В метро есть вагоны с желтым мягким светом, а есть с белым, безжалостным. Сегодня Мике повезло. Он смотрел на свое отражение в желтом свете, и лицо не казалось ему поношенным.
В преломлении двойного стекла светились тонкие черты тридцатилетнего интеллектуала. Отражение так притягивало, что за пять остановок он даже не раскрыл только что купленного нового СТОГОФФа.
Наконец, голос, недоучившийся звучать вежливо, объявил его станцию. Отражение в стекле помахало на прощание и умчалось в тоннель. Нет конечно — Мика вышел на своей станции, и все отражения его шагнули назад, в него. И они пошли домой. Все вместе. Но это так, фигура речи.
Дома, на семнадцатом этаже, было тихо. Мика походил по комнатам, повтягивал носом запахи, пытаясь воссоздать картину дня своей жены. Любимой жены.
Вот тут в кресле она читала и пила кофе. Белая чашка, с кофейными кольцами, как спил дерева. Значит, пила медленно. Наверное, читала что-то интересное.
Вот тут она сбросила кимоно, голубое с черным. А вот упаковка от колготок. Упаковка от колготок MaxMara похожа на коробку от дорогих духов.
«Она надела колготки MaxMara? Или даже чулки? А платье? Неужели…“, — он толкнул послушную дверь встроенного шкафа. Подозреваемое платье высокомерно висело на месте. Туфли? Эти немыслимые французские шпильки с бархатными черными бантами дремлют под платьем. Заговор вещей королевы против короля.
«Куда же отправилась моя шальная богиня? В шикарных чулках и неброской одежде?»
Он сидел в обжитом кресле, курил и смотрел на изнанку мира – в никуда. Часовая стрелка сделала круг. Окурки скрестились в небрежную поленницу. Взгляд выцепил уголок ее мобильника, под брошенным кимоно. Черный корпус телефончика под черной лоснистой тканью.
Оставила дома. Или забыла? Значит, ей теперь не позвонить.
«Хорошая вещь – мобильник», — подумалось не совсем в тему, — «можно прижать его к уху, сделать вид, что говоришь по телефону, а самому идти и просто думать вслух. И никто не сочтет тебя сумасшедшим. А раньше так было нельзя. А сейчас можно».
Он все чаще хотел проговаривать свои мысли. Хорошо бы иметь диктофон, тогда можно было бы сразу записывать все, что приходит в голову для сюжета, или просто детали всякие.
Ручка — хороший Паркер – лежала на столе, большая толстая тетрадь на диване. Вспомнилась мысль, отложенная на запись. Втиснул в буквы слова: «Узор тонких кожаных полос на ее платье напоминал подробный скелетик тополиного листа».
Ручка скользнула из пальцев, покатилась по паркету. Ему было плохо, как никогда.
Вика – жена — исчезала из его жизни, просачивалась, как время сквозь шейку песочных часов, и ничего поделать с этим было нельзя.
Семь лет назад они познакомились и быстро поженились. Мика был моложе на четыре года. Она была старше на целую вечность – на две любви, три предательства и одного ребенка. Мика для нее значил смену режима обороны на покой. Он покровительствовал ей, несмотря на свой юный возраст. Вика укрылась в нем, как в убежище, пока снова не ощутила вкус к жизни.
Его жена всегда была пленительно откровенна. Он просто пьянел от ее открытости.
«Если ты мне изменишь», — говорила она, — «нет, не так, когда ты мне изменишь, Мик, скажи мне об этом, ладно? Понимаешь, это все равно случится, потому что мир полон мужчин и женщин, и волны флирта иногда накрывают с головой. Но я не хочу узнавать об этом от других, и не хочу, чтобы ты отводил глаза и виноватился».
У него метались глаза при мысли о таком сюжете, слишком это было остро и непохоже на других. При случае примерял вероятности флирта, но никто не увлекал его, никто. Он был восприимчив к красоте. Любовался непрерывными линиями изящных силуэтов. С интересом внимал телесным открытостям современной моды, но сердце не падало вослед ни одной красотке…
Кто бы мог подумать, что это она изменит ему?
Сколько он помнил, она всегда нежилась в его пространстве, кошечкой приникала к нему, благодарно и утоленно выгибала шею, говорила и смотрела так, что ныло сердце от неизбывной нежности к ней.
И вот, вчера, она вернулась, как всегда поздно. Он сидел за столом и стремительно писал, едва поспевая за мыслью. Вика ткнулась носом в его макушку, втянула родной запах и сказала: «Мик, я влюбилась». Голос дрогнул на «лю».
Он зашёлся в молчании.
Вика крутанула его колесный кожаный стул, развернула лицом к себе, уселась к нему на колени, пристроила его руки так, будто он ее держит, и уставилась в его лицо. Нужно было что-то говорить.
«Прикури мне сигарету, Вик».
Она легко вскочила, метнулась к своей сумочке, привычно щелкнула, подержала, вдохнула и сунула ему в руку дымящееся дамское баловство.
Он смотрел на тонкий столбик, тающий в пепел, и не мог разорвать молчание. Нужно было встать, врезаться лицом в стекло, чтобы текла кровь, чтобы она вытекла вся, и он упадет на пол пустой шкуркой и боли уже не во что будет впиваться… Одиночество упало на него сорвавшимся колоколом. Не убило – сокрыло, отделило от всего и всех.
Ему было ведомо это чувство одиночества.
Одиночества онтологического.
Как умираешь один, так и живешь один, все союзы — союзы теней.
И думаешь — надо ли?
Он вдруг вспомнил, как объяснял приятелю философию экзистенциализма:
«Это когда человек остро сознает свою бытийность в каждый момент времени, и загибается от выборов векторов пути почти ежечасно — и ответственность за выбор лежит только на нем. Даже за божественное провидение не спрятаться, не Его это промысел, а все твой выбор, совпал ли он с промыслом — не вопрос, промысла -то может и нет вовсе».
Хмельной приятель зачарованно кивал, а Мика уже вошел во вкус:
«Так вот, Бог все это напридумал, чтобы человек хоть как-то ощущал себя богом, не в смысле «все могу, что захочу», а в смысле как это невыносимо тяжело. И наверное, когда кто-то это понимает, то вот это и есть его общение с Богом, — эта вот общность. А что еще может быть общего у нас с Ним, не все же эти попрошайства – квази — молитвы, в самом деле?»
Приятель явно не поспевал за Микиным полетом, но слушал с напряженным вниманием человека, пьющего много и за чужой счет. А Мика уже не говорил – вещал:
«Так вот другая часть этой философии, в том, что в большинстве своем люди не выдерживают такого напряжения выборов и ответственности. Они с положения «личность» сползают в положение «люди», где живут по принципу «как все», периодически выталкиваясь оттуда своей божественностью, но снова сползая туда, от невыносимого ужаса одиночества…»
«Невыносимого ужаса одиночества…», — пробормотал Мика вслух.
Вика покачала головой: «На своей луне ты всегда один, Мик. Спроси же меня обо мне наконец!»
Сквозь боль проступало сознание. Огромный неведомый приток силы вливался в сердце, но всей силы этого потока хватало лишь на то, чтобы не распасться на куски. Лишь на то, чтобы сохранить видимость прежнего себя.
«Итак, моя девочка влюбилась», — слова сложились сами собой, что ж неплохо для начала. Осторожно положил стлевшую сигаретку в пепельницу. Легонько хлопнул ладонью по колену, приглашая Вику сесть «на ручки». Так легче. Так она не будет видеть его глаз.
«Да, твоя девочка влюбилась, и ты первый узнал об этом», — промурлыкала она, устраиваясь поудобнее легким своим телом.
«Надеюсь, он – джентльмен», — он решил держать шутливый тон, все перевязки, присыпки, анальгетики – потом, когда останется один. Один.
«Нет, джентльмен – это ты. А он – мачо. Настоящий, брутальный мачо!»
«Что ж, разнообразие – принцип, лежащий в основе жизни», — процитировал он на автомате, сам не помня кого.
«Я влюбилась страстно, Мик, понимаешь?»
Реплика. Куда запропастилась его реплика? Паузы недопустимы, можно утонуть и не всплыть, вот, кажется это подойдет: «Большие девочки должны влюбляться страстно, Вик. Такова природа вещей».
«Я знала, что с тобой можно говорить обо всем. Ты мой самый лучший мужчина на свете и без света, за это я тебя люблю, люблю, прямо сейчас ужасно люблю…»
Он понимал, что она избывает не им вызванный приступ нежности и желания, но позволил убаюкать себя в сладость этой игры, в которой она даже целовалась по другому, потому что у «мачо», вероятно, был другой прикус, или большой нос, или выдвинутый подбородок — к черту, пока это его женщина, его женщина, его…
И вот сегодня она ушла в чулках от MaxMara, и надо как-то жить дальше.
«Хорошо, что малышка у бабушки»,- он любил Викину малышку, как все Викино. Все Викино он сделал своим, полюбив раз и навсегда.
Теперь надо полюбить и плен в который она попала.
Этот сладостный ей плен, острый своей предельностью –ЧУЖОЙ мужчина.
Самое привлекательное в другом мужчине то, что он чужой. Все остальное — детали.
Эта возможность соприкоснуться с чужим миром, вместить его в себя, пьянит, как возможность сотворить новый мир. Всегда верится, что этот новый мир будет красив и совершенен. И прочая «миражь и красотень».
«Что ж», — говорил он себе, — «она красива и умна. И рядом с тобой испытывает неутоленность тщеславия. Это нормально. Она просто утоляет сейчас этот голод. Простое парирование — ах, ты так талантлив и признан, а я нет, так вот тебе, получай! Найдутся те, кто меня оценит. Детская женская логика, всего лишь. А потом увлекается этим мужчиной. Это не любовь, но сильная очень вещь». Тренированный мозг писателя выдавал четкие фразы, а все тело болело изнутри, и истекало болью в глаза, губы, пальцы…От этой боли хотелось сбежать, но ноги были тяжелы. Не двинуть.
Семья — это очень большой камень. Сдвинуть его непросто. Ему хотелось просто перестать быть от боли.
«Прими как данность, что это просто случилось» — говорил он себе. «Это отдельно, а семья отдельно. Это могло не случиться, но случилось, может еще не раз повторится, может ты и сам это совершишь. Но семья — это другая субстанция. Это дом, в котором может всякое происходить. Который могут обдирать и перестраивать, но это дом, в котором живешь и будешь жить…»
«Если я смогу не возлагать на нее свою боль, не вменять ей это, а просто быть рядом, пока она переболеет, я завоюю ее вновь.
Если я смогу.
Если бы был какой-нибудь прием отключить свою боль на время, впасть в анабиоз и переждать…»
В телевизоре кощунствовало очередное реалити – шоу. Мика смотрел и думал о примитивности человеческих страстей, выставленных напоказ. Реалити–шоу – разновидность гладиаторских боев в их гуманистической версии. «Хлеба и зрелищ» для гипноза толпы. Механизмы управления стары, как мифы. Все это бесспорно нужно, и оттого неподсудно.
«Как они отбирают типажи для этих шоу? Такие простые, откровенные, без затей…»
Он думал сейчас о чем угодно, лишь бы не думать о том, где, с кем, и как сейчас Вика.
«Продумаем варианты: я не в силах терпеть унижение и боль, и я ухожу. Вика остается с малышкой. «Мачо» берет их в свою жизнь – не факт. Скорее, не берет. «Мачо» бросает ее вскоре, она возвращается ко мне. Унижение богини, выдавливание из себя формулы покаяния…Какое покаяние, Боже! Страдать будет оттого, что ее бросил этот тип, бросил я, что ей надо при этом прогнуться, чтобы хоть какое-то жительство себе добыть. Какой я, к черту, муж после этого… И зачем тогда уходить? Это моя семья, моя любимая жена».
«Мир полон мужчин и женщин», — вспомнил ее слова. «Я не уйду. Она – человек, со своими страстями и похотями. Она приговорена их избыть, как все мы. Разница в том, что она откровенна, и говорит со мной об этом. Она впустила меня в эту темную часть себя, потому что я – ее пространство и жизнь. Она думает, что я – сверхчеловек? Святой? Почему бы нет?»
Он вспомнил вдруг, что во сне она плакала. Бурно, вдруг, зарыдала, в голос, и без слез. Он растормошил ее, чтобы проснуть. Вика, еще во власти приснившегося, втискивала свое тельце в его объятия, как провинившееся дитя, и бормотала что-то вроде «не отпускай меня далеко, там страшно».
«Боже, что же мне делать, как снести, куда деться…»
Казалось, начни он записывать происходящее в тетрадь, строки выйдут темно-красными, или буквы будут протекать сквозь бумагу без следа от немыслимой гравитации боли.
«Помещу себя в карантин. Я ранен, болен, у меня осложнения всякие. Но это ОТДЕЛЬНО ОТ ПОНЯТИЯ СЕМЬЯ!!! Может, так?
Она сейчас тоже — сплошной нерв. У нее образовалась ниша жизни без меня. Это ужасно, немыслимо, больно, особенно с моими понятиями любви и принадлежности.
Но она же другой человек, вот и впустила кого-то в себя. Наверняка ошиблась, может, уже жалеет об этом, но она отравлена сейчас этим мужчиной.
Но меня-то в ней больше. Неизмеримо больше. И она знает это.
Как бы остро не ныл вкус того другого мужчины, она все равно – моя. Просто охмурена, отравлена, сама не своя. Это больно мне, а происходит с ней.
С ней. Не со мной. С мной другое происходит. Мое. А с ней — ее.
Господи, хоть бы достало сил снести всё это…»
Сигареты кончились.
Однажды, наваждение схлынет, и она вспомнит всё, что он сделал для нее в это время. Это взорвет в ней новую любовь к нему. Другую, но тоже любовь. Любовь — она разная.
«Что было, того не отменить – всё»,- думал Мика, сминая пустую пачку. «Из этого надо вырасти. Сейчас всё болит — все покровы рвутся, растешь от боли быстрей всего, сам знаешь. Как легче — уйти, чтобы переждать, не видеть, не растравлять рану? Или быть все-таки рядом, чтобы держать руку на пульсе? На что хватит сил?»
Он поднял упавший «Паркер». Не глядя нащупал тетрадь. Нашел где начинались чистые листы. Вывел «Протоколы боли», и дальше, дальше, изредка вскидываясь бежать за сигаретами, но не в силах оторваться, все продолжал писать.
Лифт остановился на их этаже. Ключи скребнули дверь.
Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох, готовясь нырнуть в поток импровизации. Просто еще одна пытка из арсенала «жизнь без наркоза».
И сколько их еще впереди…
Раз Добровольская похвалила можно и почитать. Почитала. Да. Хвалю. Продолжайте.
Я не знаю, бывают или нет такие мужчины. Вот если бы мужчины прочитали и сказали сами…
БЫВАЮТ!
Вопрос вот какой: а надо ли быть таким? Как сказал Вадим Егоров: «А стоит ли тащиться рядом?». Рано или поздно все равно начнешь мешать и раздражать…
Я не знаю. «Жизнь богаче фантазии». Мне был бы интересен именно такой мужчина. И драгоценен. Поэтому я собрала тип из нескольких известных мне прототипов. Мне интересно другое — может ли мужчина так думать, реагировать, относиться, или это мой сусальный женский взгляд…
Небось в Америке только…:)
безоговорочно поверю Такосе и Олдбосе.:)))
Пошла стараться
Ну, Такося – это понятно, он знаток душ и о человечестве печется. А меня-то за что в Знатоки записали? Просто по блату? 🙂
Ну, а если ближе к делу и телу обсуждаемого, то, наверное, бывает и так. Даже наверняка бывает. Мне лично больше по душе идея браков совершаемых на небесах. Однако, идеи идеями, а жизнь по-всякому поворачивается. И главное, что по-моему, Лара пытается выразить, это то, что прежде всего надо оставаться Человеком. А для этого надо БЫТЬ человеком. Не мужем, не самцом, не ростовщиком, не хозяином – Человеком. Тогда все встанет на свои места рано или поздно. Не обязательно безболезненно, но станет.
Я правильно излагаю тему?
Олдбой – жизневед
Зы Перечитал концовку, и ясно вспомнил финал «Иван Васильевича», который профессию менял. Помните, дверь открывается, и жена к «Шурику» приходит из магазина… А он уже все ужасы передумал. А может и здесь также? А Вика его и вообще разыграла чтобы он тюхой себя не вел! Бабы (пардон, дамы) это умеют…
Там «Вьюноша» случайно что-то в тему вывесил. Наивное, как всегда.
Отлично! Вполне разделяю чувства Такого-то-Сякого-то относительно Ваших произведений! Интересно, сильно, чувствительно. Даже сразу на себя ситуацию примерил.
Наверное может. Почему нет? Но относительно того, что он был бы драгоценен, боюсь, Вы заблуждаетесь. Сначала, наверное, Вы были бы покорены его благородством, но ситуация имеет внутреннюю логику и она уже не контролируема! Если бы героиня могла ее контролировать, то и не было бы самой ситуации! Через короткое время устанет она от этого верного и преданного, но совершенно ненужного, который путается под ногами и, в сущности, мешает жить. Кстати, название очень точное «без наркоза», но это же не гуманно! Так не поступают даже хирурги! :)))
Бавают! По себе сужу!
С уважением, Антон
Ларе Галь на комментарий «может ли мужчина так думать». Может! Поверьте моему опыту! Другое дело, что внешне-то мы можем всего этого и не проявлять: с детства ведь приучают не плакать, не нюнить, т.е. «быть мужиком». В нашей же культуре «быть мужиком» означает быть эаким супергероем без слёз и слабостей. К тому же и вы сами, дорогие дамы, не даёте чувствам нашим выходить на поверхность! «Что за мужик, который плачет?» — возмущаетесь. Под «плачет» я подразумеваю не столько сам процесс, сколько видимые переживания вообще. Вот Вам пример. У меня собака умерла от старости, ей 14 лет было, а мне в тот момент 24. И собаку я очень любил, и (уж извините за хвастовство) ею занимался, раз она моя была: сам еду ей варил, прогуливал, дрессировал. Короче, не было ситуации что вот купили ребёнку собаку, а ею потом мама занимается. И когда она умерла, я плакал, конечно. Не то чтобы рыдал, но слёзы так и текли, когда я тело в простыню заворачивал и на тележку грузил, чтобы отвезти и похоронить. Так и вспоминал все движения её… Чёрт, даже сейчас слёзы наворачиваются! Ну и вот, похоронил днём, а вечером на свидание пошёл. И девушке своей рассказываю об этом, а голос, сволочь, иной раз дрожит. И опять слёзы полезли. Реакция девушки: «Я думала, ты мужик! Ненавижу, когда у парня глаза на мокром месте! Чего разнюнился?» Ясное дело, что после таких уроков внешне в камень превращаешься!
Теперь слова «а надо ли быть таким?» Алексея комментирую. Не согласен, что «Рано или поздно все равно начнешь мешать и раздражать…»! Если себя правильно вести, то нипочём не надоешь! А главный принцип правильного поведения следующий: «хочешь удержать — отпусти, хочешь потерять — удерживай». При этом и самому нужно быть внутренне свободным, и глупых неискренних слов «я без тебя не могу» не говорить. Лара, Вы сами-то какие слова предпочли бы?
1) «Я тебя люблю, я без тебя не могу, я для тебя всё сделаю, только скажи. Ты самая лучшая из всех! И поэтому ты должна быть со мной!»
2) «Я тебя люблю. Конечно, приятно было бы тебе услышать, что без тебя я не смогу жить. Но я этого сказать не могу. Враньё это: жил же раньше! Значит, могу. Но мне радостно быть с тобой».
И ещё, забыл сказать: не стоит отказывать мужчинам в тонкой душевной организации!
Вы, Илья, необычайно способны к эмпатии…Браки заключаются на небесах, да. Только что и когда из Небесного не было бы людьми перевернуто и извращено?
Антон Владимирович! Отныне Ваш образ в моем сердце!
Да, бывают такие мужчины… Но на долго их не хватает, рано или поздно все заканчивается. Без наркоза человек умирает от болевого шока, если рана слишком серьезная… либо он вовремя получает наркоз…
Снова восхищаюсь Вашим умением рассказывать, передавать чувства.
Спасибо.
С уважением,
Андрей
Ну, Вы даёте, уважаемая Лара!!! Мимо такого произведения пройти невозможно. Прочитала и рецы. Согласна с г.Кайманским, невольно ситуация на себя примеряется. И возник другой вопрос — а возможно ли делать настолько больно своему любимому ради увлечения, перекладывать свои проблемы на его плечи? И не на плечи даже, а прямиком на сердце? Может быть, честнее просто уйти, не выставляясь своей откровенностью, но и не терзая близкого человека? Живи как тебе нравится!.. Беречь бы друг друга надо, а не наоборот…. Хотя, в самом начале, у них была некая договоренность на случай… Не знаю….
А в ообще-то, я не об этом хотела сказать, увлеклась вместе с другими….
Я о Вашей манере изложения, языке, великолепных сравнениях, оборотах (примеров приводить не буду, они почти в каждом предложении)… Я в восторге! Прочитала с огромным удовольствием! И всем, кто ещё здесь не был слегка завидую — их это ещё ожидает:-)
Спасибо!
Отличный коммент, Андрей, к наркозу.
Жаль, что Вы не прозу пишите, не могу Вам рецензию написать. А стихи — я только под наркозом:) Но, пошлю, пожалуй своего клона к Вам почитать, он безотказный:)
тихо уползаю под диван стесняться…
Я напишу Вам прозу,
Без клону и наркозу… 🙂
Только позже.
Спасибо.
Нет слов. Умница!
Дык обращейтесь! Вы хочите слов — их есть у нас! Я Вам могу готовые формы рецензий дать в пользование безвозмездно! Слов у него нет. Я вне себя просто! Хоцца же слов, дяденька! Другим так пишете черноземом из-под бульдозера.
Шучу, Алексей Палыч. Спасибо.
И как это некоторые умудряются со Словами на ты обходиться. И ведь жутко много слов в колонны (строки, абзацы, страницы) построено — и все идут вместе. Я просто уважаю таких людей. Мне вот, если больше 20 строк — уже нелегко. Да еще я их должен рифмами повязать всех в кучу, чтобы не расползались. А тут…
Лара, может Вы слово какое петушиное знаете. Почему они Вас слушаются?
Олдбой — неписатель
Ах, ну что за претензии! Как у Фридриха (?) к Моцарту: «Слишком много нот!»
Вы уже это читали раньше, видите там внизу ваша рецка? И не придирались 🙂 Ну или типа не воспевали:)
Женщину многословием попрекать не след!
Слово петушиное не скажу. Не знаю. Разве что под пыткой — скажу сразу. Тока не мучьте.
Ну или сыворотка правды там. Вы свой лимит годовой уже выбрали на шпионском складе?
Так я ж не о том, что слов много, а о том, что они Вас слушаются в любом количестве.
А сыворотка у нас без лимита. Нам ее по факсу сколько хошь пришлют. Потом только в воде растворить – и готово.
Дети! Не спорьте! Бывает! Всё бывает: и такой склад мужской натуры (про реальность ТАКОГО склада женской натуры, думаю, никому доказывать не требуется…), и любовь, бывает, проходит. А прошла — так хоть вешайся!.. И чем крепче, щедрей и верней тебя любят, тем чаще о верёвке думаешь…
Мамо! Да куда ж вас посадить, да чем жеж угостить????
А и пивом тоже!..
Как раз в Америке — нет! :о)))
Здравствуйте, Лара!
Восхищен! Чувства, со- и переживания выписаны замечательно.
Но возникли у меня вопросы.
Вот первый. А почему герой — литератор. То есть я понимаю: тонкая нервная организация, свободное время, душевед и т.п. Мне вот такие персонажи художниками видятся. Но это из той же серии. «Отморозки» с минимизированным интеллектом и эмбрионом души — другая крайность — естественно не подходят. Ну а между этими полюсами?.. Ну а если каждое утро надо встать в 6, да часок, да в общественном транспорте, да как штык на работу. А там цех, скажем, механический — вой станка, металл горячий, запах масла, грохот, крик, да мастер над душой с матом, да сдельщина под зарплату… А детальки малюсенькие, их много сделать надо, но получаются чистенькие, светленькие… А вечером не всяк к стакану тянется, кто и к книжке, пусть и не Шопенгауэра читает. (Это он, кажется, писал о превалировании животных инстинктов и эгоизма). А душа такая же больная — отравленная…
Не скорее ли разберутся между собой собственный здравый смысл и собственная же душевная боль при таком раскладе?..
Отсюда вопрос второй — о наркозе.
Упоминание о нем — единственное, что не понравилось мне в Вашем произведении. Вы создали такой характер героя, что наркоз ему не нужен. Точнее — не приемлем. «Ибо страдания даны нам свыше…» С этим плодом христианства стоило бы побороться. Но это за рамками нашего обсуждения. Вы выписали БОЛЬ. Так стоило ли вспоминать о наркозе?..
ЖИЗНЬ…
P.S. Не воспринимайте как критику. Просто мне нравится размышлять над Вашими текстами.
С уважением.
Игорь — для Вас, не вопрос, щас всё напишем в лучшем виде. Знач так: «Рабочий Белов ехал в метро, так и не отпив из банки с пивом. Думал о работе, о новых деталях, маленьких, блестящих из хорошего металла. Похожих на новенькие пятирублевики. Много таких пятирублевиков — это много пива. Вспомнил, что дома валяется недочитанный Тополь, приятель дал почитать. Потом вспомнил, что жена собиралась борща сварить. Сало есть, чеснок тоже. Так, приятно размышляя Белов добрел до квартиры, стараясь не замечать запаха кошачьей мочи в подъезде. Дома борщом не пахло, хотя кошками тоже. Усталый, злыми глазами нашарил на холодильнике записку жены: «На ужин сегодня рыба. Удочка в прихожей. Я ушла навсегда к слесарю Чернову». «зараза»,-подумал он вяло, «хоть бы борща сварила напоследок». Он порезал себе соленого сала, черного заветренного хлеба, уселся в кривенькое кресло, нащупал на полу книжку. Кинул в рот закуску, отпил пивы из банки, зашелестел страницами. Никто не мешал, не вякал языком, не посылал в магазин.
«А Чернова я прибью, гада», — подумал решительно Белов, отвлекаясь от криминального сюжета Тополя.
Вернее, проецируя себя в сюжет. «Я, че, один страдать должен? Я, че, им типа христианин, что ли? Я им устрою жизнь без наркоза!»
но этот конфликт разрешился мирно. Душевная боль отступила перед здравым смыслом, когда Зинка-жена-согласилась раз в неделю варить Белову борщ.
А все остальное этот мужественный чел умеет сам».
Вот, Игорь, всё как Вы заказывали 🙂
Тока не бейте!!!!
Для Игоря Томилина -на заказ.
(Маленькое предисловие: «Здравствуйте, Лара!
Восхищен! Чувства, со- и переживания выписаны замечательно.
Но возникли у меня вопросы.
Вот первый. А почему герой — литератор…..Ну а если каждое утро надо встать в 6, да часок, да в общественном транспорте, да как штык на работу. А там цех, скажем, механический — вой станка, металл горячий, запах масла, грохот, крик, да мастер над душой с матом…»)
Игорь — для Вас, не вопрос, щас всё напишем в лучшем виде. Знач так:
«Рабочий Белов ехал в метро, так и не отпив из банки с пивом. Думал о работе, о новых деталях, маленьких, блестящих из хорошего металла. Похожих на новенькие пятирублевики. Много таких пятирублевиков — это много пива. Вспомнил, что дома валяется недочитанный Тополь, приятель дал почитать. Потом вспомнил, что жена собиралась борща сварить. Сало есть, чеснок тоже. Так, приятно размышляя Белов добрел до квартиры, стараясь не замечать запаха кошачьей мочи в подъезде. Дома борщом не пахло, хотя кошками тоже. Усталый, злыми глазами нашарил на холодильнике записку жены: «На ужин сегодня рыба. Удочка в прихожей. Я ушла навсегда к слесарю Чернову». «зараза»,-подумал он вяло, «хоть бы борща сварила напоследок». Он порезал себе соленого сала, черного заветренного хлеба, уселся в кривенькое кресло, нащупал на полу книжку. Кинул в рот закуску, отпил пивы из банки, зашелестел страницами. Никто не мешал, не вякал языком, не посылал в магазин.
«А Чернова я прибью, гада», — подумал решительно Белов, отвлекаясь от криминального сюжета Тополя.
Вернее, проецируя себя в сюжет. «Я, че, один страдать должен? Я, че, им типа христианин, что ли? Я им устрою жизнь без наркоза!»
но этот конфликт разрешился мирно. Душевная боль отступила перед здравым смыслом, когда Зинка-жена-согласилась раз в неделю варить Белову борщ.
А все остальное этот мужественный чел умеет сам».
Вот, Игорь, всё как Вы заказывали 🙂
Тока не бейте!!!!
Это восторг, это экстаз!!!! Лара, а-а-а!!! :)))?:%;;№%:?*()____
Лара!
Прелесть! Преклоняюсь! И по Сахрановски — «в…, э…, а…»!!!!!!!
Ка-акой типаж!!!
Но…
…того накала страстей то и нет.
Или не может быть?..
С глубочайшим уважением.
P.S. О личном. Как-то литконсультант одного толстого журнала прислал мне обстоятельное письмо, объясняя почему мой рассказ о любви не может быть опубликован. Герой у Вас, дескать, мальчик впечатлительный, чистый (художник, кстати). Девочка — красавица писанная. Еще и умница. Это ни-ни. Вот если бы герой был молодым рабочим, учился бы на вечернем (пусть даже на художника, стерпим). А девушка — ну, пусть не дурнушка, но самая обыкновенная, простая, так сказать. И разглядели бы они друг друга! А вы, дескать, опишите. Видимо, как разглядывали…
Я уподобился?..
Да, Игорь. Прямо в образе и подобии Вы 🙂
Жаль! Прошу простить! Приму меры! Исправлюсь!!!
«Тока не бейте!!!!»
Я.
Э, да я неверно выразилась! Не Вы редактору уподобились, а приведенная ситуация подобна моему сюжетцу! Тонко различие, но оно есть! Я повеселилась, а не огорчилась вовсе!
А ведь Вы правы, Лара! Мне память эту историю подбросила, а разумом «не объял» — от чего, почему?..
Рад, что Вас таки развеселил.
С уважением.