Утерянный диалог
(нечаянная встреча регионального классика с автором)
— Привет, это я…
— Ну, здравствуй. Давно не виделись…. Чего пришел?
— Возьми у меня интервью…
— Тебе Моисея Бельфермана мало?
— Не ерничай, ты же знаешь, что народ хочет знать правду.
— Первый раз слышу, чтобы народ чего-либо хотел, обычно он безмолвствует.
— Но ведь кроме тебя, никто не может рассказать кто я такой…
— Сякой, ты…Блин! Вот, это верно! Это только я могу рассказать. Достал всех — ты, а расплачиваться за твои художества буду я.
— Почему достал? Я читаем, даже популярен, чего нельзя сказать о тебе.
— Твоя популярность очень сомнительного свойства. Все твои рассказы, — это в чистом виде пустопорожняя болтовня графомана, полностью лишенная какого-либо содержательного смысла. И всё это проистекает на фоне мании величия, с чего бы это ты взял, что ты знаменитый литератор? Ты самовлюбленный графоман и дурак….
— Стоп! Давай по-порядку. Я пишу на всем доступном языке, и пишу на производственную тему – о себе, о тебе, о нас — графоманах. Вот, ты, в отличие от меня человек образованный, объясни мне тогда, почему обо всех пишут: о сталеварах, сыщиках, даже проститутках и гоблинах, а о нас с тобой, графоманах ни кто?
— Это у тебя от необразованности проистекает, Такой-то-Сякой. Если б ты читал, хоть что-нибудь, кроме себя самого, то знал, что эту тему и Чехов и Зощенко, Джером у англичан и масса других писателей перепахали и добавить к сказанному уже нечего.
— Пока мы живы, всегда есть чего добавить. Или ты считаешь, что тема адюльтера исчерпала себя под колесами поезда, под который Анюта спросонья бросилась?! Глупости ты, Палыч, говоришь. Я очень многому научился с того момента, как мы стали жить раздельной творческой жизнью. А самовлюбленность она не одному мне свойственна, я просто и честно сказал о себе, то, что многие в себе таят. Прочтут, подумают, улыбнуться понимающе. А чего делать остается, если единственное место классика, пусть и регионального, уже Таким-то-Сяким занято. Не толкаться же с ним на портале… люди увидеть могут…, подумают невесть что.
Графоман в двадцать первом веке изменился с чеховских, да и с твоих времен. В классическом виде его, графомана, человека, одержимо пишущего для своего удовольствия, не осталось. Сейчас подавляющее большинство мало того, что на порталах живут, но и хотят, что бы их читали. И им не все равно, что об их творениях думают. Они рецензии пишут, собачатся, учатся, растут. Они уже не графоманы, а литераторы. Литератор пишет не для себя, а для других, он готов к диалогу, критике, он осознает, что если уж вылез со своей писаниной, то должен быть готов получить в морду от читателя.
Где ты у Чехова или Джерома встречал такую жертвенность?
— Ах! Какие мы белые и пушистые, костьми готовые лечь, лишь бы, душке читателю, угодить…
— Нет, мы разные, как во все времена у нас есть и белое и черное, чаще, правда, серое, но мы другие…. Вот для своих коллег я и пишу. Даже цитирую твоего друга, как поэта-песенника…
— Ты это брось, придурок! Мой друг, всего-навсего заслуженный человек, ученый. Он, как человек талантливый, одарен разносторонне. Ты бы смог дипломную работу в стихах написать, а он смог с соблюдением всех научных норм. Привет тебе, кстати, от него, втюхаешь потом куда-нибудь: «Мне трудно быть самим собой, хоть будь тогда, Такой-Сякой….»
— Ну, не знаю, что наука приобрела – не мне судить, а поэзия в его лице, уж точно, потеряла.
— Не твоего, регионального ума дело…
— Вот! Об это-то и речь! Меня, почему читают, потому что я понятен и бомжу и академику. А ты пытаешься ввернуть умные словечки, вызывающие чувство неполноценности и раздражения у одних и превосходства у других, кто пограмотней. Ты сам ссужаешь свою аудиторию, выбирая заумные темы и такие же слова.
— Не клевещи…
— Пусть ты даже пишешь проще – некуда, но, если ты не смог заинтриговать читателя, рассказать ему о том, что его самого и тебя волнует, то никто этого читать не будет. Да в моих рассказах много, как сейчас говорят, стёба, но моя задача не только загрузить читателя, но и дать ему отдохнуть, улыбнуться. Пусть он от души посмеется над провинциальным писакой, но потом он учтет мой опыт, не повторит моих ошибок. Сравнит мои мысли со своими. Это и ему и мне на пользу пойдет. А значит и человечеству, забочусь о котором я неустанно. А региональным классиком я себя потому и считаю, что я один такой-то-сякой…. в Мухосранске.
— О, Боже! Дай мне силы, забери Такого-то-Сякого, и верни головную боль!!! Какой у тебя может быть опыт????!!! Ты живешь, как Чебурашка, в компьютере!!! Это я, еще…
— Да, ты, волею судеб, получил всё и сразу. То к чему другие идут через тернии ты на халяву получил между двумя рюмками коньяка. И, вспомни, как тебе было херово (коньяк был явно несвежий), когда ты держал ЭТО в руках, как холодела спина, когда ты видел, что кое-кто читал этот журнал в метро. Как ты боялся, что человек, оторвавшись от текста, покажет на тебя пальцем и скажет: «Вот, тот урод, который эту хрень написал!» Забыл?
А мне не стыдно за то, что я пишу! И пишу не по твоей воле. А то, что я считаю нужным. Я прост, как правда и недалек, как коммунизм. А будь твоя воля, кем бы я был?
— Я, кстати, готовил тебе очень приличную карьеру. Я придумал тебя, с таким расчетом, чтобы ты оживил сюжет достаточно забавной книжки, стал депутатом, организовал партию «Без стыда и совести»… Но ни черта не получилось, — всё забавно, кое-где даже смешно, но ты там «не живой», не настоящий, Какой-то-ни-Такой.
— А теперь объясни мне, почему на портале ты зарегистрировался под моим именем – Такой-то-Сякой?
— Слушай, кто у кого интервью берет?
— А не один ли хрен? Не ври только…
— Наряду с другими причинами (не скрою, и твоя популярность, и неуправляемость в том числе), я взял твое имя еще и потому, что в большинстве рассказов и рецензий выступаю, как автор и как ты. Дабы люди серьезные и категоричные имели полное право писать: » Ты, Такой-то-Сякой, хрень и муть написал, мне не интересно тебя читать!». К сожалению, в своих мнениях мы бываем не только не правы и категоричны, но и переходим на личности. Как сейчас, например. А так, человек, особенно не задумываясь, обращается и к автору и к персонажу. Не объяснять же мне каждому, что я в отличие от тебя в «творческие запои» не впадаю?! Чтобы подобный рецензент в глазах людей умных, сам дураком и хамом не выглядел и на первый план выступало бы то, о чем он хочет сказать, а не как.
Что поделать, если образы дураков у меня получаются лучше (наверное, по интеллектуальному уровню они мне ближе). Да и сам я, грешный, рецензии пишу, и очень часто не самые лицеприятные и не прав в них бываю, как и многие наши коллеги. А подпись всё та же. И тайная мысль преследует, если человек умный – на дурака не обидится, если я не прав или невольно чем-то задел или, не дай Бог, обидел.
— М-да, откуда этот менторский тон? Лично я себя дураком не считаю, и читатели тоже. Мне советуют, ругают, но обрати внимание, и я считаю это самым главным – мой читатель сопереживает мне!!! И тебе это тоже не всё равно. Поэтому я буду оставаться Таким-то-Сяким. И буду писать о вещах простых и понятных, и мне плевать, что кто-то уже сделал это лучше меня несколько веков тому назад. Сегодня люди не только гриппом болеют и лечатся от него, но и любят и дружат чуть-чуть по-другому, чем во времена Гомера. Хотя я совсем не против, чтобы в этом им по-прежнему помогали БОГИ! И у них, читателей, всегда будет выбор, а это дорогого стоит. Слушай, ты не помнишь, зачем я к тебе зашел?
Ах-да! Иди ты к чертовой бабушке, дорогой Автор! Не буду я депутатом… и партия мне не нужна с таким названием, потому, как и стыд, и совесть у меня есть….
