Красотой детей и старух
определяется благородство расы.
Григорий Ландау.
Во дворе было тихо. Ветвистые старые тополя размеренно покачивались, повинуясь легкому касанию ветерка. Сквозь их неплотную крону пробивалось ласковое солнышко, обильно рассыпая по земле золотистое конфетти своих лучей. Крупные и не очень, лучи эти торопливо мельтешили по густо покрытому сочной травой островку детской радости – уютной игровой площадке.
Малыш сидел в песочнице и с увлечением пересыпал песок в пухлых ладошках. Буквально на днях добрые дяди из городских служб завезли во двор сего бесценного богатства в изобилии. Почти еще нетронутая куча, обрамленная старыми досками песочницы, гордо возвышалась прямо посреди двора, всем своим видом приглашая детей поиграть. Ах, сколько забавных и увлекательных игр можно придумать на такой распрекрасной куче!
Только вот утро было еще раннее. И потому сидел малыш на всем этом великолепии совершенно один.
В двух шагах от песочницы на узкой давно некрашеной лавочке примостилась круглолицая улыбчивая бабулька — его неизменное суетливое сопровождение. Она вязала, изредка, с нескрываемым удовольствием и нежностью поглядывая на своего внука. В такие моменты взгляд ее переполнялся любовью, а вязание в руках приостанавливалось, словно давая возможность вниманию полностью переключаться с неоконченного изделия в руках на своего пухлощекого любимца. Поздний ребенок единственной дочери! Да надеялась ли она дожить до такой радости? Ведь дочь была тоже поздним ребенком. Как же она его любит, как же гордится им! Какое же это счастье растить такого здоровенького и симпатичного мальчишку!
Разве могла она, переполненная умилением и восторгом, заметить грузную фигуру соседки, медленно приближающуюся к ней со стороны подъезда. Лишь когда тучное тело, облаченное в легкий ситец веселой летней расцветки, с сопением опустилось рядом на скамейку, бабулька вздрогнула и смущенно захихикала, подвигаясь и уступая тем самым подруге побольше места.
— Ой, а кто это у нас такой большоооой? – умиленно протянула сквозь одышку соседка, с радостью занимая освобожденное бабулькой пространство.
— Ой, Танечка, здравствуй! Не слышала, как ты подошла! Как же ты поживаешь? Уж не виделись сколько!
— А хорошо поживаю. Вот приехала с дачи продуктов купить. Помылась. Пойду в гастроном схожу. А вы что тут, как?
— Хорошо и мы. Растем потихонечку. Растем.
— Мишутка! — визгливо позвала соседка карапуза, — Мишуточка. Мишуточка, зайчик мой!
Малыш нехотя оторвал взгляд от своего важного занятия и серьезно посмотрел на соседку.
— А что мы там стро-о-оим, деточка? Что мы стро-о-оим
— Ницаво не стлоим… — Малыш озадаченно посмотрел на свои руки, тщетно пытаясь понять, по каким собственно признакам эта большая тетя, пестрящая множеством красных, оранжевых и желтых цветочков, могла вдруг решить, что он что-то строит.
— Ух ты, как мы заговорили то! Как заговорили! Ох, молодцы какие! И сколько это нам уже?
— Так уже два. Почти с половиною.
— А-а-а. Ну, тогда конечно пора, пора.
— А твои там как, Танюша?
— А мои хорошо, Манечка. Уже вот Верка третий класс окончила.
— Третий? – бабулька изумленно вскинула руки с вязанием, — ну надо же, как быстро время летит! А ведь недавно первый раз в первый класс! Помнишь, как наряжали-то?
— Да-а-а. А что ты думала? И Витюшеньке уже пятый год. Остался с дедом на даче. Все каких-то жучков там собирает. Вот полюбил жучков собирать в баночку!
— А на что ж они ему?
— Ну, так пойми этих детей! Вот надо ему – и все тут. Он их по разным баночкам сажает. И каждому имя дает. А мне показывает потом. Баба Таня это вот смотри – агриотес пилозус. А это – дитискус маргиналис. А вчера поймал бабочку сачком и бежит ко мне, кричит: смотри — апория кратеги! апория кратеги!
— Да как же ты запомнила такие слова-то?
— Так ведь каждый день слышу. Все уши мне прожужжал. Сам как тот жук.
— Ох, и выдумщик! – бабулька поправила тонкой рукой прядь непослушных седых волос, выбившуюся из-под ослепительно белого ситцевого платка.
— Да-а-а. Выдумщик. А любознательный какой! Читать его Галя научила, так он все Веркины учебники перечитал. За папину библиотеку взялся. Перековырял все, перепутал. И что он только в них там понимает, в тех книжках? Не знаю… Ох, Мишуня твой подрос! Все смотрю, аж не верится, прошлое лето ты его в колясочке возила. Все помню, дочка твоя или зять вынесут колясочку, а ты возишь.
Бабулька захихикала, поднимая с колен спицы и снова ловко накидывая на них мохнатую серую нитку.
— То позапрошлое лето было. Забыла ты. В прошлом году мы уже ходили.
— Ах! И то правда! Вот годы летят! Ох, летят! И дети как быстро растут!
— А чего б не расти? Кушаем хорошо, вот и растем. Это ж дочка купила ему позавчера кашу манную специальную. А на вкус она как шоколад. Мишуня любит. Вот кормила его утром, хорошо покушал. А потом всякие детские пюре в баночках зять ему часто носит, да еще всякое такое. Вкусненькое. Балуют маленького. Как же тут не побалуешь, хорошего такого?
— Да-а-а. Напридумали сейчас всякого — всякого! Ой, такого мы в свое время не едали.
— Так даже и не думали, что такое может быть.
Малыш торопливо поднялся и отряхнул песок с шортиков. И так деловито у него это получилось, что обе женщины на мгновение замолчали, обратив на него свое внимание. Мальчишка потопал пухлыми ножками и возмущенно надулся:
— Песёк в сяндаях, — он снова потопал, но снимать не стал, ручонки были заняты чем-то более важным, нежели снимание каких-то там сандалий.
Он посмотрел на бабулю и побежал к ней.
— Бубуй! Смат-и! – малыш с разбегу уткнулся в плотный темно-синий подол бабулиной юбки.
— Что там, Мишунечка?- бабушка наклонилась, отодвигая подальше от внука опасные острые спицы.
Мальчишка протянул к бабуле кулачок, крепко сжимая в нем нечто важное. Как только бабушка наклонилась еще ниже, он резко разжал пальчики.
— Камуски! – радости ребенка не было предела. На ладошке лежали два симпатичных камня. Один был розовато-белый и большой, размером с крупную алычу. Второй же — совсем малюсенький. Серый.
— Ка-а-амушки. Ой, какие камушки у нас красивые! – пискляво подхватила соседка, осторожно дотрагиваясь до золотистых кудряшек ребенка. Малыш поднял на нее полный восторга взгляд. На личике светилась улыбка. Бабуля нежно поцеловала розовую щечку и захихикала:
— Камушек нашел мой Мишуня.
— Бабуй, смат-и! – резким движением малыш перевернул вдруг ладошку, и оба камешка дружно шлепнулись в траву под ногами – Упали! Смат-и! – он торопливо подобрал камни и, подняв ручонку как можно выше, даже привстав для этого на носочки, снова бросил камни под ноги, — Я сьпомний! Бабуй, я сьпомний!!!
— Упа-а-али, — бабуля снова чмокнула мальчика в щечку, заботливо заправляя ему в шортики байковую клетчатую рубаху.
— Бабуй! – увлеченно затараторил малыш, уворачиваясь от жадных бабулиных поцелуев, — Я сьпомний как ськазать! Смат-и! Два тея язнай маси падают с динякавай исяты с динякавай коистю и дисигают павейхнасти земьи аднавьименна! Зьяцит, вбьизи павейхнасти земьи все сьябодна падаюсие тея, низимисима от их маси, пиябьетают динякавае ускаение. Сьпомний! Сьпомний, бабуй!
— Что это он? – удивленно уставилась на карапуза соседка.
— А кто ж их поймет-то этих малышей? Балбочет чево-то на своем тарабарском. Как научился говорить – так говорит, и говорит все время, а что говорит-то – не всегда пойму. Что, Мишенька, что? Что мой маленький вспомнил опять? – Бабуля перехватила проворную ладошку, уже почти полностью залезшую в широкий карман ее вязаной кофты, — что моя лапочка хочет?
— Ты бабуя цысы взяя? Взяя? Цысы. – снова затараторил внук — Мне нада цысы, патамуста хацу… я сцас пасцытаю пайду какое ета ускаение у падаюсцих камусков. И зьяцит у дьюгих тоза всех весцей.
— Камушки, да камушки красивые у нас.
— Бабуй, цысы!
— Цысы?
— Часы что ли хочет? – улыбалась во весь золотозубый рот соседка.
— А-а-а! Часики моя лапушка хочет! А где это бабулины чааасики? – бабушка услужливо извлекла из широкого кармана целое хитросплетение всякого разного полезного хлама в виде нескольких мятых носовых платков, некогда утерянных и поднятых пуговиц, набора булавок, совершенно запутанных, нужных и не очень кусочков ниток. И даже перемотанную синей изолентой старую шариковую ручку. Среди всего этого добрища показались на свет и старые электронные часы всего с одной половиной пластмассового ремешка. Внук сразу же перехватил добычу.
Потом повернулся и торопливо зашагал в сторону песочницы.
— Ладно, пойду, там гастроном уже открылся. И вообще, мне некогда, чего это я расселась? Через пол часа автобус на дачу, — соседка тяжело поднялась со скамейки, тщательно поправляя смявшееся от недолгого сидения цветастое платье, — Гуляйте тут. Большие растите. Пока, Манечка. Мишунюшка! Пока мой хороший! Помаши пока-пока тете? Помаши-и-и!
Малыш мельком взглянул на умиленно визжащую тетю, целеустремленно влезая тем временем на самую вершину песочной горы.
— Ох, деловые мы какие!
Соседка вперевалку побрела в сторону магазина.
Лишь на мгновение мальчишка глянул ей вслед с самой вершины кучи. Лишь на мгновение удивился, как смешно надувается на ветру ее пустая тряпичная сумка. Прикинул, как может сила натяжения ткани зависеть от скорости ветра.
А после плюхнулся в мягкий песок, чтобы начать новую, такую интересную игру со своими камнями.
12.05.2005г.
