, заглядывая Подольяну в глаза.
Гай помрачнел, и с глубоким вздохом махнул рукой.
— Да ты садись. Вот телевизор в прокате взяли.
— Молодцы, чувствуется организующее влияние Артура.
— Да нет, это я. Мне сейчас заняться нечем.
— Почему?
— В институт не хожу. Там меня исключают.
— Как? Почему?
— Я в КПЗ просидел пока, сессию не сдал до конца… Ты в курсе вообще?
Рустам кивнул. Гай держался молодцом. Не видно было ни депрессии, ни последствий нервного срыва, который толкнул его на безумный поступок. Бросалось только в глаза, как он сильно повзрослел, даже постарел, принимая во внимание его девятнадцатилетний возраст.
— Ну вот, а потом, естественно, в институт сообщили из милиции, – продолжал он. — Потом начало семестра пропустил, пока не выпустили.
— Так тебя выпустили? – задал Стерхов глупый вопрос.
— Под подписку о невыезде. До суда. Даже уехать не могу. А ехать все равно некуда.
— А суд когда?
— На двадцать восьмое апреля назначили.
— Слушай, Гай, а эти выжили, которых ты?..
— Да, живые все.
— А как же с институтом? Всё так безнадёжно?
— Написал заявление в подсос. Не знаю, разрешат ли. Не тот случай, говорят. Хотя Козлов ходит, договаривается. Он там у них старослужащий.
Несколько вопросов просились слететь с языка Рустама: нашелся ли отец, брат, сколько лет могут ему дать на суде? Кто похоронил мать и сестрёнку? Стерхов не стал задавать эти вопросы, боясь задеть рану Гая. Но он живо представил ситуацию, в которую попал этот маленький человек. В одночасье потерял дом, родных, исключают из института и судят. Во истину, от тюрьмы да от сумы не зарекайся. А держится молодцом, мужчина. Видимо есть стержень, что невозможно было разглядеть до всех этих событий.
Рустам молчал, не зная, о чём ещё можно спросить Гая. Тут дверь отворилась, и в комнате появился Зимородок. Он был, как обычно, весел и бодр. От души обнялся с Рустамом. Перекинувшись несколькими фразами: каким ветром, да как дела, Артур занял позицию перед зеркалом и стал придирчиво себя осматривать.
— Преподавательница по материаловедению нас пригласила на концерт, – объявил он.
Фраза нестандартная. Стерхов не смог втиснуть её в рамки какой-либо известной ситуации и потребовал:
— Подробнее.
— Она у нас эстетка. Поёт оперным голосом. Но как профессионал не состоялась, любительствует. Сегодня даёт концерт. Пригласила всю группу. Кто придёт, тому плюс на экзамене.
— Так и сказала?
— Нет, но и так понятно. Дама такая: вместо материаловедения целыми парами нам про театр, да про оперу. Если заинтересованно разговор поддержать, тут же проникается симпатией. Я хочу цветы преподнести после концерта, тогда пять баллов, я думаю, обеспечено. Потом решили с чуваками в кабак.
Стерхов расстроился.
— А я думал за встречу посидим.
— Завтра! – весело предложил Артур.
— Завтра могу улететь.
— Ладно, не кисни, – подмигнул Зимородок, переодеваясь в костюм. – Последний раз что ли в Москве?
Он умчался на концерт, а Стерхов стал дожидаться Крутова. Однако выяснилось, что Серёги вообще не будет.
— Он последнее время, в основном, у своей Жанны живёт, – сообщил Гай после получаса беседы. – Жениться собирается.
— Не может быть, – не поверил Стерхов. – Она же страшнее ядерной зимы.
— Завлекла, – ответил Гай и добавил после паузы. — Всё может быть в этой жизни.
Рустам совсем загрустил. Праздничной встречи друзей не получалось.
Напоследок с Левчуком всё прошло до безобразия скомкано, без эмоций, когда они с Кефиром и Дэном Лапшиным, которые для Рустама совсем чужие были, прибыли с занятий. Комната, в которой Стерхов прожил четыре года, произвела на него такое же впечатление, что и Опалиха. Одно только то, что на его кровати расположился толстый Кефир (как самый наглый), повергло Рустама в уныние. К тому же давила на мозги пасмурная унылая погода. В таком настроении, за нестройной беседой, и застала его Марина, которая не выдержала тягостного ожидания в деревне.
Стерхов покинул общежитие с облегчением. Казалось, что из его совсем недалёкого счастливого прошлого Марина – единственный человек, былая связь с которым ещё не совсем разладилась.
ЁЁЁЁ
Они молча шли по лужам, потом по раскисшей от дождя и талых вод земле. Удивительно, но выход от Авиационного института и прилегающего к нему района к платформе «Ленинградской» был совершенно не оборудован. Сотни человек ежедневно вязли в грязи, спускаясь в овраг, пересекающий путь к электричке, рискуя жизнью, перебирались через рельсы, взбирались на платформу по стихийным ступенькам, выложенным из случайных кирпичей. Часто на путях стоял товарный состав, выжидая разрешения продолжить движение. Приходилось обходить его, затрачивая на дорогу дополнительно минут пятнадцать. Один раз, поленившись обойти, Рустам решил пролезть в промежутке между цистернами с горючим. Как только он взобрался на стыковочный узел, состав тронулся и стал набирать ход. В панике Стерхов спрыгнул обратно, да так неловко, что всей спиной отпечатался на мокром снегу. Сперва порадовался, что не в грязь. Потом выяснилось, что весь перепачкался мазутом. Другой раз он поскользнулся на обледеневшем рельсе и получил растяжение. Всё это в мелочах вспоминалось ему, пока они с Мариной пробирались к электричке.
Наконец достигли платформы. Рустам поинтересовался, есть ли у Марины проездной, взял себе в кассе билет и приготовился ждать электричку, стараясь не смотреть в сторону своей спутницы. Он отошёл от толпы ожидающих и повернулся спиной к краю платформы. Марина последовала за ним, забежав вперёд. Её руки легли Рустаму на плечи, губы приникли к его губам. Совсем как в былые времена, когда они часто ждали электричку на этой платформе и подолгу целовались, испытывая нескончаемое удовольствие.
— Поверь мне, я тебя так ждала, – зашептала она. – Я ни в чем не виновата. Я люблю тебя и только тебя. Никто мне больше не нужен.
И Рустам сдался. Тиски, сжимающие его сердце, ослабли. Душа и тело отозвались на отчаянный искренний порыв девушки. Он вдруг почувствовал, как устал за последнее время от нескончаемых нерадостных переживаний, и как ему хочется сбросить их гнетущую тяжесть. Поцелуи, которыми он покрыл лицо Марины, были пронзительными, как воззвание о помощи, как последняя надежда. И на платформе, и в электричке, он боялся выпустить её из объятий, боялся, что, как только разомкнуться их губы, череда сомнений и мучений продолжится.
Так и случилось. Когда они подходили уже к дому и сделали последний поворот, в середине пустынной улицы увидели парня, идущего навстречу. Марина, которая чуть отставала от Рустама, догнала его и взяла под руку. Когда парень приблизился, Стерхов отметил, что он здоровенный бугай. Но не накачанный, не с красивой фигурой, а от природы: высокий, ширококостный и бесформенный. Они поравнялись и разминулись. Когда Стерхов с Цветковой были уже почти около калитки своего дома, парень окликнул Марину по имени. Рустам хотел повернуться, но девушка увлекала его дальше, ничего не говоря.
Тогда парень обратился к нему:
— Эй, земляк, погоди.
— Не обращай внимания, пошли, – зашептала Марина.
До калитки оставалось два шага. Стерхов освободился от её руки и повернулся.
— Чего тебе? – зло выкрикнула Марина, остановившись и повернувшись тоже.
— Я хотел перед ним извиниться, – сказал парень, медленно приближаясь.
— Как ты узнал, где я живу?
— Я же, всё-таки, в милиции работаю.
— Иди отсюда, нечего тебе тут делать. Ты и так всё испортил, – прокричала Цветкова и, вцепившись опять в руку Рустама, затащила его во двор. Стерхов не особо сопротивлялся. Начнись разборки, не избежать было драки, в которой у него не было ни малейших шансов. Но, готовясь и к такому варианту, организм выплеснул адреналин, и Рустама трясло от возбуждения. Боковым зрением он видел, что парень остановился и стоял на месте.
Далее происходило следующее. Когда поднялись в комнату, выбитый из равновесия Рустам сообщил Марине, что никогда на ней не женится и приехал только затем, чтобы об этом сообщить. Здесь же он лишний раз убедился в своей правоте. Марина ничего не ответила. Закрыв лицо руками, она долго сидела на кровати, изо всех сил борясь с желанием заплакать. Стерхов, успокоившись, не знал, куда деваться. Потом Марина сказала, что не может находиться в комнате, и попросила Рустама погулять с ней, потому что уже стемнело, и ей одной страшно.
Они шли по деревне молча. Девушка то и дело всхлипывала, но давила плачь. Горький ком раздирал Стерхову горло, но и он крепился, чтобы не раскаяться и не отыграть всё назад. Так гуляли, не глядя на часы.
Проходя мимо заболоченного места на краю деревни, они увидели на асфальте лягушку, раздавленную, видимо, проезжавшим автомобилем.
— Зачем лягушку раздавили? Ей же больно! – воскликнула Марина и заплакала, не в силах больше сдерживаться. Рустам не выдержал и обнял её. Она не сопротивлялась.
Как ни тяжело было, а пришлось им в ту ночь снова лечь в одну постель. Отвернувшись друг от друга, они остались каждый наедине с общим горем. Вопреки ожиданиям, Стерхов быстро уснул. Сон был тяжёлым продолжением реальности. Его не покидало состояние подавленности. Горький ком, не умещаясь в горле, разросся, пустил метастазы в грудь и в голову. Стало трудно дышать. Вокруг происходили какие-то события, но, подавляемый удушьем, Рустам не мог их разобрать.
Вдруг ему почудилась прохладная живительная струйка, пробежавшая по спине, перекинувшаяся на шею и затылок, и обратно опустившаяся на спину. Ища облегчения, он заметался, подставляя ей лицо, и проснулся. Марина целовала его, приподнявшись на локте. С каждым прикосновением губ Рустаму становилось легче. Он судорожно вздохнул, изгоняя из груди тяжесть и освобождая место для другого, знакомого и приятного чувства. «Сдаюсь», — подумал он и жадно ответил на поцелуи.
— Зачем у нас так плохо всё стало? – плакала Марина, пока Рустам овладевал ей. – Скажи мне что-нибудь, не молчи.
Она хотела услышать то, что раньше говорил он ей во время каждой близости. Эти вдохновленные восторгом слова. Но не могли они слететь с его губ, слишком тяжело было ещё на сердце. Только тело, молодое бездумное тело брало своё, измождённое без любви и ласки. А душа стояла в очереди.
Когда всё закончилось, он взмолился поесть. За выяснением отношений вчерашние обед и ужин не состоялись. Марина кинулась готовить. Выяснилось, что к его приезду она припасла много продуктов, и они вторые сутки лежали без употребления. К тому же, было много зелени, которую привёз Рустам. Так что получился хороший толи ужин, толи завтрак. Домашней одежды у него не было, в комнате было прохладно, поэтому он ел с накинутым на плечи покрывалом, сидя на кровати. Марина сидела рядом, обняв его и положив голову ему на плечё. Она время от времени вздыхала, но не так тяжело, и ждала, что будет дальше.
— Я привёз самоучитель узбекского языка, – сказал Рустам, глядя отрешённо перед собой. – Тебе придётся заняться. Там в торговле… В общем, язык нужно знать, без этого не обойтись.
— Угу, – ответила Марина, и сердце её стало биться легче.
— Я там отметил уроки, которые в первую очередь нужно выучить, и слова. Счёт, приветствия, сколько стоит, сколько время. Тебе, конечно, сейчас некогда, но полистай.
— Угу.
Девушка потёрлась щекой о плечё Рустама.
— Мои родители приглашали тебя в гости на майские праздники. Но я сказал, что у тебя диплом, и ты не сможешь.
Цветкова посерьёзнела.
— Что, на смотрины?
— На смотрины, – ответил он, представив, как будут вглядываться в Марину родители. Но я сказал, что не приедешь.
— Я приеду, – уверенно произнесла девушка. – Если билеты смогу взять.
— А как же диплом?
— С собой возьму, буду там писать.
— Стерхов посмотрел на неё серьёзно и, ничего больше не сказав, продолжил есть.
— А меня готовить заставят? – подумав, забеспокоилась девушка.
— Обязательно. А потом будут оценивать, – со злостью сказал Стерхов, и на миг появилась подлая надежда, что Марина ехать откажется. Но он тут же смягчился, испугавшись потерять только-только достигнутое равновесие чувств, и добавил:
— Не переживай, не заставят. Просто хотят познакомиться с невестой сына.
При слове «невеста» Марину охватило радостное волнение, и представились белое платье и фата.
Когда наступило утро, Рустам позвонил Игорю Петровичу на работу и узнал, что заводской самолёт в Ташкент вылетает через три часа, и что если он хочет лететь, нужно срочно прибыть в аэропорт. Стерхов рассказал Марине, как он добирался до Москвы, и она стала его отговаривать. Но он решился, в надежде, что экипаж будет другой, или не окажется на борту канистры со спиртом. В конце концов, и с пьяным экипажем долетели. Растревоженная Цветкова поехала провожать.
В аэропорту, пока Рустам ждал, прибившись к толпе командированных, когда выйдет сопровождающий из экипажа, Марина каким-то чудом смогла приобрести два билета: в Ташкент на первое мая и обратно, в Москву, на десятое. Стерхов в который раз удивился её шустрости и деловой хватке. Расставаясь, она заглянула ему в глаза и спросила со свойственной прямотой: «Скажи, нужно мне приезжать, или нет?»
И Рустам, не желая опять запускать маятник сомнений, сказал «да», был поцелован, перекрёщён, и отпущен с Богом.
ГЛАВА 19
НЕ ПРИЕЗЖАЙ!
По возвращению из Москвы пришло время думать об устройстве на работу. Работать по распределению, на заводе, Рустам не хотел. Причиной этому были две летние практики, во время которых он вдоволь насмотрелся на заводские цеха и конторы. Перспектива погрязнуть мастером в одном из таких цехов, или инженером в технологическом бюро, энтузиазма не вызывала. Хотелось творчества. Из инженеров самая творческая работа у конструкторов. На авиационном заводе конструктора есть, но при том, что завод выпускает серийное изделие – самолёт, чертежи которого полностью приходят из головного КБ, заводским инженерам остаётся разрабатывать скучные приспособления, да оснастку. Поэтому Рустам решил на завод даже не выходить, а нацелился переметнуться в Конструкторское бюро машиностроения — единственное в Ташкенте предприятие, занимавшееся космической тематикой. По его сведениям КБ выполняло как раз штучные, разовые заказы на агрегаты для космических аппаратов. Такая работа могла быть интересной.
Отец выбор Рустама не одобрил. По его представлениям Стерхов — младший должен был идти на завод, в производство, где отец (при его связях) через три-четыре года гарантировал ему начальника цеха. А дальше, в мечтах отца, сыну маячила должность заместителя генерального директора, а там, глядишь, и самого генерального. Рустам таких радужных перспектив не видел. Во-первых, двадцатипятилетних начальников цехов нигде не наблюдалось. Не революция, всё-таки, когда в таком возрасте можно было дивизией командовать. А во-вторых, не было желания, а без желания разве можно сделать карьеру?
Нехотя, но отец согласился ему помочь устроиться в ТашКБМ. Задействовал свои связи в Ташкенте, позвонил другу в Москву, и закрутился механизм. На заводе подписали вольную. Начальник КБ, которому Стерхов позвонил напрямую, заверил, что работу он получит, дал номер телефона начальника отдела, с которым Рустам должен был созвониться.
ЁЁЁЁ
Тем временем готовилась приехать Марина. Рустам ждал её с холодом в груди. Он проклинал себя за то, что, будучи в Москве, не смог окончательно разорвать с ней отношения. А теперь она приедет, потратит деньги на дорогу, а он ей скажет, что всё закончено? Как же это будет выглядеть? Нет, необходимо это сказать по телефону. Но не было сил, решимости. Он уже говорил ей такое, потом вернул всё назад, теперь опять изменяет решение. Не мужчина, тряпка, мучает девушку.
Но каждый раз, когда звонил Марине, столько радости было в её голосе, что не поворачивался у Рустама язык начать тяжёлый разговор. Вместо этого мямлил ласковые слова. Когда опускал трубку, по полчаса сидел неподвижно, в ступоре. Сначала его целиком поглощала неизбежность того нежеланного, чему сам был причиной и виновником. Потом, чтобы не мучиться, он просто отключал сознание и сидел тупо какое-то время. После этого обычно наступало короткое облегчение. Приходили мысли о том, что с Мариной ему хорошо. Было хорошо. И что одному ему здесь так тоскливо. Вспоминались светлые дни, проведённые с ней. И на время он успокаивался. Но через какое-то время опять накатывали чёрные мысли, и всё повторялось.
Он устал, выбился из сил от постоянного давления этой проблемы. И чем дальше, тем больше Рустам слабел от собственных колебаний. Он всё откладывал и откладывал окончательный разговор, прикрываясь тем, что ещё есть время. Ведь не окончательно же Марина приезжает, можно будет всё ей сказать потом, когда уедет, по телефону. А сейчас надо просто расслабиться и хорошо провести время.
Потянулись какие-то тоскливые дни. На работу его всё никак не принимали. Он каждый день звонил своему будущему начальнику по несколько раз, но того всё не было на месте. Редкие разы, когда его удавалось застать, он увиливал, юлил и тянул время. Стерхов недоумевал: почему его, выпускника московского ВУЗа, не берут на работу в каком-то задрипанном КБ в Ташкенте. Настроение падало.
Утром родители уходили на работу, Рустам оставался один в большой квартире. Просыпался поздно, подъём тянул до последнего. Хотелось подольше пробыть в сонном небытие. Потому что как только просыпался, на него накатывала тоска. Развеяться, позвонить или пойти к кому-нибудь из старых друзей не удавалось. Все были на учёбе в институтах. Не находилась даже причина, чтобы просто выйти на улицу. Продуктов в доме было полно, их всегда привозил в избытке отец. Никакие другие дела у Рустама ещё не успели появиться. А бродить по улицам бесцельно не хотелось, при мысли об этом становилось ещё тоскливее. Поэтому он целыми днями лежал на диване, перелистывая старые журналы, которые прочитал по несколько раз, ещё будучи школьником.
Но больше, чем читал, думал. И от мыслей этих становилось тошно. Зачем он уехал из Москвы? В родном городе ему одиноко и неуютно. Но и в Москве теперь также неуютно и пусто, это он почувствовал, когда ездил к Марине. Он завис где-то, потерялся между двумя городами, двумя жизнями. Рустам с трудом заставлял себя оторваться от этих мыслей и углубиться в чтение, но вскоре помимо своей воли переносился опять в недавнее прошлое. Иной раз он отчётливо вспоминал какой-нибудь солнечный летний день, который они с Мариной провели в прогулках по Москве. И живо, до звуков, до запахов и прикосновений вспоминалось, как хорошо было в тот момент. После этого накатывала опять тоска, как будто ничего подобного в жизни уже не будет.
Рустам вставал с дивана, высовывался по пояс в окно в надежде увидеть во дворе что-нибудь, что отвлекло бы его от мыслей. По дорожке перед домом лениво передвигались редкие прохожие. Никого из знакомых на улице не было. Вдалеке медленно ехала арба, запряжённая ишаком под управлением деда-узбека. «Шара-бара, что ли», — всматривался Рустам. В памяти его проносились детские годы, когда он пацаном, вместе с другими городскими ребятишками, бегал за такими же вот телегами с пустой бутылкой из-под лимонада или Ташкентской воды, которую можно было поменять на глиняную свистульку, разноцветный шарик на резинке – лапше, обёрнутый в цветную бумагу с опилками внутри, или на красного петушка из топлёного сахара. Дед-узбек, управляющий арбой, монотонным голосом выкрикивал: «Эй, шара-бара» — и складывал, полученные в качестве оплаты бутылки на дно арбы. От этих воспоминаний на миг становилось легче, но потом мысли его снова возвращались к Марине.
Человек не хочет просто жить. Он хочет жить счастливо. Кто заложил в человека эту трагическую потребность? И что это за химера, счастье? Слишком много существует всего, что мешает людям пребывать в этом желанном состоянии. Если ты, допустим, больной, у тебя язва, которая постоянно ноет, или хроническая мигрень, то ты никак не почувствуешь себя счастливым. Если тебе жить негде, дом сгорел, или жена с тёщей выгнали, или просто четверо родственников приехали из провинции, и тебе в твоей маленькой квартире стало присесть негде, то ты самый несчастный человек. Если ты женщина, и от тебя муж ушёл, то ты плачешь, размазывая тушь по лицу: «Ах, за что Господь мне такие страдания посылает? Бедная я несчастная!». Но вот он вернулся, раскаялся и лежит, скотина, пьяный, перегаром храпит. Ни гроша в кармане. И опять вздымаешь в небо тощие руки: «Долго это несчастье будет продолжаться?»
А уж если ты любишь безответно… Но, казалось бы: тебя любят, ты любишь, но счастья нет. Совсем наоборот. Ничего не понятно.
ЁЁЁЁ
И вот в толпе пассажиров показалась Марина. Она была в том самом костюме, который Рустам подарил ей на Новый Год. Костюм выгодно подчёркивал её фигуру, и выглядела она совсем не плохо.
Увидев Рустама, Марина улыбнулась своей волнующей улыбкой и помахала рукой. Стерхов старался успокоить волнение, но ему это удавалось плохо. Сердце забилось учащённо. Он понял, как соскучился, и как ему её не хватало. А на втором плане опять закопошилось гаденькое сомнение. Но проявить чувства Рустаму мешало присутствие отца. Поэтому, подойдя к Марине, Рустам скромно поцеловал её в щёку и вручил букет.
— Ну, здравствуй, – девушка смотрела на него вопрошающе.
— Здравствуй. Как долетела?
— Нормально.
Больше ничего не приходило на ум. Подошёл отец.
— Познакомьтесь, это мой папа, Евгений Данилович. Это Марина.
— Очень приятно, – чаще всего при знакомстве люди говорят одно и то же.
— Здравствуй, Мариночка, – расплылся отец в улыбке. Стерхов-старший при любых обстоятельствах умел сделать вид, что необычайно рад видеть человека. Выглядело это очень искренне, возможно, так оно и было. Этим он мог подкупить любого, и поэтому имел массу друзей, приятелей и хороших знакомых. Вообще, умел хорошо ладить с людьми. Вот и Марине он сразу понравился. Ехали домой, болтая о всякой ерунде. Евгений Данилович живо интересовался, где и на кого Марина учится, кто её родители.
Представляя невесту матери, Рустам волновался как никогда. Мать не обладала таким даром, как отец, и на её лице запросто могли отразиться одолевающие её чувства. Но всё прошло нормально, можно было подумать, что и маме Марина понравилась. Во всяком случае, неловкости в тот вечер не ощущалось. Ужин прошёл празднично.
После ужина Рустам пригласил Марину на прогулку. Он не мог дождаться, когда они останутся наедине. В Ташкенте в мае уже настолько тепло, что все ходят в летней одежде. Марина не ожидала такого. Из летней одежды у неё оказалась только одна майка. Та самая, в которой она была в день их знакомства, и которая мешала Рустаму целовать её грудь. Её и одела. Увидев подругу в этой оранжевой майке, Стерхов окончательно перестал владеть собой. Как только они вышли на улицу, он потащил Марину в заросли кустарника.
В Узбекистане люди любят и умеют заниматься землёй. Любой клочок культивируется. В любом городском доме жители первых, а иногда и вторых этажей, с чувством полного права огораживают и засаживают плодовыми деревьями прилегающие к их балконам территории. А между деревьев грех не посадить помидоры да баклажаны, которые дают обильные урожаи. Поэтому по весне, в марте, городские дома окутаны прелестным благоухающим кружевом цветущих черешен, яблонь и урючин. Многие не ограничиваются территорией непосредственно перед балконами и сажают деревья и кустарники в десятках метров, за пределами огороженной территории. Образуются заросли, которые со временем заполняются стихийными скамейками, скамеечками, брёвнами, и в которых очень любит тусоваться по вечерам молодёжь.
Как раз такие заросли существовали напротив подъезда Рустама, около соседнего дома. Туда Стерхов и увлёк Марину. Благо, на самодельной покосившейся скамейке никого не оказалось. Было уже темно, густые кусты и деревья скрывали их от чужих глаз. Правда, с балконов верхних этажей всё было прекрасно видно. Но это не могло остановить Рустама.
«Воздух как парное молоко. В нём плавать можно», – шептала Марина, пока Стерхов как сумасшедший бешено покрывал её тело поцелуями. Его руки были повсюду: одновременно ласкали грудь, мяли ягодицы, держали девушку за горло и срывали с неё одежду. От таких жарких ласк, тронутая вином, голова её совсем закружилась, и Марина не понимала, толи это она вращается в пространстве, подставляя себя этим неистовым рукам и губам, толи её мужчина превратился в сторукого гекатонхейра и находится одновременно со всех сторон.
«Ах!» – вскрикнула она, когда с неведомо откуда взявшейся силой он приподнял её и опустил на мятущуюся, полыхающую свою плоть.
Сердце колотилось так, что едва не разрывало грудную клетку. Приникнув к нему губами, он ласкал и успокаивал его, готовое покинуть тесное тело. Казалось, она была теперь только оболочкой, сосудом, который он наполнял своей безудержной энергией. Всё больше и больше, каждый уголок тела и сознания, пока, наконец, наполнив её до краёв, энергия эта не стала вырываться наружу. Не выдерживая неимоверного, непрерывного оргазма, нервы дрожали и рвались. Сознание покинуло Марину. Она безвольно откинулась на его руки. По лицу текли слёзы.
«Счастье моё, – прошептал Рустам, застывая на излёте своего порыва. – Как же это я хотел от тебя отказаться?»
ЁЁЁЁ
Марина была рядом. И когда Рустаму удавалось отвлечься от занимавших теперь постоянно его сознание сомнений, они проживали опять счастливые часы. Днём гуляли по городу, который зеленел и благоухал. Рустам водил невесту по своим любимым местам, по которым недавно бродили они со Славиком. Но на этот раз ему было это делать приятнее, потому что на каждой скамейке можно было не только сидеть, но и целоваться, а в парке каждый укромный уголок, прикрытый от посторонних глаз ветвями дуба или ели, манил заняться большим. Сфотографировались на фоне главных ташкентских фонтанов.
Женщина есть женщина, и магазины на этот раз отнимали больше времени. Марине понравилось, что в Ташкенте исчезли ещё не все товары, и кое-что можно было приобрести, или хотя бы, было на что посмотреть. Своим сёстрам и матери она купила пёстрые узбекские платки, а себе присмотрела солнцезащитные очки с синим отливом.
Удивительно, но Рустам открыл в своей подруге кое-что новое, что его приятно удивило. Оказалось, она неплохая портниха. В ЦУМе купила понравившуюся ткань. Придя домой, перелистала журналы мод, хранившиеся у матери, выбрала фасон, и буквально за два дня сшила изумительное платье. Для этого Рустаму пришлось отремонтировать швейную машинку (которую, оказалось, нужно было только смазать).
На даче в это время закончилась отделка дома, и Марине пришлось принять участие в большой уборке. Делала она всё быстро и качественно: помыла окна, залитую побелкой мебель, отдраила камин. Стерхов только успевал подносить воду. При этом была весёлой, как будто даже получала удовольствие. И это понравилось не только Рустаму, но, кажется, и родителям. Надо сказать, что с ними она нашла-таки общий язык. Разговаривала непринуждённо, за Рустама не пряталась, и, в то же время, выглядела скромницей.
И ещё кое-чем поразила она Стерхова. Он был убеждён, что в оставленный им учебник узбекского языка Марина и не заглянет. Каково же было его удивление, когда выяснилось, что не только заглядывала, но и выучила все подчёркнутые слова, фразы и предложения, а их было за сто. Рустам проверял, а она отвечала легко, лишь изредка ошибаясь. Он дал ей новое задание, она и с ним справилась. Такое проявление умственных способностей подруги не могло не порадовать. «Умничка!» – восклицал он, и целовал её в носик. А ей эта «умничка» так нравилась.
В общем, чаша весов стала склоняться в положительную сторону, и сомнения всё реже одолевали Стерхова. Вот только сама Марина, чувствовалось, была всё же не в восторге от перспективы остаться навсегда в Ташкенте. Постоянно прорывалось это у неё то открыто (давай уедем), то подспудно (как я работать буду, здесь одни узбеки в магазинах). И, конечно, чувствовала она сомнения Рустама, которые всё же сквозили в его поведении. Тогда надувалась и не разговаривала. А у Стерхова появлялась предательская надежда, что возьмёт, да и сама примет решение не выходить за него замуж. Каким это было бы облегчением. Но нет, отойдя, Марина прижималась к его груди и произносила обречёно: «Пусть всё будет так, как ты хочешь».
Родители Рустама напряжённо всматривались в Марину и выжидали. Поселили её, естественно, в отдельной комнате. Когда папа и мама ложились спать, Рустам пытался тихо пробраться к Марине. Но паркет в их квартире был донельзя скрипучим, и сделать даже шаг неуслышанным было невозможно. Мать хваталась за сердце. Для неё добрачные связи были недопустимым свидетельством распущенности. Но молодые разве об этом думали? Они утопали в наслаждении. Вот только бы ещё диван не скрипел. Среди ночи Рустам вынужден был возвращаться в свою комнату, как будто он из неё и не выходил. А так хотелось остаться до утра.
Марина влекла его с прежней силой. Желания не ослабевали, а молодой организм давал все возможности их удовлетворять. Если они не занимались любовью два или три раза ночью, то навёрстывали днём. Стоило Марине наклониться, чтобы собрать постель, как Рустам объявлялся сзади, задирал подол платья, приспускал трусики и стремительно входил в неё. Ей оставалось получить несколько оргазмов, между которыми напомнить, что у неё небезопасные дни.
Прошло время. Вечером девятого мая, в День Победы, Рустам с Мариной ездили на площадь Ленина смотреть салют. На обратном пути Марина вдруг впала в депрессию и перестала разговаривать со Стерховым. А когда он, потрескивая паркетом, пришёл к ней ночью, сказала: «Ты бросишь меня, я знаю. Лучше скажи это сейчас».
Сердце Рустама подленько опустилось в живот, там начало бродить, и он не нашёл ничего лучше, чем отшутиться, что мол неизвестно, кто кого бросит.
На следующий день Марина улетела в Москву.
ЁЁЁЁ
Здравствуй, ласточка! Как твои дела? Как диплом?
А я устроился на работу, вышел с понедельника. Всё было примерно так, как я и ожидал. Маленькая комната, заставленная потёртыми столами и кульманами. Вместе со мной здесь работают ещё шесть человек, и ещё один пишет диплом. Из пяти постоянных работников четверо парней молодых и одна женщина (это кроме меня). Парни все узбеки, но толковые, образованные ребята. Теперь каждый день слушаю узбекскую речь в изобилии, пытаюсь что-нибудь понять, разбираю отдельные слова. Может, так быстрее научусь говорить.
Здесь, как и в любой конторе, стоит чайник, лежат на специальном столе конфеты, варенье, у всех свои пиалушки имеются (и я свою принёс). Заведение это представляет собой конструкторское бюро. Ведутся всякие новые разработки. Есть также небольшие цеха для опытного производства. Моя работа – придумывать и чертить. Сейчас у отдела работы нет, потому что не дают денег на разработки. Все слоняются без дела, обсуждают бытовые проблемы, занимаются общественной работой, решают задачи для студентов (наверное, за деньги). Я посидел так полтора дня, потом потребовал у начальника работу. Он мне работу дал. Это установка для выработки электроэнергии для чабанов в горах. Она должна быть небольшая, лёгкая и простая. Я должен придумать схему, начертить общий вид, сделать описание. Потом это отправят в местную академию наук на конкурс проектов. Если мой победит, работу отдадут нам, выделят деньги, и мы будем разрабатывать её детально. Мне нравится заниматься этой установкой, кое что уже получается.
Здесь на каждом шагу стоят теннисные столы и бадминтонные площадки. В обеденный перерыв, а также до и после работы молодёжь без рубах и маек прыгает с ракетками. Столовая здесь паршивая, и меню не меняется. Оклад у меня 180. Через год-полтора будет 220-270 руб., а там, может быть, и выше. Ну вот и всё о работе.
Дома я почти не общаюсь с родителями. Ухожу, они ещё спят, отец приходит, когда я уже сплю. С мамой парой слов перекинемся. Вообще я столкнулся с тем, что времени остаётся очень мало. Ложиться я должен в половине одиннадцатого (встаю в полседьмого, каждый день делаю зарядку, а ты?). Прихожу с работы примерно в семь вечера. Пока поем (ты же знаешь, как я ем), уже спать пора. Эту проблему я ещё не решил.
А как у тебя дела, цветочек? Может быть, будешь писать мне письма вместо того, чтобы звонить, деньги тратить? Как у тебя с дипломом? Если ничего не сделала, я тебя по попке отшлёпаю.
Ну всё, ягодка, целую тебя в обе щёчки и в носик.
Пиши. 17.05.90 Рустам.
Марина получила это письмо, первое после того, как вернулась из Ташкента, и жадно прочитала. Оно вызвало у неё улыбку и лёгкое недоумение. Установка для чабанов? Это прикольно. Но не совсем понятно, почему в космическом КБ занимаются этой установкой. Рустам приходит домой в семь вечера, во сколько же будет приходить сама Марина? Действительно, не будет оставаться времени ни на что, кроме работы. А потом и дети пойдут. А так хочется ещё пожить прежде, чем хоронить себя в ползунках и пеленках.
«Ах, как же меняется жизнь. Не к лучшему меняется. Не ценили студенческие годы, – задумывалась Марина. — Всё переворачивается: положение, образ жизни, место жительства». Марине очень не хотелось ехать в Ташкент. Хоть город и не плохой, но совсем чужой. И так далеко от тех мест, где она родилась и привыкла жить, так далеко от мамы. Марине казалось, что она будет жить на отшибе цивилизации, в азиатских пустынях. К тому же, не завтра – послезавтра страна может развалиться, Рустам сам неоднократно делился с ней этими опасениями (правда последнее время молчал об этом). Поэтому и было тяжело на душе. Но Марина вынашивала план со временем склонить Рустама вернуться в Москву. Она знала, чувствовала, что он, только переехав, уже тоскует по столице.
С дипломом у Марины положение было аховое. Теперь она очень хорошо понимала Стерхова, вспоминая, как он загибался в последние преддипломные дни. В таком же состоянии была теперь она сама. И ей очень не хватало поддержки Рустама. Не хватало его самого. Она тосковала без его ласк, без его внимания. Перечитав несколько раз письмо, девушка решила сразу ответить.
Любимый мой, здравствуй! Это я. Прости, что давно не звонила. Решила, как только допишу 1-ю часть диплома, так сразу и позвоню. Это мой стимул, чтобы быстрей управиться. 2-ю часть (которую я привозила в Ташкент) проверили и половину перечеркали. Но самое интересное, я так и не поняла, что надо написать. Ему, видите ли, мало. А я же не виновата, что нет литературы по рыбе. Теперь даже не знаю, что дописать и откуда. Ладно, в субботу и воскресенье отдохну, а с понедельника опять сяду за 2-ю часть. Времени осталось всего две недели, а ещё неизвестно, сколько надо будет в 1-й части переделывать. Вспомни себя за 2 недели. Вспомнил? Вот и у меня сейчас то же самое. Только тебя нету рядышком, некому поухаживать за мной. Мне даже за бельём некогда съездить.
Как фотографии, ты получил? Интересно, как мы вышли? Небось я опять как клушечка. А люстру в свою комнату повесил? Ну а как там установка для чабанов, разрабатывается? Славик тоже подобным занимается? Ну всё, не буду больше дразниться. Заканчиваю письмо, у меня глазки уже закрываются, ты же знаешь, я «жаворонок».
Ежичек, не думай ничего плохого, я тебя очень прошу. Осталось совсем немного, и мы будем вместе. Будь спокоен за меня, ладно? Я тебя не подведу, ты у меня один-единственный и мне теперь никто НЕ НУЖЕН.
Целую тебя в щёчки и глазки. Очень хочу к тебе! Но ничего, осталось немножко.
Пока. Ещё раз целую.
Пиши. Жду. До свидания.
ЁЁЁЁ
Уже больше месяца Стерхов трудился в Ташкентском конструкторском бюро машиностроения. Нельзя сказать, что работа ему нравилась. Но всё же лучше, чем сидеть дома. Теперь голова была занята тяжёлыми мыслями об отношениях с Мариной не целый день. Но всё же, эти мысли тяготили Рустама всё больше и больше. После её отъезда опять навалились сомнения.
Стерхов решил, что если в его жизни появится другая девушка, легче будет определиться с Мариной. Любовь к ней явилась целой эпохой в его жизни. Но клин клином вышибают. Надеялся он затмить эту любовь другой, более сильной и чистой. В общем, он поставил себе задачу: завязать новый роман.
Красивых девушек в Ташкенте всегда было много. Особенно это становится заметно в апреле – мае, когда, как подснежники, девушки сбрасывали с себя зимний покров. Но при этом, поиск подходящей пары предстал не такой уж простой задачей.
На узбечек Рустам не засматривался. Не потому, что некрасивые. Есть и среди них жемчужины, хотя, на его взгляд, русским девушкам они в красоте уступают. Не засматривался потому, что не представлял продолжения.
С русской или украинкой можно завести знакомство, встречаться, гулять, целоваться, склонить в постель. А в случае, если не срастётся — расстаться. С узбечкой такое невозможно. В этом отношении азиатские традиции очень строгие. Как только парень знакомится с девушкой, он тут же попадает под бдительное внимание её семьи. И здесь уже не получатся шуры-муры. Более близкие, чем прогулки и лёгкие поцелуи отношения затруднены. А уж если до свадьбы дело дошло до постели, это скандал, чёрный позор, и тут уж виновника однозначно жениться заставят. Но никак не хотел Рустам в узбекской семье оказаться. Он был воспитан европейцем.
На работе, в ТашКБМ, красивые девушки были, но почти все старше Рустама и, в основном, замужем. Оно и понятно: он только окончил институт и был самым, что ни на есть, молодым специалистом. Были, правда, и несколько его ровесниц. Всех он прекрасно знал — бывшие сокурсницы по самолётостроительному факультету Ташкентского Политеха, где Рустам отучился первые два курса. С одной из них у него когда-то даже был вялый роман, ни к чему не приведший. Но это всё старо и неинтересно. Институтские ровесницы выглядели, почему-то, лет на пять старше Стерхова. Хотелось чего-нибудь свежего, бередящего. Работа отпадала.
Можно было ещё обратиться к друзьям. Пусть кинут кличь через своих подруг. Вот только друзья у Рустама сами-то были не очень в этом деле продвинутые. Один только мог помочь – Петро Овалов: красавец, спортсмен, мастер спорта по подводному ориентированию. Он, правда, был уже два года женат. Но у жены, были-таки незамужние подружки, симпатичные девчонки. Стерхов решил отработать и этот вариант. Но начал с другого. Решил расставить сети по месту, так сказать, прописки. Это удобно: не нужно будет метаться на свидания в другую часть города.
На работу и обратно Рустам ездил на автобусе. Он обратил внимание, что в одно с ним время, на одном маршруте, ездят три красивые девушки. Живут как раз в городке авиастроителей. Давай, Стерхов, покажи, на что способен. И он приступил к магическим действиям под названием «соблазнение девиц».
Все трое приглянувшихся Стерхову девушек были блондинками и, вроде бы, натуральными. Двое из них — лет двадцати. Третья постарше. В тот день она встретилась Рустаму, и он решился.
Вышла девушка на остановку раньше, чем нужно было Стерхову. Он последовал за ней. Пока красавица готовилась перейти улицу, пропуская машины, приблизился.
— Девушка, подскажите, где-то здесь почта поблизости должна быть?
— Да вот, через перекрёсток, видите, дом стоит? За этим домом.
— Спасибо. А как Вас зовут?
Девушка посмотрела на Рустама, оценивая.
— Что Вам ещё захотелось узнать?
— Замужем Вы, или нет?
— Слишком много будешь знать, скоро состаришься, – отрезала девица и быстро перешла улицу.
«Банально», – подумал Стерхов, и не стал догонять, любуясь удаляющейся ладной фигуркой незнакомки и её стройными ногами.
На следующий день, когда Рустам ехал с работы, ему, как на заказ, попалась другая красавица. Вырвавшись вслед за ней из тесного автобуса, Стерхов уже открыл рот, чтобы спросить, где располагается обувной магазин, когда сзади его окликнули тоненьким голоском: «Рустам, привет».
Стерхов обернулся. Ах, не вовремя! Рядом стояла его школьная подруга Индира, маленькая худенькая татарочка. Они учились в параллельных классах. В школьные годы Индира в Рустама была безнадёжно влюблена. На каждый день рождения присылала открытку, и это продолжалось ещё три года после окончания школы. Добиться ответных чувств от Стерхова она так и не смогла: была совершенно не в его вкусе, одевалась на редкость несуразно, а волосы её всегда имели такой вид, как будто были смазаны кислым молоком. Но Рустам поддерживал с ней дружеские отношения. Во-первых, Индира откликалась на все его просьбы, здорово помогала, когда он был комсоргом школы, а она – членом комитета комсомола. То на совещание в райком он её вместо себя отправлял, то загружал бумажной работой, от которой самого тошнило. Во-вторых, Стерхов её жалел. Была она девочка добрая, но часто подвергалась насмешкам одноклассников за свои безвкусные наряды и внешний вид. Она обижалась, ходила надутая, и за это её ещё прозвали Индюшкой.
«Здравствуй, Индира». Рустам оглядел девушку. Немного покруглела, приобрела более женственные формы. А одета так же безвкусно. Впрочем, Стерхов рад был её видеть. Индира улыбалась — рот до ушей — и он в ответ расплылся в улыбке.
«Раз уж ты мне подвернулась, возьму и завалю тебя сейчас. Хотя бы и в кусты», – подумал он. Воздержание становилось невыносимым.
ЁЁЁЁ
Полтора месяца Рустам искал себе новую подругу. Результат был нулевой. Удивительно, но девушки штабелями ему под ноги не падали.
А тем временем, Марина уже собиралась покинуть Москву. Почтой она переслала в Ташкент некоторые вещи, а вместе с ними гостинец для Рустама и его родителей – конфеты. Таких вкусных конфет Стерхов ещё в своей жизни не пробовал: шоколадные с необычной начинкой из халвы. Где она их взяла в эпоху тотального дефицита? Вот что значит: работник торговли, хотя и будущий.
Потом от Марины пришло письмо, где она рассказывала, как замучилась бегать с обходным листом (знакомо). Рустама окатила новая волна тревоги, которая забрала последние остатки его душевной энергии. Решение нужно было принимать срочно. Но он никак не мог этого сделать. Каждый час, каждую минуту он одновременно и тосковал по Марине, и мечтал о другой, неизвестной, но прекрасной избраннице, в которую он влюбился бы без памяти. Эти мечты и уверенность в том, что они когда-нибудь сбудутся, всё сильнее перевешивали.
Рустам уже почти не сомневался, что сделает большую глупость, если поспешит жениться. Он всё ближе стоял к тому, чтобы отказаться от Марины теперь уже навсегда. Чувства всё цеплялись и цеплялись за прошлое, выкидывая на поверхность памяти самое лучшее. Но логика перевешивала. Нужно было сделать неизбежный выбор и сообщить о нём Марине. Вот на это сил уже совершенно не было. А времени оставалось две – две с половиной недели. Из Москвы Марина собиралась заехать ненадолго в Сыктывкар, а потом прибыть в Ташкент для вступления в брак. Сказать ей тяжёлые слова Рустам должен был до того, как она уедет из Сыктывкара. Желательно до того, как возьмёт билет, чтобы не доставлять ещё и неудобства по его возврату.
Но как же он мог это сделать? Как поднять трубку, набрать номер и сказать спокойным голосом девушке, которая, может быть, нашла уже фасон свадебного платья, которая через день присылает письма с одним только сообщением: «Хочу к тебе», как объявить ей: «Не приезжай, я передумал»? Конечно, по телефону он этого сказать не сможет. Оставалось только трясущейся рукой написать письмо и положить его в ящик. А значит, срок, до которого он должен это сделать, ещё приближается. Ведь письмо идёт пять – семь дней. Нужно было спешить.
Каждое утро он просыпался и лишь какие-то секунды был нормальным молодым человеком с жаждой жизни. Но не успевали лепестки его души открыться навстречу солнцу, наваливалась эта треклятая необходимость: принять решение и претворить его в жизнь. Принять и претворить. И никуда было не деваться: петля на шее, камень на сердце, скала на плечах.
Хоть не говорил Рустам никому и ничего о страданиях, терзавших его душу, мать заметила, что стал он последнее время слишком уж мрачен, мало разговаривал, ушёл в себя. И конечно догадывалась, что связано это с объявленной женитьбой. Но понять не могла, почему не весел её сын, а напротив, так мрачен. Сам же выбирал свою невесту, сам настаивал.
А Рустаму становилось день ото дня всё хуже. Депрессия настолько усилилась, что он ослаб физически. С трудом вставал по утрам, с трудом заставлял себя умыться, за завтраком почти ничего не ел. Дошло до того, что по дороге на автобусную остановку он прислонялся к дереву и не мог дальше идти. Настолько отнимали у него силы вскипавшие вдруг в душе противоречия. Он совсем обезволел.
Наконец он заставил себя написать письмо, где изложил всё, что было на душе, и стал носить его в сумке. Теперь нужно было только опустить письмо в почтовый ящик. Только опустить. Несколько раз он подходил к ящику и, постояв, обессиленный уже тем, что дошёл, уходил, так и не сделав последнее движение. Один раз сел рядом, на бетонный приступок. На него вдруг навалились воспоминания о том, как он ждал каждой встречи с Мариной в самом начале их знакомства. С каким трепетом приникал к её губам. Как постиг, что такое спать с женщиной, которая любит. Может полчаса, а может час, сидел он так, беззвучно шевеля губами, пока не заметил, что из соседнего магазина на него с подозрением поглядывают продавцы. Он поднялся и, словно старик, еле передвигая ноги, поплёлся домой. Письмо осталось лежать в сумке.
ЁЁЁЁ
Возвращаясь из магазина, около дома Марина встретила соседку Люду. Люда была лет на пять старше. После двух родов стала она широкой, как стог сена, и представляла резкий контраст с той Людой, которую Марина помнила по детству.
— Ай, Маринка! Привет!
— Здравствуй, Люда.
— И не зашла, приехала. Как дела-то?
— Институт закончила, – деловито сообщила Марина.
— Молодцом. Куда на работу теперь? Аль в село вернёшься? – с ехидцей прищурилась Люда.
Марина махнула рукой.
— Знаем, знаем, ты в Ташкент, к азиятам уезжаешь.
— Всё село уже знает.
— Что ж ты хочешь, куколка, ты одна у нас такая: москвичка! Свадьба-то скоро ли?
— Не знаю ещё. Как суженный назначит.
— А когда едешь?
— Вот недельки две побуду дома, попрощаюсь со всеми.
— Мамка-то согласна?
— Да не очень… — нахмурилась Марина.
— А что?
— Переживает, что далеко уезжаю, в чужие края.
— Как ты, правда, не боишься в такую даль? Любишь что ли так сваво-то?
Марина опять отмахнулась.
— Счастливая ты, видно, – позавидовала Люда, — ходить даже стала красиво как-то. Ажно радостно на тебя смотреть.
Поговорив недолго с соседкой, Марина вернулась домой.
— Мам, я всё купила. Мам, – крикнула она, войдя из сеней в кухню.
Мать смотрела как-то не так. Не понравилось Марине, как смотрела мать.
— Что-то случилось?
— Ничего страшного, деточка.
— Мама?! – девушка почувствовала, что сейчас заплачет, таким тоном мать это произнесла. – Что?
Мать молча протянула ей маленький листок бумаги.
«Не приезжай. Жди письма».
До Марины не сразу дошел смысл этих простых слов. Первая мысль была о том, что Рустам просит её задержаться дома для выполнения каких-то дел. Каких — не важно, наверное, объяснит в письме. Потом промелькнула нелепая мысль, что он сам хочет приехать. Потом до её сознания стало доходить, что случилось что-то серьёзное. В таком случае, почему Рустам не позвонил? Ах да, куда же звонить? Тогда ей нужно самой…
Всё это за секунду пронеслось в голове. Марина даже сделала движение встать, чтобы бежать на почту, звонить в Ташкент, но, вдруг, закрыла лицо руками. «Не приезжай…» — как пуля пробила висок. «Не приезжай…» — швырнула судьба в лицо. «Не при-ез-жай», — написал ей чужой человек. Чужой? Марина схватила телеграмму в надежде, что это не ей, что нет подписи, или подпись не та. «Рустам».
Вот и всё. Какая разница, что будет написано в этом письме? «Не приезжай…» — можно ничего больше не писать.
ГЛАВА 20
РАЗГОВОР ПО ДУШАМ
Здравствуй, Марина!
Не знаю, как и начать это письмо, но не написать его не могу. Ты, конечно, станешь меня презирать, когда прочитаешь его, и будешь права. Всё это время, с тех пор, как я сделал тебе предложение, я мучаюсь, а правильно ли я поступил. Меня одолевают сомнения. Тебе, наверное, будет больно, но я должен сказать всё начистоту. Мне слишком многое в тебе не нравится, и это меня мучает. Во-первых, то, что я у тебя не первый мужчина, и далеко не первый. Меня это просто терзает. А ты по этому поводу не переживаешь, легко и допустимо к этому относишься. Поэтому, я постоянно думаю, что ты и после замужества будешь к этому так же относиться и будешь мне изменять. Это главное. Потом мне много не нравится в твоей внешности, я тебе об этом говорил.
Нужно было, уехав из Москвы, держаться мне до конца. Это было бы честнее и правильней. Но я не смог. Мне без тебя одиноко и плохо, и это тоже правда. Любовь это или привычка, я не знаю, я окончательно запутался. Эти сомнения и колебания довели меня до такого состояния, что я долгое время не мог принять никакого решения. Последнее время я как зомби хожу и всё размышляю, размышляю об этом. И всё больше захожу в тупик. Одно очевидно: я не испытываю радости от того, что мы должны пожениться. Наоборот, моё настроение всё хуже. И поэтому, правильнее всё отменить. Хоть это и подло с моей стороны: сперва сделать тебе предложение, а потом пойти на попятную, но это всё-таки честнее. А если мы сейчас поженимся, я, наверно, стану тебя ненавидеть и принесу тебе гораздо больше страданий. Рано или поздно речь зайдёт о разводе. А если будет ребёнок?
Поэтому, прости меня и ещё раз прости, я ничтожество, я виноват во всём. Но прошу, не приезжай. Может быть, пройдёт какое-то время, я разберусь в своих чувствах и тогда, если ты захочешь, конечно, мы поженимся.
Прощай, или до свидания, не знаю. Рустам.
ЁЁЁЁ
Отправленное письмо не принесло облегчения. Напротив. Говорят, бывают такие фантомные боли, когда болит отрезанная рука или нога. И это стократ страшнее боли обычной, потому что ничего невозможно поделать: ни лечить, ни заново ампутировать. От этого люди сходят с ума. Вот и Рустам был на грани помешательства. Нестерпимо болела ампутированная часть души. Не стало у него Марины, и не будет больше никогда. Не стало их восхитительного лета и спасённой осени. Не стало Опалихи, электричек, встреч на перроне, вечного «жду» и счастливого «буду». Рустам собственноручно всё это задушил.
Кроме Марины он потерял ещё кое-что: честь. Бесчестный человек: он дважды делал девушке предложение и дважды от него отказывался. Причём, в последний раз так трусливо. То, что было воспринято Мариной спокойно в первый раз, когда он уезжал из Москвы, во второй могло породить только ненависть и презрение. Никогда он не сможет позвонить ей, или написать письмо. И вот теперь-то, после всего, невероятно, до одурения захотелось услышать её голос и ласковые слова о том, как она его любит. Но ампутированное умерло. И невыносимо болело.
В своём душевном смятении Рустам был одинок. Советоваться с родителями – глупо и смешно. Их мнение и так довлело над ним и, в какой-то степени, было причиной его состояния. С друзьями? Помнился ответ Славика Лебедева, когда Рустам пробовал обсудить с ним эту проблему. Стерхов был наедине с самим собой, и это было невыносимо.
Не в силах выдерживать принятое решение, он хватался за любую мелочь в надежде увидеть для себя хоть какую-то подсказку. В словах других людей, случайно услышанных на работе или в транспорте, в фильмах и телепередачах, Рустам искал помощь себе и поддержку. Он нуждался переложить хоть на что-то невыносимый груз своей души. Выпросив у Петра Овалова книжку с гороскопами, он бросился читать её в надежде найти подтверждение тому, что звёзды против их с Мариной брака и сулят страшную развязку. Так нет же, выходило наоборот: лев и близнецы – чуть ли не лучшая пара из возможных и живут в гармонии. Он огненный знак, она воздушный и поддерживает в нём горение своими порывами.
Промучившись так две недели, Рустам не выдержал, зашёл на почту и отправил телеграмму: «Прости. Приезжай. На руках тебя буду носить».
Несколько дней он с великой надеждой ждал, что от Марины придёт презрительный ответ, категорический отказ, ехидная усмешка, всё что угодно, но только бы на этом их отношения закончились. И дождался. «Приеду в среду», — гласила телеграмма, которую, он обнаружил в почтовом ящике.
Теперь уже что делать, невозможно было и придумать. Он совсем обмяк и стал полностью безразличен ко всему, как будто, действительно, превратился в зомби.
Но надо было всё ж таки позвонить и хоть что-то узнать: поездом приедет или самолётом, из Сыктывкара или из Москвы, каким рейсом. И он заказал переговоры.
Когда оператор объявила Усть-Кулом, Рустам ватными ногами зашёл в кабинку.
— Здравствуй, Марина.
— Привет. Чего звонишь?
— Узнать, как ты.
— Хорошо.
— Прости меня. Я совсем…
— Да ладно, прекрати. Ты уже всё написал. Сейчас зачем зовёшь-то?
И опять, опять этот кошмар, этот ужас. «Не приезжай, — просилось на язык. — Зачем снова едешь? Это моя блажь и слабость. Не приезжай». Но что бы это было? Полный позор. Не имея совершенно сил говорить правду, он промямлил:
— Я не могу без тебя…
— Марина издала звук «прр».
— Как приедешь? Через Москву? – решил не продолжать болезненную для обоих тему Рустам.
Цветкова торопливо назвала номер авиарейса.
— И не присылай больше телеграмм, не тревожь родителей. Они и так уже… Всё, пока.
— Солнышко моё, ну прости меня…
Теперь Рустам уже боялся прекратить разговор на такой холодной ноте. Ответом были гудки.
Выйдя из кабинки, он сел на скамейку в отделении связи и обхватил голову руками. Всё, докатился до края, вернее, до низшей точки пропасти. Нужно было что-то делать с собой. Как угодно, но нужно взять себя в руки. Раз едет, значит так тому и быть. Значит, станет ему женой, и не фига мозги крутить. Сам вызвал. Пусть это будет пожизненным наказанием за слабость. «Пожизненным», — это слово пронеслось в голове и в сотый раз вызвало цепную реакцию мыслей. В крайнем случае, можно потом развестись, когда она наконец поймёт, что он её не любит. А если будет ребёнок? Можно развестись и с ребёнком. А зачем доводить до это дело, можно вообще не жениться, ещё не поздно… И опять, и снова. И так бесконечно.
ЁЁЁЁ
Самолёт прибывал поздно вечером. Рустам ехал встречать Марину совсем с другим настроением, нежели в первый раз. Отец это заметил, хоть и не знал о драме, которая разыгрывалась в душе у сына.
— Надо же цветы купить, – напомнил он, видя, что Рустам не проявляет инициативу.
Проехали к рынку, закрытому уже, но возле которого почти круглосуточно продавали цветы. Рустам купил букет, и от этого ему сделалось ещё паршивее. Он не представлял, как, с какими словами будет вручать его Марине.
После того, как объявили о прибытии рейса из Сыктывкара, он сильно занервничал. Отец опять обратил на это внимание, заподозрив уже неладное.
— Что-то у тебя лицо такое, как будто ты не рад, – настороженно произнёс он.
— Почему не рад? Рад.
Рустам попытался улыбнуться, но отца уже не покидали сомнения.
Наконец среди прибывших пассажиров показалась Марина. Она была без вещей, с одной лишь сумочкой. Когда их взгляды встретились, лицо её не озарилось улыбкой, как в прошлый раз. Рустам подошёл и попытался поцеловать её, но Марина уклонилась. Тогда, совсем смутившись, он протянул ей цветы.
— Здравствуй.
— Здравствуйте, – натянуто улыбнулась Марина, но улыбка относилась не к Рустаму, а к его отцу, деликатно стоявшему поодаль.
— Здравствуй, Мариночка, – расплылся отец в фирменной естественной улыбке и подошёл поближе.
Между отцом и Мариной завязался разговор, обычный в аэропортах и на вокзалах. Узнав, что невеста прилетела совсем без вещей, Евгений Данилович удивился, но расспрашивать не стал. Он уже догадывался, что между его сыном и Мариной что-то произошло. Рустам стоял с букетом, который девушка так и не взяла.
Прошли к машине, сели. Рустам поинтересовался, сколько стоит билет из Сыктывкара до Ташкента, и выяснилось, что дешевле, чем из Москвы. Марина рассказала, что соседкой в самолёте попалась женщина родом из Сыктывкара, которая тоже в своё время вышла замуж за узбека. Познакомились, разговорились. Женщина дала свой адрес, сказав:
— Если выгонят, приходи.
Рустаму сделалось стыдно, но усталость и безразличие настолько уже разрослись в его душе, что мало оставили места для других чувств.
После того, как отшумел ужин, родители уехали на дачу поливать огород. Рустам с Мариной остались вдвоём. Они сидели рядом на диване, не зная, с чего начать разговор. Думая, что близость их примирит, Стерхов без слов попытался Мариной овладеть.
— Больше ничего не хочешь? – резко сбросила она его руки со своих бёдер. – Ну, ну, успокойся. Я сюда не трахаться с тобой приехала.
«А зачем?» — едва не спросил Стерхов, но удержался.
— Я виноват. Что я могу сделать, чтобы загладить вину? – изрёк он, но тоном не просительным и ласковым, а сдержанным. Почему-то, не хотелось оправдываться, произносить кучу самоуничижающих слов, хотя он понимал и признавал, что всё, что с ними происходит, происходит только по его вине.
Марина, конечно, не была удовлетворена такими сухими извинениями.
— Я же для тебя ничего не значу… – начала она перечень обвинений.
Чтобы не произносить больше никаких слов, которые, он чувствовал, ему всё равно не удадутся, Рустам встал на колени и стал попеременно целовать её руки, убеждаясь, что они такие же красивые и ухоженные. Это удержало Марину от дальнейшей тирады. Глаза её увлажнились.
— Как ты мог? – только и произнесла она, и уже ладони её легонько поглаживали его виски.
— Прости, прости, прости, – стал прибавлять он к каждому поцелую. – Прости.
Близость принесла им лишь некоторое облегчение. Рустам, по-прежнему, не знал, как он себя дальше поведёт, и что же, в конце концов, будет. Марина это чувствовала. Поэтому, как только они закончили, она вернулась к прерванному разговору.
— Поклялась ведь, что никогда тебе больше не отдамся, – покаялась она.
Рустам молчал.
— Ты не переживай, я за вещами приехала. Завтра покажешь мне, где аэропорт, и я улечу.
Ответа опять не было.
— Что ты молчишь?
— Слушаю тебя.
— А сказать ничего не хочешь?
На Рустама напало полное отупение и нежелание вообще что-либо предпринимать. Хочет уехать, пусть уезжает. Пускай всё течёт само собой. Куда вынесет, так тому и быть. Но всё же совсем уйти от разговора было нельзя.
— Ты почему без вещей приехала?
— Смешно бы я выглядела с вещами, если ты меня опять погонишь.
— Да брось ты, перестань.
— Эта твоя последняя телеграмма… Я не поверила, когда её принесли, думала, девчонки на почте шутят. И до сих пор не верю.
Рустам продолжал вяло и неубедительно говорить, что на этот раз всё окончательно и серьёзно, но, как и Марина, сам себе не верил и себя презирал. Приехали с дачи родители, и закончился вечер. И наступила ночь, когда он к ней не пришёл.
ЁЁЁЁ
Рано утром, собираясь на работу, Рустам завтракал на кухне. Марина спала, или делала вид, что спит. Мать, по обыкновению приготовившая сыну завтрак, села рядом с ним и спросила:
— Сынок, ну что вы решили, когда свадьба?
— Не спрашивай, мама, – ответил Рустам, морщась от мучительного напоминания.
— Как это не спрашивай? – изумилась мать.
Видимо, Евгений Данилович, дабы заранее не тревожить жену, не поделился с ней вчерашними наблюдениями.
— Мама, не спрашивай, прошу тебя, – взмолился Рустам.
— Да как же не спрашивать, нам же свадьбу надо готовить, а мы ещё ничего не знаем. Или вы собираетесь, не расписавшись, жить?
Последний вопрос свидетельствовал о том, что мама возмущена, и поведение сына для неё неожиданность. Но совсем не ожидала она того, что произошло дальше.
— Не спрашивай меня ни о чём! – крикнул Рустам фальцетом и швырнул сырник, который держал в руке, в тарелку так, что тот отскочил, упал на пол и закатился под холодильник. Потом выбежал из кухни, схватил сумку, громыхнул дверью и был таков. Пораженная мать впала в недоумение и тревогу, подняла сырник и пошла скорее будить мужа.
ЁЁЁЁ
Через два часа Рустам вернулся домой. Он взял на работе административный. Марина сидела в зале и смотрела телевизор.
— Пошли куда-нибудь, – предложил он. – Не сидеть же дома.
— В аэропорт?
— Хватит, прекрати. Пойдём, погуляем.
— У вас жара такая, мне нечего одеть.
Рустам порылся в шифоньере и предложил Марине вещи, оставшиеся от сестры, уехавшей к мужу в Джизак. Она выбрала ситцевый сарафан, оказавшийся ей совершенно впору, погладила его и через полчаса была готова. Они вышли на улицу и знакомым уже Марине путём отправились в центр города. Девушка была молчалива и всю дорогу смотрела куда-то в сторону: то в окно автобуса, то на карту ташкентского метрополитена с двумя куцыми ветками. Рустам привёз её в Сквер Революции, усадил на скамейку в тени могучего раскидистого дуба и принёс из маленькой кафешки мороженое.
— Так ты мне покажешь, где аэропорт? – продолжила терзать его Марина.
— Слушай, прекрати, – взмолился тот. – Расслабься. Посмотри, какой сквер красивый, какая погода…
— Какие девушки гуляют, – перебила его Цветкова.
— Да, а вон какие пацаны.
В ташкентском Сквере Революции всегда было много молодёжи. Особенно любили погулять здесь студенты после занятий, или сорвавшись с какой-нибудь нудной пары.
— Ненавижу этот город, – зло прошептала Цветкова.
— Ладно, раз так, поехали.
— Куда?
— В аэропорт.
Марина посмотрела на Рустама исподлобья и резко встала.
— Поехали.
Проехав на метро две станции, они вышли на «Дружбе Народов». Цветкова следовала за Стерховым с каменным лицом. Она не обратила внимания на одно из красивейших мест в Ташкенте. Пройдя по широкому проспекту «Дружбы Народов», они через десять минут подошли к некоему зданию, оформленному в местном стиле. Рустам остановился.
— Это что, аэропорт? – с недоверием спросила Марина.
— Нет, это ЗАГС. Ташкентский дворец бракосочетаний.
Девушка задумалась, глядя на вывески на двух языках, висящие по бокам от дверей, которые подтверждали, что в здании находится ЗАГС. Выражение лица её стало мягче, на нём уже готова была появиться улыбка.
— И что мы будем тут делать? – уточнила она.
— Подадим заявление.
— Нет, – вдруг отказалась Марина.
— Почему? – насторожился Рустам, а на донце души его колыхнулась надежда.
— Я в таком виде.
Рустам посмотрел на подругу. Да, старенький сарафан сестры не подходил к моменту. Он мысленно окинул взглядом себя и понял, что и сам должен бы выглядеть наряднее.
— Ну и что. Сегодня же не свадьба. Просто подадим заявление.
Марина колебалась. Они постояли перед входом несколько минут в сомнении. Подозрительно мало людей входили и выходили из ЗАГСА. Обычно сюда каждые десять минут подъезжают свадьбы. Наконец Рустам, решившись до конца, взял Марину за руку и затянул в здание. Холл при входе был не большой, но уютный. Стерхов помнил это место с тех пор, как здесь расписывалась его сестра. Сейчас оно было пустынно. Видимо, поток свадеб иссякает во второй половине дня. Навстречу им поднялся небольшого роста пожилой узбек в поношенном коричневом костюме без галстука и в тюбетейке: толи сторож, толи смотритель. Не сумев с ходу определить, на каком языке обращаться к молодым людям, поскольку в Рустаме ещё можно было признать узбека, но его подруга совсем не обладала местными чертами, он, обращаясь к Рустаму, произнёс фразу на двух языках, что было естественным для Ташкента:
— Что хотели, углим (сынок)?
— Ассалому алакум, – почтительно поздоровался с ним Стерхов.
— Ва алайкум ассалом.
— Хотим заявление подать.
— Опоздали, болаларим (дети мои). Сегодня заявление уже не принимают. В понедельник приходите.
— А до скольки принимают?
— До трёх. Хозир уч ярим. (сейчас половина четвёртого), – уточнил он, глядя на часы.
— Кечирасиз (извините). В понедельник придём.
— Майли.
— Хоп, хайр.
— Хаир.
Молодые люди вышли из ЗАГСа.
— Потерпим, маленький, до понедельника, – обратился Рустам к Марине.
Девушка сверкнул глазами. Теперь она шла, широко размахивая руками: своей и рустамовой, держась её за мизинец. Настроение её заметно улучшилось, чего нельзя было сказать о Стерхове. Если бы они подали заявление, ему было бы легче плыть по течению, прибиваясь уже к какому-то одному берегу. Но теперь он опять был обречён на мучительные колебания до понедельника. А там неизвестно ещё, как всё сложится…
ЁЁЁЁ
И вот Рустам сидел перед отцом. Это был последний стержень, на который он мог опереться. Вся взрослость парня оказалась рисованной, и теперь он, понурив голову, искал у родителя поддержки и понимания, и даже большего — выхода из любовного тупика.
— Мама сказала, что ты был не в себе сегодня, когда она спросила тебя о свадьбе. Что происходит? – начал отец.
Рустам молчал.
— Ну давай, выкладывай.
— Я не хочу жениться, – уместил Рустам в одну фразу комплекс своих переживаний. – Или хочу, я не знаю.
— Зачем же ты вызвал её, если сам не определился?
— Понимаешь, папа, я запутался. Когда её нет, я тоскую. Когда говорю, что женюсь, мне становится плохо. Так было несколько раз. Я уехал, потом сделал предложение, потом взял свои слова обратно, потом опять всё вернул… Сам измучился, и её измучил. Недавно я отправил ей письмо, чтобы не приезжала.
— Так — так, – обнадёжился Стерхов-старший.
— А потом телеграмму, чтобы приехала.
Евгений Данилович всплеснул руками.
— Неужели же она после всего приехала? – усомнился он в произошедшем.
Рустам виновато молчал.
— Она что, беременная? – осенила догадка Евгения Даниловича.
— Нет!? – воскликнул Рустам. От неожиданных слов отца в душе его пронеся шквал переживаний.
— Точно?
— Она мне об этом ничего не говорила.
— Осёл ты.
Рустам не оспаривал.
— Не надо было последнюю телеграмму отправлять.
— Да, папа, да, конечно не надо. Я понимаю, что веду себя как последний… как последнее чмо. Я запутался, у меня депрессия. Я никак не могу прекратить эти колебания. И понимаю, что так начинать семейную жизнь нельзя. Но теперь как ей отказать, раз она после всего приехала. Я не знаю, что делать, папа!
Отец смотрел на сына и тяжело вздыхал.
— Ты мне одно скажи, – промолвил он наконец, – она до тебя девочка была?
Ну что мог ответить на это Рустам? Скажи он только «нет», даже не вдаваясь в подробности про количество марининых мужчин, отец вскричал бы: «Так что ты голову морочишь? О какой женитьбе может быть речь? Ты что, сынок? Кто-то попользовался, выкинул, а ты решил подобрать?»
Поэтому, он тихо сказал: «Да», и его затошнило от этой мучительной безвыходной лжи. Стерхов-старший пригорюнился.
— А как у тебя с ней как с женщиной? – задал он немаловажный вопрос.
— Хорошо, папа, очень хорошо. В этом-то и дело.
— Так почему ты не хочешь жениться?
Всё-таки отец – не священник, а близкий человек со своими предрассудками, часть из которых он сумел засунуть в голову сыну. И перед ним не исповедаешься. Соврав раз, Рустам уже не мог рассказать, что большая часть его сомнений как раз и происходит из того, что Марина не была невинна. Поэтому он ответил так:
— Вы же сами мне всё про неё рассказали. Если честно, я со многим согласен.
— Да, сынок, я тебе повторю, что ты можешь найти и получше. Ты сейчас просто вляпался. А вообще, не надо спешить с женитьбой. Пойдёшь на работу, через два – три года сделаешь карьеру. Ты парень красивый, умный. Богатый, – добавил отец, подумав. — В очередь выстроятся девки, помяни моё слово. А сейчас тебе нужно просто пережить.
— Но как же быть, папа? Неужели отправлять её назад? Я так не могу.
— Решай, сынок. Мы любое ваше решение примем с мамой. Но подумай хорошенько. Я вижу, ты не готов.
— Уже сил нету думать, папа.
— Давай я билет куплю ей.
— Не надо. Это невозможно. Затеял всё, так буду расхлёбывать.
Горечь душила Рустама. Господи, неужели не будет этому конца?
— Ладно, давай так. Я вас отвезу сейчас на дачу, там вы наедине ещё раз хорошенько подумайте. А в воскресенье, будьте любезны, дайте ответ.
— Да, давай, – обрадовался Рустам возможности ещё на какое-то время отсрочить решение.
ЁЁЁЁ
Искупавшись под струёй нагретой солнцем воды, стекавшей из бочки, установленной на крыше душевой, Марина появилась около Рустама совершенно голая. Густая темень терпкой азиатской ночи окружала их и, несмотря на пятницу, соседей, которые могли её увидеть, вроде бы, не было. Но Стерхов заволновался от неожиданной шалости Марины. Она обвила влажными руками его шею и зашептала: «Наконец-то мы одни во всей округе. Хоть покричать можно, – а потом, сменив тему. — Я хочу вон ту штучку, воон ту. Никогда так, прямо с дерева, не ела».
В густой листве, как маленькие луны в ночи, горели два персика, не замеченные при сборе урожая, или оставленные как недозревшие. Рустам влез на дерево и сорвал их, с удовольствием ощутив в руке шершавую теплоту плодов. Пока Марина с наслаждением ела их, он любовался ей, голой и таинственной в ночи, как булгаковская Маргарита. Потом они занимались любовью под тихим шелестом виноградных листьев, сквозь которые любопытные звёзды пытались их разглядеть, и снова были счастливы и легки как в лучшие ночи своего изменчивого романа.
На следующий день занимались огородом, и Марина многое узнала о поливном земледелии и о культурах, плодоносящих на заливаемых солнцем полях Узбекистана. Ближе к вечеру пошли на Чирчик. Искупавшись в неглубокой заводи, сидели в обнимку на огромных тёплых гальках, наблюдая, как взбрыкивает и пенится вода, огибая каменистый рельеф дна, как плывут по реке и кружатся непонятно откуда взявшиеся ветви деревьев. Вернувшись, разожгли костёр, а потом в углях запекли картошку, которая стала им ужином.
ЁЁЁЁ
— Я взял билет, – коротко сообщил отец, как только Марина скрылась в подъезде.
У Рустама внутри всё оборвалось. Наступал решающий момент. Нужно было сообщить об этом Марине, которая находилась в благостном настроении. Нужно было, развеяв остатки стыда, совершить предательство, отбросив всяческую жалость, нанести последний удар.
— Сам ей скажешь? – уточнил отец.
Он был прав, задавая этот вопрос. У его сына могло хватить слабости просить об этом отца. Но всё же, пересилив свой малодушный порыв, Рустам ответил:
— Сам.
— Держи билет.
Сжавшись в комок, Рустам принял прямоугольную бумажку и последовал за Мариной. В квартире, подождав, когда она зайдёт в свою комнату, он прошёл за ней.
— Так устала, – пропела девушка и уже хотела обнять Рустама, когда увидела в его руках билет. Мгновенно изменившись в лице, она взяла его, сухо усмехнулась и, резко отвернувшись, отошла к окну.
— Прости, – только и сказал Стерхов и вышел из комнаты.
Он уже полчаса находился в прострации, когда в комнату вошли родители. Мать чуть не плакала.
— Сынок, ну как же? Я уже и привыкла к ней… — начала она, но отец одёрнул её.
— Пойдём к ней, – тихим голосом сказал он.
— Зачем?
— Поговорим… успокоим.
— Я не могу.
— Тогда мы сами.
— Идите.
Родители, как по команде, повернулись и, как-то по-старчески семеня, отправились к Марине.
Тягостно потянулось время. Рустам не ждал и не волновался, не радовался и не горевал. Сжавшись в комок, он отсчитывал секунды до завтрашнего отъезда Марины.
Ночью у него поднялась температура.
Утром он решил на работу не идти. Родители заявили, что болезнь как нельзя к стати, наказали не бросать Марину одну и ушли на работу. Рустам, оставшись, ждал чего-то такого, что должно было окончательно его уничтожить. Он сидел, зажав руки между колен и мерно покачиваясь. Из-за стены долго не доносилось ни звука. Через какое-то время, громко хрустя паркетом, Марина вышла из своей комнаты, постояла в коридоре и, вдруг, появилась на пороге комнаты Рустама. За ночь у неё под глазами образовались круги.
— Там тебе завтрак на кухне… — начал Стерхов, но Марина уже исчезла.
Пока она умывалась, он занёс завтрак ей в комнату.
Так просидели они полдня – каждый у себя. Рустам с ужасом ждал последнего разговора. В час он зашёл к Марине пригласить её на обед. Она собирала вещи, переправленные почтой из Москвы.
— Ну и как ты будешь жить после такого? – спокойно спросила она.
Рустам молчал. Марина вытащила из сумочки деньги и протянула Стерхову:
— На, передай своему папе. За билет.
— Не надо, – промямлил Рустам. – Это же по моей вине. Я ему сам отдам.
— А и правда, — согласилась Марина, – почему это я должна ещё и платить за то, что надо мной издеваются?
Голос её дрогнул, сорвался. Она подошла к Рустаму и попыталась обнять его. Он отстранился.
— Не надо, Марина, будет ещё хуже… — начал он и получил сильную звонкую пощёчину, от которой голова его мотнулась в сторону.
— Прости меня, – Марина зарыдала и всё же обняла Рустама, уже не сопротивляющегося.
«Только бы не сорваться самому. Только бы не сорваться», — повторял Стерхов про себя как заклинание. Уже не было места в горле горьким комкам, он сам превратился в горький комок.
Тут в дверь позвонили. Посылая благодарности провидению, Рустам отстранился от Марины и пошёл открывать. Это пришёл отец. Увидев сына с явственной пятернёй на щеке, он спросил только:
— Готовитесь?
ЁЁЁЁ
Марина стояла в ванной и делала что-то подозрительное. Заглянув ей через плечё, Рустам обомлел. Девушка держала в правой руке лезвие бритвы и пыталась перерезать вены на запястье левой руки. Толи она не решалась посильнее нажать, а может быть и не хотела, а только преследовала цель попугать Стерхова, но крови не было. На запястье виднелись лёгкие царапины. Однако, увидев что он зашёл, Марина полоснула себя посильнее. Кровь показалась, но не из вены, а из порезанной кожи. Лезвие было тупое, да и решительности девушке всё же не хватало.
Рустам схватил её за руки и зашипел:
— Что ты, что ты, не надо. Успокойся.
— Ниии, – запищала Марина и попыталась ещё раз полоснуть себя по венам.
— Девочка моя, ну что ты. Всё будет хорошо. Не надо, – шептал Стерхов, не давая ей свести руки.
— Не выгоняй меня, – первая часть фразы была криком, вторая шёпотом.
— Нет, нет, конечно нет, – сдался Стерхов. – Только отдай мне бритву.
Он отпустил её левую руку и попытался забрать лезвие из правой. Это ему не удалось, Марина сильно сжимала её пальцами.
— Дай, дай мне её, – уже с напором повторил Стерхов.
Девушка только помотала головой. Тогда Рустам стал выводить её из ванной, крепко держа за руки. Она упиралась, но шла. Так потихоньку он довел её до комнаты и усадил на диван. Лезвие Марина, по-прежнему, сжимала пальцами, подушечки которых побелели. Ласково, как только мог, Рустам стал её успокаивать. Лицо Марины и глаза были безумными, но было ли это естественным состоянием доведённой до отчаяния девушки, или только игра, Рустам определить не мог. Наконец Марина поддалась, и треклятое лезвие оказалось у него в руках.
— Пойду, выброшу его, – сказал он и выбежал из комнаты.
Бросив лезвие в мусорное ведро, Рустам заметался по кухне. «Что делать, что делать? – стучало в голове. — Отменить отъезд?». И вдруг нахлынуло опять: «Всё вернуть. Пусть не уезжает. Так решу, и гора с плеч. А про сомнения забуду. Не переживу я ещё самоубийства». И опять за секунду пронеслись в голове лето и радость, сладкая нега и верные влюблённые глаза. Ожидание встречи. «Эта женщина, которая принесла мне столько счастья, сейчас в соседней комнате собирается покончить с жизнью?»
Но пока он дошёл до зала, где в прохладе кондиционера вздремнул перед телевизором отец, внезапно нахлынувшая решимость так же быстро испарилась.
— Папа, она пыталась вены перерезать, – только и смог сказать Рустам, растолкав отца.
Сколько же хлопот от взрослеющих детей.
— Она только делает вид, – произнёс Евгений Данилович и вздохнул. – Ничего.
— Может быть, не надо ей уезжать? – спросил Рустам без надежды.
Отец устало закрыл глаза. Читалось: «Когда же ты будешь вести себя как мужчина?»
— Ладно, держись. Три часа осталось до самолёта, – сказал он, помолчав.
Рустам долго сидел рядом с отцом в надежде высидеть все эти три часа. Когда он вернулся в комнату к Марине, в ужасе увидел на столе целую коробочку лезвий. Когда-то, ещё учась в Ташкентском политехническом, он затачивал ими карандаши. Так они и лежали с тех пор в ящике письменного стола. А он-то, баран, и не задумался, где она взяла первое лезвие, думал, сняла с бритвы. Однако холод, окативший его в первый момент, сошёл. Марина не лежала в луже крови, а спокойно переодевалась, готовясь к отъезду.
— Вообще-то, стучаться надо, когда входишь, – буркнула она и добавила, показывая пятно крови на голубом сарафане сестры, в котором ходила с тех пор, как приехала:
– Так хотела залететь в этот раз и, как назло, ничего не получилось.
Похоже, ситуация выправлялась, и лучшее, что можно было теперь делать, — это плыть по течению. Ещё с утра Рустам приготовил деньги, которые хотел предложить Марине на расходы, связанные с поездкой. Не желая ввязываться в словесную перепалку, он попытался незаметно положить их в пакет с вещами. Но Марина увидела его движение:
— Что это ты мне подсунул? Записку с признаниями в вечной любви? А, деньги! Думаешь откупиться двадцатью рублями?
Рустам хотел было выйти из комнаты, но девушка преградила ему путь. «Опять», – промелькнуло в голове Стерхова, и он приготовился к последней, видимо, сцене прощания. Ситуацию опять спас отец.
— Готовы? – спросил он, заглянув в комнату. И добавил, увидев заплаканное, одутловатое лицо Марины и серую унылую физиономию сына:
— «Эх, ребята, жизнь такая вот…»
ЁЁЁЁ
Наконец вышли на улицу и сели в машину. Поехали. Отец включил музыку. В открытое окно задувал теплый вечерний ветерок. Настроение Марины немного улучшилось.
— А жизнь продолжается, – задумчиво произнесла она, глядя на красный ташкентский закат. И добавила так, чтобы слышал только Рустам: — Ладно, вены вскрою в самолёте, когда совсем хреново станет. И прилетит в Москву трупик.
Рустам не отвечал. Душа его окончательно окаменела.
В аэропорту на регистрацию в ИЛ-86 на Москву, как всегда, образовалась огромная очередь. Пришлось ждать. Положение спасал Евгений Данилович. Он принялся рассказывать, какой прекрасный город Ташкент, и как здесь до сих пор хорошо со снабжением, а было гораздо лучше. Цветкова в разговоре участвовала, Рустам молчал. Наконец дошла очередь Марины уходить за турникет, отделяющий зону досмотра от шумной толпы провожающих. Рустам перекинул через перекладину турникета её сумки и отпрянул, едва не падая в обморок от осознания того, что всё заканчивается. Отойдя на два шага, Марина обернулась.
— Найди меня.
Её шёпот донёсся до него, проникая в истерзанную душу и причиняя невыносимую боль. А вокруг шумела толпа, сотни голосов сливались в сплошной гул. Но он уже этого не слышал.
— Найди меня, я буду ждать, – вновь прошептала она в полной тишине, и мир вокруг дрогнул. Свет померк, лица людей стали серыми и размытыми.
«Что это?» — подумал Рустам. Он хотел ухватиться за хромированную перекладину турникета, но рука прошла сквозь неё. Он поднял изумлённые глаза и увидел, что всё вокруг остановилось. Люди замерли, как будто кто-то скомандовал: «Стоп кадр», а картинка удаляется от него, становясь всё менее чёткой. И Марины уже перед ним не было. Через мгновение ташкентский аэропорт исчез, и перед глазами понеслась череда каких-то событий, понять которые было невозможно. «Откуда я знаю, что Зимородка убьют при перегоне подержанного автомобиля из Германии?» — подумал Рустам, и движение вокруг остановилось.
ЁЁЁЁ
Зелёная арка, красный силуэт. Молчание.
Рустам кинулся к нему.
— Где же ты был так долго? Почему не приходил? Я так одинок и слаб. Мне так тебя не хватало.
— Были проблемы.
Красный силуэт вдруг покинул зелёную арку и предстал совершенно нормальным, почти реальным человеком. Что-то в нём сильно смутило Рустама.
— Удивлён?
— Рад, – ответил Рустам. – Как будто воссоединился со своей половинкой.
— Так оно и есть.
Рустам пристальнее вгляделся в собеседника. Что же так смущает в нём? Вот что. Этот человек близок ему. Настолько, что невозможно понять, кто может быть так близок. Ещё один всплеск памяти, ещё один порыв, и Рустама узнал его. Не может быть! Перед ним стоял… он сам.
— По твоей реакции я вижу, что ты начинаешь кое-что понимать, — сказал двойник.
— Это что, шизофрения? – прошептал Рустам. – Или сон? Успокой меня.
— Сон, явь, шизофрения, где между ними граница? Не паникуй.
— Ты – это я?
— Так и не так.
— Так кто же ты? Скажи. Внеси наконец ясность, что со мной происходит?
Рустам вдруг прервал свою тираду. Лишь произнеся последнюю фразу, он начал осознавать её. Глаза его округлились. Бурным потоком в память возвращались события недавнего прошлого. Институт Мозга, профессор Прокудин, Лиза. «Боже, как я мог обо всём этом забыть? — подумал он. — Я же не пришёл туда, как обещал, уехал». Он стоял, ошарашенный. И вдруг его обожгло как огнём. Феликс! Его страшные глаза! И его страшное требование.
— Они хотят, чтобы я перестал быть человеком, – выкрикнул он в ужасе, уже поняв, что всё каким-то образом связано, и что двойник его в курсе всего.
— Я знаю.
— Что же мне делать?
— Прежде всего, успокоиться. Они ничего не смогут заставить тебя делать насильно. Об этом я позаботился.
— Про эти проблемы ты говорил?
Двойник промолчал.
— Так кто же ты? – уже спокойнее спросил Рустам.
ЁЁЁЁ
Наконец разыгралась последняя, самая страшная трагедия. Около восьми тысяч лет назад майроны, к тому времени уже основательно обосновавшиеся на Юпитере и Земле, почувствовали неладное. Нужно сказать, что пространственное поле даёт возможность не только общаться и видеть окружающий мир. Оно даёт нечто большее — возможность видеть во времени. Оно являет собой одно из качеств времени, этой четвёртой оси координат нашей Вселенной.
В какой-то момент мы почувствовали опасность, исходящую из будущего, но долго не могли разглядеть, что конкретно должно случиться. Прояснилось всё в последний момент, когда времени на спасение оставалось слишком мало. Оказалось, что на родной планете не забыли про беженцев. Агрессивные сородичи долгое время прочёсывали космическое пространство. И теперь они летели к Солнечной системе, чтобы найти нас здесь и уничтожить. Мы увидели, что удар будет нанесён по нашим базам на Земле и Юпитере, и они будут стёрты с поверхности планет, увидели всё, что произойдёт с Землёй. Спасения не было. Мы поняли, что не выживем. Слишком сильны были наши враги и слишком жестоки. Они не собирались ограничиться только разрушением баз. Они хотели гибели каждого майрона, нашедшего приют на чужих планетах. Причина такого агрессивного поведения и такой настойчивости остаётся для нас загадкой до сих пор.
Благо, к этому времени у нас был шанс. Сейчас, когда я начну об этом рассказывать, тебе это может показаться немыслимым. Но пойми, попытайся понять весь ужас последних представителей мощной, процветавшей сотни тысяч лет цивилизации, оказавшихся перед лицом тотального уничтожения.
К тому времени мы уже тысячи лет изучали человечество и знали о людях всё. Как я говорил, мы научились изменять анатомию, физиологию и геном человека. Более того, желая избавиться от проблем, связанных с неприспособленностью наших тел к существованию в земных условиях, мы разработали технологию переноса личностей майронов в человеческие тела. Это была целая программа, программа переселения. Её вынесли на обсуждения всех членов земной экспедиции, по вашему, — на референдум, но отклонили из-за несовершенства. Было решено продолжить над ней работы, а с реализацией повременить. И как же пригодилась нам эта технология в решающий момент. Она явилась нашим спасением.
С момента получения информации о приближении врага, мы в спешном порядке стали переселяться в человеческие тела, в первую очередь — в тела, вождей, жрецов и шаманов. Мы, конечно, не стали людьми, но принято было решение первое время жить среди людей. Дело в том, что мы хотели не только сами убраться с островов, но решили спасти остальное, человеческое население от гибели, провести эвакуацию. Для того чтобы организовать её, пришлось продолжать выполнять роли тех, чьи тела мы заняли.
Это была грандиозная операция. Эвакуировать всё население с помощью своей техники мы не успевали. К тому же, для этого пришлось бы оказать воздействие на психику без малого миллиона человек, лишив их сознания на время эвакуации. Плюс ко всему, люди помимо своей воли и непонятно как оказались бы оторванными от своих цивилизаций и заброшенными в дикие неосвоенные места. Это породило бы ненужные психологические проблемы.
Поэтому мы выбрали другой путь: возвестили о грядущей катастрофе и дали людям единственную надежду — строить корабли и как можно скорее уплывать. Это было великое переселение народов.
Жители атлантического острова, отплывшие от него на восток, перебрались к берегам Европы и Северной Африки, проникли в Средиземное море и заселили его берега. Те же, кто двинулся на запад, попали в Америку. Жители тихоокеанской базы достигли берегов Юго-Восточной Азии и Индии. Впоследствии во всех этих местах зародились мощные человеческие цивилизации.
К моменту, когда в Солнечной системе появилась агрессоры, эвакуация была, основном, завершена. На островах остались лишь те, кто не захотел покинуть свои дома. И остались наши бывшие тела, которые мы специально сохранили, инсценировав массовое самоубийство. Мы также оставили на островах всю свою технику, иначе, она могла нас выдать.
Агрессоры атаковали Землю и Юпитер. Для этого они использовали огромные кометы, вращавшиеся вокруг Солнца, сняв их со своих орбит. На Землю упали две: по одной на каждый остров, где находились наши базы. Удар был чудовищный. Земля еле выдержала его, не расколовшись. Оба острова исчезли, их остатки навсегда скрылись под толщей океана.
Но это были далеко не все последствия. Обе кометы врезались в Землю одновременно. Удары их были направлены в одну сторону, почти по касательной к поверхности. От этого земная кора провернулась относительно ядра, отделённая от него жидкой мантией. Положение материков относительно оси изменилось, и полюса оказались в других местах. Да и сама ось сдвинулась. Всё живое на Земле в одночасье оказалось в других климатических зонах. Так территория Сибири, где во множестве обитали мамонты и шерстистые носороги, находившаяся до этого в умеренной зоне, почти на четыре тысячи километров приблизилась к Северному полюсу.
От взрывов, по мощности в сотни тысяч раз превосходивших современные водородные бомбы, в атмосферу поднялись миллиарды тонн пыли и пепла, которые на годы закрыли Солнце. Ужасное землетрясение породило гигантские волны, захлестнувшие все континенты. Зима стояла на Земле несколько лет.
Многочисленные стада мамонтов, мастодонтов, наземных ленивцев, шерстистых носорогов вымерли. Люди выжили. Но от прежних цивилизаций, вскормленных нами, не осталось и следа. На них обрушилось слишком много бед сразу. Потери были неисчислимы. Далеко не все корабли добрались до суши. Из тех, кто добрался, многие не успели отойти в глубь материков, а кто-то был ещё только на подходе, когда ударила огромная волна цунами. Она уничтожила всё живое на сотни и даже на тысячи километров от побережья. Это был ужасный катаклизм. Несколько недель на всей Земле шёл дождь из океанической воды, поднятой в атмосферу, и пепла, вырвавшегося из гигантских кратеров в местах ударов. Потом настала Зима.
Люди были оторваны от материальных баз, созданных предыдущими веками под нашим руководством, заброшены на чужие берега, в дикие неосвоенные местности, к тому же лишены нашего руководства. Под гнётом этих ужасных обстоятельств они, конечно, деградировали. Первое время они боролись за элементарное выживание.
— А что же вы?
— Наши бывшие сородичи высадились на планету и долго изучали её. Не обнаружив на Земле ни одного живого майрона, они удалились отсюда. Как ни странно, люди их совершенно не заинтересовали. Таким образом удалось обмануть их. Юпитерской базе повезло меньше. Там разразилась настоящая бойня. После того, как планету покинули агрессоры, на ней не осталось ничего.
Первое время мы были деморализованы и потеряны, не знали, что делать дальше. Но постепенно шок прошёл, и выяснилось, что всё не так плохо. Майроны потеряли свои тела, зато сохранили личности, память и все знания. Живя в чужих телах, мы не утеряли связь друг с другом. Со временем, пользуясь возможностями, которые даёт пространственное поле, мы наладили систему коммуникаций и создали свой мир. О нём бессмысленно рассказывать, всё равно сейчас ты ничего не поймёшь. Скажу лишь, что в нём нет ничего материального, он полностью идеальный.
Со временем пришло осознание того, что мы только выиграли от этой катастрофы. При смерти человека-носителя мы переселяемся в другого без ущерба для личности. И таких переселений может быть бесконечное множество. Мы приобрели бессмертие. Правда, осознали это не сразу. Поначалу, повинуясь впитанной ещё от своих тел информации, наша идеальная составляющая стремилась к смерти. Многие и умерли таким образом.
Перед нами лежали три пути, три варианта дальнейшего существования. Заняв чужие тела, мы могли остаться их хозяевами, уничтожив личности своих носителей. Тем более что на тот момент считать их личностями можно было весьма условно. Людской разум находился на зачаточной стадии. Пойдя по этому пути, мы бы стали местными жителями со сложной, двойной историей.
Но этот вариант только мелькнул перед нами и даже не обсуждалась всерьёз. Мы очень быстро поняли, что тела нам не нужны вовсе, что, избавившись от одной обузы, не стоит тут же обзаводиться новой, пусть даже гораздо более приспособленной к жизни на этой планете. К тому же, майронов было гораздо меньше, чем людей. Это значит, что часть человечества, заряженная нашими личностями, превратилась бы в другой вид. Произошло бы резкое разделение. А что делать с оставшимися? Игнорировать? Загнать в гетто? Истребить? Это мы уже проходили и совершенно не хотели повторения. Была также вероятность, что наши враги, вернувшись когда-нибудь, распознают нас в новых, человеческих телах, и повторно уничтожат.
Второй вариант заключался в том, чтобы, поселившись в ваших мозгах, используя ваши тела как источники энергии, жить в пространственном поле, совершенно не контактируя с людьми. Жить своей жизнью, развивать идеальную цивилизацию. В этом случае мы бы существовали как паразиты, забирающие часть энергии, но ничего не дающие. Этот путь в чистом виде оказался тоже не особо приемлемым. Люди часто гибли: болезни, войны, дикие животные. Переселение из одного тела в другое всё-таки не такой простой процесс, тем более что тогда мы ещё не отработали его в совершенстве. В небольшом проценте случаев происходит даже утеря личности, то есть гибель. Для того чтобы увеличить срок жизни наших носителей, необходимо было снова поднимать человеческую цивилизацию.
Поэтому был избран третий путь – нечто среднее между первым и вторым. Мы живём в ваших телах, но не подавляем ваши личности, ваше сознание. Мы сосуществуем в одной оболочке довольно независимо друг от друга. Нас во многом не интересуют ваши дела. Люди создавали государства, развязывали ужасные войны, в которых гибли сотнями тысяч, миллионами умирали от болезней. Мы лишь старались смягчить эти катаклизмы. Не знаю, чего больше в таком поведении: гуманности, или здравого смысла.
Но в то же время, мы полностью не отстранились от развития вашей цивилизации. По специально разработанной программе мы даём вам знания, наталкиваем ваших учёных на открытия, перекрываем тупиковые пути развития. Мы считаем, — это достойная плата за использование ваших тел. Со времени, когда мы переселились в людей, знания человечества об окружающем мире и о себе увеличиваются в пять раз в течение каждого поколения. Если бы оно существовало самостоятельно, темпы его развития были бы гораздо ниже.
Однако при этом мы должны были постоянно следить за тем, чтобы взрослеющая человеческая цивилизация не обнаружила нас в своём чреве. Делать это становилось всё труднее. Конечно, наше присутствие в людском подсознании все эти тысячелетия не могло остаться незамеченным. Душа, внутренний голос, астральное тело, интуиция – за всеми этими терминами скрываются людские догадки о том, что кроме собственного сознания в каждом человеке заложено что-то ещё. Что-то неуловимое, недоступное осмыслению, неподвластное вашему разуму.
— Душа? – изумился Рустам. – Так значит?.. О Боже, вы – наши души?
Двойник хотел что- то ответить, но передумал и промолчал.
— Значит, ты – моя душа, – произнёс ошарашенный Рустам, не способный сразу переварить полученную информацию. Он помолчал, пытаясь привести мысли в порядок. – И когда я умру, ты переселишься в другое тело?
— Да.
— И будешь помнить всё, что происходило со мной, всю мою жизнь?
— Да, конечно.
— А до меня ты, значит, существовал в других телах? И помнишь, как они прожили свои жизни?
— Помню.
— Значит, это вы руководите нашим развитием? Смешно. И обидно. Человечество привыкло кичиться своими достижениями, тем, как оно покорило природу, осваивает космос. Оказывается, всё, что мы делаем, весь этот научно-технический прогресс – это нашёптываемые вами знания.
— Не совсем так. Многое из того, что вы делаете, вы делаете по своей воле, без нашего участия. Хотя иногда — это нелепые, бессмысленные и вредные действия. Например, ядерное оружие, и вообще миллиарды тонн оружия, которое производит человечество. Нельзя сказать, что мы к этому не имеем отношения. Но мы не желаем этого. Мы хотели дать человечеству новый, мощный источник энергии, и дали его. А ядерное оружие – это побочный результат, осложнение, вызванное неразвитостью вашей цивилизации.
— А почему же вы не уничтожали тех, кто это оружие создавал? И вообще, почему люди так часто творят зло? Неужели вы не можете это прекратить? – спросил Рустам.
— Наше воздействие на людей носит, в основном, гуманный характер. Мы не заставляем вас выполнять какие-либо поступки, или отказываться от принятых решений. Мы лишь предлагаем моральную альтернативу, а решения люди принимают сами. Иначе человечество никогда не сможет повзрослеть. К тому же, далеко не в каждом человеческом мозге живёт майрон. Нас гораздо меньше, чем людей. А тот, чей мозг не занят, совершенно свободен в своих действиях.
— Так значит, полно людей, у которых отсутствует душа?
— Вот именно. А ты разве ты не замечал этого?
Рустам замолчал, осознавая полученную информацию. Молчал и двойник.
— Значит, вечная душа, загробная жизнь – не мифы? – наконец произнёс Рустам в задумчивости. — Послушай, ты говорил, что вы всячески стараетесь не допустить, чтобы люди узнали о вашем существовании. Зачем же ты явился мне? Зачем все рассказываешь?
— Дело в том, что не я инициатор нашего общения. Это ты вынудил меня. Сам того не осознавая, ты активно искал встречи. Ты копался в своём подсознании, оно исторгало меня, выталкивало, выводило, можно сказать, на свет. Твой мозг каким-то образом настраивался на пространственное поле и выхватывал из него куски информации. Это началось ещё когда ты был маленьким мальчиком.
— Зелёная арка, красный силуэт?
— Да, так я выглядел в твоём сознании, когда оно обнаруживало меня в глубинах подкорки. Почувствовав первые признаки того, что ты ищешь со мной встречи, я сообщил эту информацию в наш орган власти — в «Совет выживания» — так можно перевести его название, которое он носит ещё со времён нападения на Землю наших врагов. Совет предпринял кое-какие меры, после чего твой мозг на какое-то время прекратил эту работу. Однако последнее время его способности стали возобновляться, причём с новой силой. Он постоянно сканирует пространственное поле. И укрываться от этого мне стало решительно невозможно. Тогда мне была дана команда вступить с тобой в скрытый контакт с целью выявить причины того, что происходит.
— Понятно. И что же ты обнаружил?
— То, что было обнаружено, сильно взволновало нас. Мы стали заниматься этой проблемой всерьёз. Были проведены опросы и обследования всех майронов, и выяснилось, что не я один подвергаюсь попыткам своего носителя выйти на контакт. В конце концов, мы пришли к выводу, что эти способности, открывшиеся вдруг у некоторых людей, – не уникальный дар мутантов- одиночек, а эволюционная попытка человечества предотвратить надвигающееся вырождение…
— Вырождение? О чём ты говоришь?
— Дело в том, что влияние, которое мы оказываем на человечество, на его науку и технологии, целенаправленно. А цель такова: нам необходимо, чтобы люди создали основу, которая бы стала для нас новым носителем, куда бы мы могли переселиться из ваших мозгов, которые, по правде, нас давно уже стесняют и тяготят. Энергетический потенциал человеческих тел слишком мал, чтобы обеспечить наше развитие. Да, мы можем существовать. Энергии хватает, чтобы наладить коммуникации между нами на пространствах, равных целым материкам. Но не более того. А жизнь в идеальном пространстве открыла перед нами новые горизонты и требует новой энергетики гораздо более мощной. Однако пока мы зависим от ваших тел.
Эти восемь тысяч лет, что мы живём в ваших телах, и для нас не прошли бесследно. Постепенно мы сливаемся с вами, становимся частью человечества, начинаем думать как вы, жить вашими проблемами и страстями, разделять ваши ошибки. Если майрон вступает в морально-психологическую связь со своим носителем, он становится частью его личности. И чем глубже эта связь, тем труднее майрону выбраться из зависимости. Но такое случается всё чаще и чаще. В последнее время стали происходить случаи смерти майронов вместе со своими носителями. Если мы пробудем в ваших телах ещё пару сотен лет, велика вероятность того, что вы поглотите нас полностью.
Поэтому мы спешим. Все знания, которые мы даём людям, направлены на то, чтобы, в конце концов, человечество создало новый, идеальный, виртуальный мир. И наша цель близка.
— Когда же всё это случиться?
— Быстрее, чем ты можешь вообразить. Твоё поколение создаст виртуальность. Вы будете использовать её для развлечений. Ваши дети доведут её до совершенства и захотят в ней жить. Она станет для них идеальным миром.
— Голова кругом идёт. И как же всё это произойдёт?
— Вы и сейчас уже оперируете идеальным в не меньшей степени, чем реальным. Ваш мир наполовину состоит из идеального. Мысли, эмоции, память, потребности, стрессы, всё это определяет жизнь человечества даже в большей степени, чем природная среда, дождь, ветер, голод или болезни. Но главное — ваши желания. Вот что по-настоящему движет вами. Непонятно, как и из чего рождаются эти монстры, но они повелевают людьми. Вы называете их по-разному: амбиции, потребности, стремления, страсть. Желания правителей бросают армии друг на друга. Амбиции некоторых из них стоили человечеству миллионы, десятки миллионов жизней. Потребности маленьких людей заставляют их распахивать целые материки, уничтожая всё живое вокруг, создавать всё новые и новые вещи. И вы уже не в силах разобраться, нужны вам эти вещи или нет. Желания преобладают над вашей психикой. Они гипертрофировались, в тысячи раз превысив ваши реальные потребности. Но они никогда не остаются удовлетворёнными до конца. Не желать ничего более, довольствуясь тем, что есть, вы не можете. Взамен одним желаниям приходят другие. И этому не будет конца. Выходит, что идеальное уже одержало верх над материальным в вашей жизни.
Этой особенностью человеческой психики мы и решили воспользоваться. Не в силах больше удовлетворять свои желания в материальном мире, люди скоро создадут виртуальный, где, как им покажется, они смогут делать всё, что угодно. Нам лишь остаётся подбрасывать вам знания и технические решения для достижения этой цели. Виртуальный мир близок. Туда человечество перенесёт свои желания и чувства. Потом он обретёт независимость от людей и начнёт саморазвиваться. В конце концов, он перейдёт на новую основу. Не нужными станут носители из вещества: весь этот кремний и железо. Не нужны даже будут существующие сейчас источники энергии. В этот момент мы покинем вас. Мы полностью переселимся в созданный вами идеальный мир, ваши тела станут нам не нужны.
— Бездушное человечество. Страшно. Боже, как это будет страшно.
— Именно это и чувствует ваша природа. Утратив в себе нас, человечество может скатиться к своему первобытному состоянию. Ведь неизвестно, было ли оно изначально пригодно для такой жизни, какую ведёт сейчас. А всё это бешеное развитие вашей цивилизации явилось результатом нашего воздействия. И неясно, что случится с людьми, когда мы их покинем.
Но человечество подсознательно сопротивляется. Именно поэтому появились среди людей индивиды, способные разыскать нас в своём подсознании. Сделав такой вывод, мы задумались. И приняли решение вступить с человечеством в открытый, осмысленный контакт.
Последнее время нас и так не покидали сомнения, а правильно ли мы сделаем, если в одночасье покинем людей, откажемся от них как от старой, изношенной одежды. И ещё не известно, как это скажется на самих майронах. Поэтому, всё чаще и чаще звучали голоса в пользу того, чтобы раскрыться перед человечеством и обсудить эту проблему на равных. В конце концов, мы обязаны вам выживанием, тем, что до сих пор существуем, а также обретением нового мира. А может быть, нам стоит объединиться и создать единую цивилизацию? Возможно, вместе с нами вы переселитесь из своих материальных оболочек в мир идеального. Может быть, в этом мире мы станем одной расой.
— Без различий в цвете кожи и разрезе глаз?
— Без различий в биологии, в языках и религии.
— И одного пола.
— А может, напротив, всего этого будет гораздо больше. Ведь в виртуальном мире нет предела возможностям удовлетворять свои фантазии. Представляешь, пять полов сливаются в экстазе.
— Да, пятиполовой разврат.
Они помолчали, улыбаясь.
— Послушай, — вдруг вспомнил Рустам, — а что это за ужасные катаклизмы всё время мерещились мне, являлись в снах?
— О, это очень интересно и требует отдельного рассказа.
Когда-то на побережье Западной Африки жил человек. Звали его Тнапишти. Он был шаманом одного крупного племени и обладал способностью использовать пространственное поле для получения информации. Да ещё какими способностями. Перед тем, как случилось нападение на наши земные базы, мы заполнили эфир интенсивными переговорами со своими экспедициями, находящимися в разных точках Земли. Естественно, почти в каждом сообщение звучала информация о предстоящей катастрофе. Он всё это слышал и воспринимал. Не осознавая, конечно, от кого исходят послания, Тнапишти понимал их смысл. Он построил большой плот, набрал в него запасов, семян растений, чтобы посадить их на новом месте, приготовил домашних животных и стал ждать. Перед тем, как по побережью Африки ударила волна цунами, он посадил в лодку свою семью и животных.
Удивительно, но плот не был разбит цунами, не перевернулся. Никто из его семейства не погиб. Берега Африки и Европы были затоплены на протяжении сотен километров. Гибралтарский пролив сильно расширился. Войдя в него, Тнапишти пересёк с запада на восток Средиземное море и высадился на побережье современной Сирии. Там и начало это семейство новую жизнь.
То, что он совершил, спасая свою семью, — чудо. Но ещё чудеснее то, что он сделал потом. Он сочинил эпос о гибели Лаланды, как будто был свидетелем этого. Он даже уловил название острова, живя от него на огромном расстоянии. Две с половиной тысячи лет, прежде чем у людей появилась письменность, это великое произведение существовало в пересказах. Оно стало основой для множества мифов и легенд, например, о всемирном потопе. Библейский Ной, со своим ковчегом – это Тнапишти. У индусов он носил имя Вайвашта, у вавилонян – Зиусудра, а у шумеров — народа исторически и территориально более всех приближенного к тем трагическим событиям — он звался Утнапиштим.
Ещё одна легенда, изложенная устами Тнапишти – Атлантида. И боже, как она близка к истине. Даже название этой страны за тысячи лет не сильно изменилось: Лаланда превратилась в Атланту.
То, что ты видел в своих снах – не что иное, как гибель Атлантиды, одного из двух земных островов, видевших майронов ещё в их телесных оболочках.
— А почему, почему именно это являлось мне? Потому, что это было величайшей трагедией, разыгравшейся на Земле?
— Да потому, что Тнапишти был моим вторым носителем, в которого я переселился, когда первый погиб от рук своих сородичей, пытаясь организовать отход измученных плаванием людей от побережья вглубь материка. Я наблюдал за ним с самого начала его плавания, и когда представился случай, без сомнений поселился в его мозге, чтобы разобраться, кто же он всё-таки такой. Его жизнь была самой яркой из всех, которые мне пришлось прожить вместе со своими носителями. Она сильнее всего запечатлена во мне. Поэтому ты её и видел.
— Воспоминания о прошлой жизни… — задумчиво произнёс Рустам. – Об одной из них. Вот так да.
Они опять замолчали. Двойник давал Рустаму время собраться с мыслями.
— А как же Феликс? И все его требования? – вспомнив пронизывающие глаза, с тревогой спросил Рустам.
— Да, была такая проблема. К сожалению, наша цивилизация не смогла окончательно избавиться от многого, что присуще и человечеству. Мы до сих пор не можем обходиться без власти. Она необходима нам прежде всего затем, чтобы организовывать целенаправленное воздействие на человечество, о котором я говорил. А где власть, там оппозиция. Там споры, трения, закулисные игры, интриги. Вот и в случае с тобой… Нашим властям пришлось потратить немалые усилия, чтобы заблокировать действия этой группы. Борьба была серьёзной. Но теперь всё позади. И сейчас я выступаю как уполномоченный представитель всей земной цивилизации майронов. Цивилизации, потерпевшей крах на родине и нашедшей приют в чреве человечества. Слушай внимательно. Слушай и принимай решение…
ЁЁЁЁ
Он открыл глаза. Виски отозвались тупой болью.
Тусклый свет пасмурного зимнего дня уныло освещал пространство незнакомой комнаты. Постепенно он стал различать белый потолок с пожелтевшими квадратами светильников и окрашенные серой краской стены с тонкой ядовито-синей полосой филёнки. Убранство помещения не оставляло сомнений в том, что оно казённое. Дальше Рустам понял, что лежит, укрытый тонким шерстяным одеялом в белом пододеяльнике. Повернув голову, он увидел Марину. Она сидела на стуле, рядом с кроватью, положив руки и голову на тумбочку. Она спала. Рустам долго смотрел на неё, боясь пошевелиться и потревожить её сон. Потом тихо откинул одеяло и попытался встать. Оказалось, что в левой руке его торчит игла капельницы, которая больно повернулась в вене. Рустам вскрикнул, и Марина проснулась. Несколько секунд она смотрела на него, как будто тоже очнулась от тяжёлого забытья. Потом кинулась к нему.
— Живой.
Её руки легли Рустаму на плечи, она приникла к его поросшей щетиной щеке.
— Где это я? – спросил Стерхов, едва шевеля сухим шершавым языком.
— Надо же сообщить, что ты очнулся, – вместо ответа произнесла Марина. – Я сейчас.
Она выбежала из комнаты. Рустам стал разглядывать иглу капельницы, торчащую у него из вены. Он чувствовал, что спина у него затекла. Очень хотелось встать или изменить позу. Но проклятая игла держала его как пса на цепи. Ощущать этот инородный предмет у себя в теле было неприятно.
В этот момент в комнату вбежала женщина в белом халате, за ней другая, в очках на пол-лица, которая показалась Стерхову знакомой, за ней Марина.
— Слава Богу, живой! – воскликнула та, что была в очках, и Рустам узнал её.
Тут в комнате появился мужчина.
— Илья Ильич, – произнёс Рустам, – выньте из меня эту капельницу.
— Господи, как же ты нас всех напугал, – ответил профессор, присаживаясь на кровать.
«Инородный… в теле, — подумал Рустам. — В моём теле». Он улыбнулся: «Разговор по душам».
Жизни течение есть тайна во мраке небесном,
И не подвластно разуму. Думаешь,
что ты хозяин себе, но не знаешь,
что обретешь, что потеряешь.
Завтра исчезнешь, но не замрёт круговерть.
Где одного постигает нелепая смерть,
Там сквозь него прорастает новое.
Гордый смирись, глупость твоя неизменна,
Кто-то без нас ведает тайны Вселенной.
Август 2003 – май 2005 гг.
Прочитал немного, поэтому о целом пока умолчу. Могу отметить читоту, выверенность текста, без бросающихся в глаза грамматических и стилистических ляпов (что нынче редкость!), умение автора достигать естественности описаний с использованием четко продуманных деталей, а так же тонкую передачу психообразов героев.
Достаточно профессиональный, «взрослый», отточенный текст.
К сожалению, такие объемы сложно читать с экрана монитора. Поэтому Вы, Андрей, должны понимать, что, как не стоит расчитывать на массовый наплыв читателей, так и не стоит расстраиваться из-за недостатка внимания к Вашему, несомненно достойному, произведению.
Удачи Вам и всех благ!
Дмитрий Сахранов