СТАРЫЙ ДРУГ
(НОВЕЛЛА)
Альфреда Шульца хоронили с почестями. На городском кладбище Альтенберга собралась внушительная толпа людей в штатском и в военной форме. Был приглашен духовой оркестр и взвод карабинеров. Пришли журналисты с фотоаппаратами и даже господин Клинсман! Шульца любили и уважали, а его смерть стала для всех настоящим потрясением. День выдался пасмурным. Холодный мелкий дождь и грязь под ногами усиливали настроение всеобщей скорби. И, хотя не все пришедшие были близкими покойного – пришло и немало зевак, все здесь, перед его открытой могилой, вдруг почувствовали себя глубоко несчастными, покинутыми, подавленными. Женщины сморкались в платочки, мужчины насупились.
Герхарду Шмидту тоже было не по себе. Он стоял в первых рядах, потому что с давних пор знал Шульца, работал с ним вместе. На закрытый цинковый гроб, в котором лежало изуродованное тело шефа, старался не смотреть, впрочем, глаза и так почти ничего не видели из-за слез. Он стоял рядом с женой Хельгой, которую обнимал одной рукой, другую руку он прятал в карман черного кожаного пальто. Тут же стояли и непривычно хмурые Макс Мюллер и Эрих Кольман, Майер и Штольц со своею женой. Все они могли оказаться в тот роковой день на месте Шульца, но смогли бы они совершить то же, что совершил их храбрый начальник? Многие сейчас думали об этом.
— Он был моим другом, — проникновенно начал говорить Карл Брон. По случаю похорон Шульца он специально приехал из Мюнхена. – Он был моим другом, — повторил он громче. – Это было давно. Мы познакомились на войне, в окопах под Верденом. Я сразу полюбил этого человека. Он уже тогда выделялся среди всех нас исключельной храбростью и честностью. С тех пор мы больше 20 лет шли бок о бок, плечом к плечу, всегда поддерживали друг друга, вместе начинали одно общее дело, одновременно учились и работали… Лишь в последние годы наши дорожки немного разошлись, но он все равно оставался моим другом. И вот, этого замечательного, порядочного, умного человека больше нет с нами! Он ушел. Отдал свою драгоценную жизнь за жизнь других… Друзья мои! Товарищи! Для меня и для всех нас это великая невосполнимая потеря. Альфреду было всего пятьдесят пять лет. Он мог еще столько сделать для всех нас, для нашей великой страны. Теперь мы должны сделать сделать за него то, что не успел он. Каждый из нас должен отныне жить и работать не только за себя, но и за нашего дорогого Альфреда! Мы обязаны стать лучше, сильнее, мы должны, наконец, сплотиться и победить! И еще мы должны через всю жизнь пронести в своих сердцах память об этом человеке. Прощай, друг! Прощай….. – слезы потекли из глаз Брона и всех, кто окружал могилу.
Герхард глубоко вздохнул, обнял рыдающую Хельгу:
— Он был нам, как отец, я всем ему обязан…
— Да, — прошептала Хельга, — я знаю, он так любил тебя.
— Он всех нас любил, — ответил Герхард, — это был святой человек….
— Бедный, — произнес Макс и всхлипнул, — я так и не успел вернуть ему триста марок…
— А его бывшая даже не появилась, мерзавка, — сказала жена Шульца.
— Тише ты! – шикнул на нее муж
Из рядов выступил господин Клинсман. Журналисты защелкали фотоаппаратами, засверкали вспышки.
— Друзья мои! Так получилось, что я последний, кто видел Альфреда Шульца… Он спас мне жизнь… Террорист бросил в нас бомбу, а он накрыл ее своим телом… Он всегда готов был пожертвовать собой ради друга, ради Отечества, ради дела, которому посвятил всю свою короткую жизнь. Это был настоящий немец! В тот роковой день, за минуту до взрыва, он сказал мне: «Я мечтаю увидеть, как германский орел гордо парит над всем миром». Увы! Ему не довелось увидеть этого, но я верю, товарищи, мечта его станет явью. Она сбудется, и очень скоро. С небес увидешь ты нашего парящего орла! Вечная тебе память, друг и спаспаситель мой! Вечная слава герою!
Господин Клинсман отошел. Взвод выстроился в три ряда и по команде трижды отсалютовал погибшему. Стали опускать гроб. Оркестр заиграл гимн Германии. Плач и вздохи усилились. Все желающие бросили по горсти земли в могилу, после чего похоронная команда быстро засыпала ее. На образовавшийся холмик люди укладывали букеты цветов и венки с надписями. Герхард с товарищами тоже возложили венок. На ленте было написано: «Дорогому другу и учителю подполковнику Альфреду Шульцу от благодарных учеников и сослуживцев. Вечная память. Альтенберское отделение гестапо»…
*
У дороги на выходе из кладбища компания остановилась.
— Ну что ж, помянем доброе имя нашего шефа, — предложил Кольман, доставая из плаща большую плоскую флягу. – Это армянский коньяк. Шульц любил его. Надеюсь, никто не откажется?
— Да, — сказал Майер, — в такую погодку нам это не повредит.
— Пожалуй, — добавил Макс.
Герхард и Шульц кивнули.
— Я тоже с удовольствием выпью, так холодно, — сказала Хельга, очаровательно улыбаясь.
— Эх, что бы вы без меня делали? – ухмыльнулся Кольман, раздавая друзьям стаканы. – Держите, сейчас налью.
— За шефа! – провозгласил Герхард.
— За шефа, — поддержали все и, не чокаясь, залпом выпили.
Наступила пауза.
— Гм! Интересно, кого нам пришлют в начальники… – задумчиво произнес Кольман.
— Да-а, — протянул Штольц, и все снова замолчали.
На обочине еще стояло несколько автомобилей. Из одного из них выскочил водитель. Ловко перепрыгивая через лужи, он подбежал к Герхарду Шмидту и встал перед ним навытяжку.
— В чем дело? – спросил Шмидт.
— Прошу прощения, господин майор, господин генерал просит вас пожаловать в его машину.
— Хорошо, иду, — Герхард повернулся к друзьям, развел руками, — Генерал…
— Удачи тебе! – желали друзья. Кольман принял из рук Герхарда стакан, Хельга поцеловала мужа в щеку и крепко пожала его руку.
Шмидт последовал за водителем. Открывая заднюю дверцу, он увидел внутри господина Клинсмана. Генерал Брон сидел впереди, возле водителя, но в полоборота, так, что мог видеть сидящих сзади.
— Входите, майор, садитесь, — предложил Брон Герхарду, и тот сел рядом с Клинсманом, — здесь уютнее, чем на улице, не так ли?
— Так точно, господин генерал! – ответил Шмидт.
— Ну-ну-ну, здесь можно и без чинов, тем более на нас нет мундиров. Я давно хотел с вами познакомиться, майор. Вы же знаете, мы с Шульцем были большими друзьями. Альфред много рассказывал мне о вас, хвалил. А Шульц был скуп на похвалу. Он говорил, что вы самый способный в его команде. И вообще он относился к вам с особой симпатией.
— Господин подполковник был мне вместо отца.
— Да, я слышал, ваш отец погиб на восточном фронте, в 16-ом.
— Вы прекрасно осведомлены, господин генерал.
— Альфред говорил мне о вас, как о возможном приемнике…
Герхард сглотнул слюну.
-Я недавно изучал ваше досье… Чистокровный ариец, член национал-социалистической партии с 29-ого года, имеете большой опыт работы в контрразведке, часто заменяли Шульца, в коллективе вас уважают. Нам нужны такие кадры…— генерал выдержал паузу, перекинулся взглядом с господином Клинсманом. Тот кивнул.
-Вам здесь все знакомо, а нам срочно нужен человек вместо покойного. Можно конечно прислать кого-нибудь, но я , лично, хотел бы видеть на месте Шульца именно вас. И мы тут с господином Клинсманом посовещались перед тем и решили, что вы достойны стать начальником отделения. Так что вы на это скажите, Шмидт?
-Для меня это большая честь, — произнес майор, — Служить Германии и фюреру я готов везде и в любом качестве, хотя…
-Хотя что?—спросил генерал.
-… заменить Альфреда Шульца будет очень нелегко. Это был настоящий профессионал. А я всего лишь скромный ученик его…
Гсподин Клинсман засмеялся, генерал тоже.
-Я нахожу, вы действительно скромный человек. И все таки, мы полагаем, что вы достойны заменить учителя. И если вы согласны… Так что?
-Господин генерал, я согласен.
-Ну вот и отлично. В таком случае, езжайте в свое отделение, занимайте кабинет шефа. Теперь он ваш. Начинайте распоряжаться. Чем скорее войдете в должность, тем лучше. Время дорого. Приказ о вашем назначении и повышении звания придут чуть позже, но вас это может не смущать.
-Слушаюсь!
-У вас есть какие то вопросы?
— Да, кто будет моим заместителем?
-Вы хотите кого то из своей команды?
— Нет, как раз наоборот. Было бы лучше, если б вы прислали к нам нового человека. Это помогло бы укрепить дисциплину. Мы слишком долго были все наравных. Думаю, мне будет непросто сразу внушить им, что отныне я их начальник.
-Да, в этом что то есть. Хорошо, вы получите себе нового помощника. Рад что не ошибся в вас . Есть еще какие то пожелания?
-Пожеланий больше нет. Вопросов тоже.
-Отлично! А я желаю вам удачи на новом посту. Именно удачи, потому что все остальное у вас уже есть. Работайте!
-Слушаюсь!
-У вас красивая жена, майор, —произнес наконец господин Клинсман,— почему у вас до сих пор нет детей?
-Мы обязательно скоро заведем ребенка.
-Сделайте одолжение, господин Шмидт. Германии нужны сильные, красивые, арийские дети. Ваша жена обязана родить ребенка. Это ваш долг!Ступайте! Желаю удачи вам в работе и в семейной жизни.
-Благодарю.
-Идите.
Герхард вышел из машины. Та тронулась с места и вскоре исчезла. Он вздохнул холодным сырым воздухом. Подошли сослуживцы, жена. Герхард улыбнулся им.
-С сегодняшнего дня я –начальник отделения.
Поздравления посыпались от товарищей, но он остановил их жестом.
-Дело Альфреда Шульца не должно умереть вместе с его плотью!- сказал он.- Сейчас мы вернемся на работу и займемся нашими подпольщиками. Время не ждет. Пора заканчивать с этими коммунистами. Это наш общий долг перед шефом. Макс , ты можешь возвращатся домой. Отсыпайся. У тебя ночное дежурство. Остальным два часа на обед и переодевание. Через два часа все на своих местах.
-Скажи, а кто будет твоим замом?- спросил Макс.
-Не знаю. Генерал Брон сказал, что сообщит об этом позже. Все, господа офицеры, жду вас после обеда. Идем, Хельга, я провожу тебя домой.
Герхард взял свою жену под руку и оставил компанию.
*
Шли быстро. Дождь почти прекратился, но было холодно. Шмидты жили недолеко от кладбища, поэтому не стали брать такси. Герхард молчал. Ему хотелось философствовать. Он думал, что наверное, смерть Шульца в общемировом маштабе ничего не значит. Ведь все во Вселенной существует по трем универсальным законам: рождение, размножение, умирание. Шульц выполнил свою миссию. Он умер, потому что когда то родился. Вот и все. И разве плохо умер? Сколько юношей во всем мире мечтают о таком конце…
-Ты не рад своему повышению?- прервала его мысли Хельга, поправляя беретик на своей белокурой головке.
-Почему же? Рад.
-Ты все время молчишь.
-Мы только что с похорон… И еще я не ожидал такого подарка.
-Я всегда знала, что ты у меня—умница. Господи, ну и погодка сегодня! Прическа испорчена… Надо было брать зонт.
-Выпей дома глинтвейн, а то простудишься.
-Хорошо, милый. А ты не зайдешь со мной?
-Нет, я хочу сегодня освободиться пораньше, а у меня там еще полно дел.
-А когда вернешься?
-Часов в семь.
-Хорошо. Я приготовлю тебе стейки и жареную картошку.
— Отлично. А я по дороге куплю еще пару бутылочек вина…
Какой то прохожий остановился перед ними и широко улыбнулся.
— В чем дело, любезный?- холодно спросил Герхард, тоже остановившись.
— Черт меня возьми, если я ошибся! Герхард?
-Да…—Шмидт внимательней всмотрелся в лицо мужчины: светловолосый, бровастый, худое бритое лицо, близорукие серые глаза—все это было знакомо.
-Шмидт, ты что? Это же я!
-Руди?! Глюк! Ну конечно, у кого еще такие кривые зубы! Сколько лет!
Друзья крепко обнялись. У Герхарда чуть не слетела шляпа с головы. Хельга успела подхватить ее в последний момент. Герхард отступил на шаг.
— Да-а, здорово ты изменился , дружище! Полысел!-воскликнул он.
— Ну, это еще не лысина. Тебя кстати, тоже не просто узнать! Солидно выглядишь!
-Спасибо! Ты тоже еще держишься. Познакомся, это моя жена—Хельга. А это Руди Глюк. Мы вместе учились в университете и три года жили в одной комнате.
-Очень приятно,- сказала Хельга, протягивая руку. Руди пожал ее.
-Мне тоже очень приятно. А я вас немного помню, фрау Шмидт. Я когда то заходил вместе с Герхардом к вам в гости. Вы тогда еще жили в Мюнхене, как и мы. Помню, я тогда здорово перепил…
-И заснул в туалете!- подхватил Герхард. Все засмеялись.
— Как мне было стыдно потом… Я же из-за этого и уехал из Мюнхена…
— Ну рассказывай, как поживаешь? Какими судьбами в Альтенберге? Глюк, я совершенно не ожидал увидеть тебя здесь!
— Ну что ж, Альтенберг – тоже город! – засмеялся Руди, — я, собственно, тоже женился.
— Женился?! Ничего себе! Ну рассказывай, рассказывай!
— Ну что? Жена здесь нашла себе работу по специальности, ей понравилось. Ну и я решил: какая мне разница, где жить. Ты же знаешь, я — художник, конъюктура рынка меня не интересует. А место здесь живописное. Люди хорошие. Вот и переселился.
— Поня-ятно, — протянул Герхард, — Как же мы до сих пор не встречались?
— Да я сам удивляюсь. Впрочем, мы с Марией в последние годы редко выходим на люди. Поначалу гуляли много, а теперь, какой там! Работать надо. Детей воспитывать…
— Детей?! У тебя есть дети?
— Конечно! Девочка и мальчик. Я, Шмидт, уже десять лет женат вообще то…
— Десять лет! Надо же, во всем меня обогнал!
— Руди, а вы сейчас пишете картины? – спросила Хельга.
— Да, на какое то время забросил, но теперь снова взялся, и успешно. Продаю понемногу. Вам нужны картины?
— Если это живопись, с удовольствием посмотрела бы.
— Это живопись.
— Послушай, Глюк, я вообще-то спешу. Что вы делаете сегодня вечером?
— Да в общем ничего.
— Тогда, может, прийдете к нам в гости, часам к восьми. Мы живем вон там, в конце улицы, в доме № 2.
— У тебя свой дом? Здорово! Конечно, я скажу жене. Мы непременно придем.
— Отлично! Тогда мы вас будем ждать.
Друзья тепло попрощались. Руди пошел своей дорогой.
— Странно, что я с ним до сих пор не встречался, — задумчиво произнес Герхард, уже подходя к дому.
— А он правда художник? – спросила Хельга.
— Всегда что-то рисовал. Хорошо, что он не спросил, чем я занимаюсь. Не говори. Не хочу его расстраивать. Друг все таки. Для него я – коммерсант, который сейчас на мели. Запомнила?
— Да, милый, запомнила.
Супруги поцеловались и разошлись в разные стороны.
*
Шмидт осваивал новый кабинет. В столе и сейфе осталось много бумаг. Шульц был прилежен во всем , что касалось документов. Все папки с делами были тщательно рассортированы. Порядок был безупречный, как и бывший хозяин кабинета.
Герхард начал с того, что вкратце изучил содержимое бумаг. Потом перенес свои вещи, разложил их. На стене оставил шульцевский портрет фюррера. На столе поставил в рамочках фотографии жены и погибшего шефа. Перерыв, который он дал своим подчиненным, истек. После короткого собрания, посвященного Шульцу, все разошлись по кабинетам, и в отделении началась будничная работа.
Герхард поручил Штольцу разбор текущих дел. Майер и Кольман продолжили вчерашний допрос подпольщика Йозефа Фиша. Сам Шмидт взялся тем временем изучать досье некой Беллы Брандауэр. Она так же проходила по делу о подпольной организации спартакавцев в Альтенберге, но причастность ее доказана еще не была. Предварительный штольцовский допрос ни к чему не привел. Девушка спокойно отрицала свою связь с ними. Герхард долго изучал ее фотокарточку. Белла сильно напоминала ему жену: такая же крупная, стройная, очаровательная и совсем другая. Большие темные глаза, каштановые волосы. В Белле все было чуточку лучше, чем у Хельги. Но, главное, она была для него тайной. Это волновало и отвлекало майора от дел. Главное, сейчас было доказать ее причастность к подполной организации. Это ведь они покушались на самого Клинсмана, это из-за них погиб шеф.
Вспомнились слова из «Уленшпигеля»: «Пепел Клааса стучит мне в грудь…», или в сердце… Как правильно – Герхард уже забыл. Главное смысл: сначала месть, остальное потом.
— Дежурный! Приведите ко мне подследственную Брандауэр, — произнес Герхард, нажав на кнопку в столе.
— Слушаюсь, господин майон, — ответил голос дежурного.
Из соседнего кабинета стали раздаваться душераздирающие крики. Они мешали сосредоточиться. И Герхард вышел посмотреть, что проиходит. В соседнем кабинете работали Майер с Кольманом. Работали по обычной схеме: Майер невозмутимо сидел за столом, не поднимая головы, вел собственно допрос, Кольман расхаживал по комнате с огромной резиновой дубинкой, Фиш стоял голый, лицом к стене, с руками на затылке. На его теле было уже более двух десятков вытянутных кровоподтеков. От малейшего двидения Кольмана он вздрагивал. Лицо было залито слезами. Фиш шепелявил. Еще вчера Кольман выбил ему три передних зуба.
— О, Харди пришел! – воскликнул Кольман.
— Господин оберлейтенант, – резко произнес Шмидт, – Я убедительно требую от вас во время исполнения служебных обязанностей, не забывать, что я — ваш начальник, и выше по званию!
— Из-извините, господин майор… я думал… – начал Кольман.
— А во-вторых, — не дал ему договрить Герхард, — Что это вы устроили в кабинете пыточную камеру? Вы в своем уме? А вы куда смотрите, капитан, — обратился он к Майеру
— Извините, господин майор, — пробурчал Майер, вставая со стула.
— Вот из-за таких садистов, как вы, население боиться нас, не доверяет нам, не хочет с нами сотрудничать, и оказывает, между прочим, помощь врагам Германии. Вспомните, разве этому вас учили в спецшколе? Кто это? – обернулся он к подследственному. – Почему голый? Боже, что вы с ним сделали?!
Фиш, дрожа всем телом, повернулся к Герхарду и бухнулся на колени.
— Господин начальник, господин начальник, спасите меня от него! Он отобъет мне все внутренности. Я болен. Я не выдержу. Господин начальник, — Фиш ухватился за голенище и поцеловал носок сапога Шмидта.
— Ну-ну-ну, — произнес майор, но не отстранился.
Как часто видел он в такой роли Шульца. Старик был настоящий импровизатор. Однажды он даже набросился с кулаками на Кольмана. Многие заключенные потом с благодарностью отзывались о подполковнике. Шульц никогда не бил допрашиваемых. Для этого в гестапо были другие.
— Ну, голубчик, рассказывай, что случилось? Почему он тебя обижает?
— Господин нчальник, я сознаюсь: я знал Мартина Гросса и Фрица Бухмана. Мы часто выпивали вместе пиво, но я не знал, что они коммунисты, я не знал. Я не знал!
Фиш снова залился слезами. Герхард вырвал у него свою ногу и отошел к стулу. Сел.
— Аааа. Это ж мы вас с Бухманом взяли вчера?
— Да, господин начальник. Но я тут ни при чем, это случайно… Я там случайно оказался…. Он позвал… Я не знал….
— Агааа, вспомнил … А Мартин Гросс – это который бомбу метнул…
— Даааа…., но я….
— Вот оно что…. Да-да-да…, позволь-ка, голубчик, но ведь ты вчера говорил, что Бухмана с Гроссом вообще не знаешь?
— Простите, господин начальник, испугался я тогда…
— А сейчас уже не боишься?
— Боюсь…. Он же меня искалечит… Как же я работать потом буду?
— И что? Стало быть, по-твоему, Гросс и Бухман у тебя только пиво пили?
— Да.
— А почему именно у тебя?
— Я не знаю. Я никому никакого вреда не делал. Господин начальник, я к политике никогда интереса не проявлял… Я люблю нашего фюррера…
Дежурный заглянул в кабинет.
— Господин майор, подследственная Брандауэр доставлена.
— Хорошо, иду. Капитан, выйдите на минутку.
Герхард с Майером вышли в коридор. В углу, рядом с дежурным офицером стояла Белла Брандауэр. Герхард коротко взглянул на нее. После бессонной ночи в камере она уже не выглядела так уверенно как в первый раз, но все равно оставалась необычайно красивой.
— Послушай, так нельзя, — обратился он к Майеру. Все здание слышит, как вы истязаете этого старика. Ведь есть специальное изолированное помещение.
— Герхард, я понимаю, но там его сообщник.
— Кто, Бухман?
— Да, мы думали пощекотать этого Фиша, а потом отвести на очную ставку. Бухман – крепкий орешек.
— Ладно, работайте, только потише, у меня голова уже болит от этих воплей.
— Хорошо. Я отправлю Кольмана к Штольцу.
— Да, так будет лучше. Думаю, еще пара пинков, и этот дедок сдатся. Попробуй теперь с ним помягче.
— Мне тоже кажется, что он созрел, — кивнул Майер и зашел в свой кабинет.
Герхард подошел к Белле, открыл дверь и впустил ее к себе. Затем зашел сам и запер дверь. Сесть девушке предлагать не стал, обшел ее кругом, сам сел за стол. Белла тоже попыталась сесть напротив, но Герхард резко остановил ее.
— Встать! – Грубо скомандовал он. – До тех пор, пока я не получу четкий правдивый ответ: что общего у вас с этими людьми, вы не сядете. – Герхард показал ей фотографии трех мужчин.
— Они мне не знакомы.
— Лжете! Их взяли на вашей квартире.
— Простите, кто вы по званию? – спросила Белла.
— Майор.
— Так вот, господин майор. Эти трое мне не знакомы. В моей квартире их не было. Да, я действительно слышала, как полицейские схватили кого-то, но не у меня дома, а во дворе, возле дома. А это, согласитесь, совершенно разные вещи.
— Полицейские, фрау Брандауэр, действительно схватили их во дворе, а не у вас дома, но вы же не будете отрицать, что они выпрыгнули во двор из вашего окна?
— Почему же? Буду. Я не впускаю к себе в дом незнакомых мужчин.
— Следовательно, с этими господами вы были знакомы прежде.
— Из чего это следует?
— Из того, что они выпрыгнули из вашего окна.
— Это всего лишь домыслы.
— Да нет, — сказал Герхард вставая, — К сожалению, это факт. Ваша соседка видела, да и от этих ребят мы скоро узнаем истину.
— Обычный наговор. Моя соседка ничего не могла видеть. Между нашими домами высокий забор. А эти ребята, как вы изволили выразиться, под пыткой и не про то сказать могут.
— Мы здесь никого не пытаем, мы допрашиваем.
— Да, я слышала, как вы допрашиваете.
— Слышать, дорогая фрау Брандауэр, недостаточно, надо видеть и доказать. А вы ничего не докажите. Подумайте лучше о себе: положение у вас незавидное, ваш муж в розыске, а тут еще какие-то террористы.
Герхард прошелся по комнате из угла в угол, закурил папиросу, выглянул в окно.
— Ладно, садитесь, — произнес он.
Белла села.
— Ведь вы умная женщина, должны понимать, что ваше упорство ни к чему хорошему не приведет. Мы не церемонимся с коммунистами и их пособниками…
— Я не пособница коммунистов, мой муж – дворянин.
— Да бросьте вы… «дворянин». — Герхард присел на край своего стола рядом с Беллой. — Кто сейчас вспоминает об этом? Знаю я вашего мужа? Я вот тоже барон, а что толку? Кайзера нету! Ах, милая моя, это трагедия… Это, конечно, трагедия, что мы, наше поколение, выросло в такой дисгармонии… Война, революция, позорный мир, разорение… все это, безусловно, наложило отпечаток на всех нас. И вот результат: вместо того, чтобы вместе, сообща строить нашу общую родину, бороться против наших общих внешний врагов, мы исстребляем друг друга, тратим драгоценное время и энергию на бессмысленную внутреннию борьбу. И ведь исход этой борьбы уже ясен – спартаковцы проиграли нам везде, во всех городах. Тельман уничтожен…
— Ну и что? Зачем вы мне это говорите? Не понимаю. – Сказала Белла.
-Затем, чтобы вы поняли, что совершаете ошибку. Вы же чистокровная немка. Красавица! Да плюньте вы на этих упрямцев, что вам они? Все равно, так или иначе, мы выбъем признание и повесим, как государственных приступников. Они обречены, понимаете? Обречены! А вы? Вы молоды, красивы, неужели вам хочется терпеть боль, унижение?…
— Вы угрожаете мне пыткой? – подняла свои прекрасные глаза Белла. Она немного нервничала. Грудь выдавала ее. Герхард с удовольсвием около минуты молча наблюдал за тем, как она дышит.
— Я просто хочу уберечь вас от лишних неприятностей. Знаете, наш шеф погиб от рук этих мерзавцев, а мы очень любили шефа, теперь мы все решительно настроены раскрыть это преступление и покончить с коммунистами в нашем городе. Ради этого ни перед чем не остановимся. Поверьте. Зачем вам ввязываться в эту безнадежную схватку? Будьте благоразумны, сознайтесь во всем, и мы отпустим вас, обещаю. Только сознайтесь во всем, без утайки, а не частично. Частичное признание мне не нужно.
Белла опустила свое красивое лицо и глубоко задумалась. Герхард затушил окурок, вернулся на свое место. Протянул к Белле листы бумаги и ручку в чернильнице.
— Пишите. Пишите все, что знаете. Торопить я вас не буду, подумайте хорошенько, а я пока поработаю… Знаете, Белла, в жизни каждого человека иногда наступает такой вот критический момент, когда нужно просто определиться, с кем ты. Понимаете? Не предать, а просто определиться. Ведь мы все – немцы, мы все в конечном счете заинтересованы, чтобы наша держава возвысилась над миром, чтобы нас зауважали, боялись нашей могучей армии и флота. Просто мы идем к этой цели разными путями. Коммунисты могли бы стать нашими друзьями, если бы не были так ортодоксальны в своих убеждениях. Мы вынуждены их уничтожать, чтобы они не уничтожили нас. Ведь вот – социал-демократы пошли за нами и не жалеют об этом.
— Я далека от политики, господин майор.
— Даа, так все говорят, когда попадают сюда…, впрочем, вам я почему-то верю. Знаете, я тщательно изучал ваше досье, и вот сейчас, в процессе общения, все больше и больше убеждаюсь в вашей невиновности. Мне кажется, все было так: после неудачногопокушения на господина Клинсмана, эти люди, — Герхард показал на три фотографии, — Фриц Бухман, Мартин Гросс и Йозеф Фиш, попытались укрыться в вашем квартале. Гросс был тяжело ранен, патроны у них кончились, прорываться из окруженного квартала было бессмысленно, и тут они увидели открытыте ворота, ворвались туда, уговорили вас впустить к себе, и вы, из христианского состарадания, не зная, какое злодеяние совершили эти бандиты, впустили их. Ведь так?… Так., — сам себе ответил Герхард, — ну а потом пришла полиция, они попытались вырваться в последний момент, но… Ну ведь так?
— Господин майор, — произнесла Белла, — Я не знаю этих людей, они не врывались в мой дом, я требую, чтобы ко мне немедленно был допущен адвакат!
Герхард откинулся на спинку кресла и зловеще расхохотался.
— Адвокат?!- воскликнул он.- Требуешь?! Тупая! Дура безмозглая! Ты что , не поняла до сих пор куда попала? Так я тебе объясню. Я тебе объясню…
С этими словами Герхард резко вскочил с места, обошел стол и , без предупреждения ударил ее кулаком в голову. Девушка слетела со стула, даже не успев вскрикнуть. Герхард был в ярости. Подскочив к ней, он стал изо всех сил пинать ее ногами. Белла то взвизгивала, то выла, то съеживалась, когда удар приходился в живот, то , наоборот, разгиналась, когда они сыпались на спину и ягодицы.
-Хва-а-тит, прохрипела она наконец.
-Что ты сказала, сучка?- переспросил Шмидт.
-Хватит
-Хватит? Хорошо. Очень хорошо… Встать!
Белла со стоном поднялась на ноги. Красивое лицо быыло искажено болью и страхом. Залито слезами. На виске опухала огромная гематома. Герхард сглотнул слюну, чувствуя, как приходит животное возбуждение. Надо было заставить ее сейчас, сломленную, давать показания, но он уже не мог остановиться. Он хотел обладать этим прекрасным избитым телом.
-Раздевайся, тварь!- прорычал он и Белла не посмела его ослушаться…
*
От волнения, Руди не находил себе места. Прогуливался по своей убогой квартире, спотыкаясь, то о недописаные картины, то об игрушки детей, изучал в зеркале свою залысину на макушке, следил как докрашивается жена, выдавливал прыщ у себя на подбородке.
— Мария, поторопись, уже восьмой час, а ты еще не одета.
— Сейчас-сейчас, котенок, я уже… Скажи, а твой друг, он вообще кто?
— Не знаю. Говорю же, сто лет не виделись. Учился на адвоката, фотографиями занимался…
Руди прошел на кухню, включил радио. Оттуда кричал голос фюррера: «… Таким образом, вчера ночью, нашими доблестными войсками были взяты под контроль все города Австрии. Со строны населения сопротивление оказано не было!…»
Руди не стал слушать дальше, выключил. Вернулся в спальню. Мария, согнувшись, что-то доставала из-под кровати. Зрелище было соблазнительное, и он, вплотную подойдя к ней сзади, схватился за ее бедра.
— Ну да, ничего другого я от тебя и не ожидала, — флегматично ответила она.
Руди захохотал.
— Ладно-ладно, одевайся… Эх, какой вечерок пропадает – детей нет…
— Сам же предложил пойти в гости.
— Даа…
Через пару минут жена была готова и они отправились к Шмидтам.
*
Герхард вернулся домой уставший, опустошенный, но довольный собой и жизнью. Ему было хорошо. Он чувствовал себя сильной самодостаточной личностью. Вот только очень хотелось побыть в одиночестве, поразмышлять, помечтать, а вместо этого приходилось отвечать на вопросы Хельги, ждать гостей. Впрочем, посидеть за стаканчиком винца со старрым приятелем было интересно. А тут еще и жена… Слегка перекусив, Герхард вышел во двор выкурить сигару, проведать собак. Дом охраняли два огромных дога.
— Ну, мои хорошие, — Герхард подошел к вальеру, за которым они бегали. Собаки, при виде хозяина, весело повиливая хвостами заскулили, просовывая сквозь решетки свои прямоугольные морды.
— Что мы сегодня будем кушать? – заговорил Шмидт, одной рукой поглаживая питомцев. – Ах, вы мои хорошие…
Собаки вдруг насторожились. Одна из них даже зарычала. Герхард взглянул на часы. Стрелки показывали без двух минут восемь. Он уже знал, чтот ам Руди с женой, и усмехнулся их пунктуальности. Подошел, открыл им, и громко, по дворецки приосанившись, произнес:
— Добро пожаловать в Баскервильхолл!
Шутка пришлась по вкусу. Мария засмеялась, а Руди бросился обнимать старого друга.
— Здорово, Шмидт!
— Привет! Ну, знакомь нас со своей женой, — ответил Герхард и крикнул в сторону дома: — Хельга!
Хельга вышла на крыльцо поеживаясь, спустилась по лестнице к входу, где стоял муж и гости. На ней было длинное вечернее платье и тонкая накидка.
— Добрый вечер! – произнесла она, томно улыбаясь.
— Добрый вечер, фрау Шмидт, — произнес Руди, — Вот, это Мария, моя супруга.
— Очень приятно!
— Нам тоже. Это вам, — сказал он и отдал Герхарду бутылку шампанского, а Хелеге небольшую картинку, завернутую в материю.
— Однако, здесь довольно холодно и дождь срывается, идите в дом, а я только покормлю своих собачек и тоже зайду. Хельга, проводи гостей.
— Да, прошу вас!
— Благодарю.
— Ого, какие собачки!
— Да, Глюк, у меня в жизни остались только две старсти: книги и собачки. Раньше были еще и красивые женщины, но теперь у меня Хельга. Впрочем, на книги тоже времени все меньше и меньше. Ну, заходите, заходите, я скоро…
Через несколько минут все четверо уже сидели в салоне за большим столом. Шампанское разливал хозяин. Хельга предлагала гостям попробовать закуски собственного приготовления.
— Вы прекрасная хозяйка, — сказала Мария. У вас очень уютно и красиво.
— Спасибо, хотя это больше заслуга Харди, а не моя. Я всего лишь поддерживаю порядок.
— Нет-нет, она скромничает, — вступился Герхард, — Этот дом никогда не стал бы таким уютным, если бы не присутствие в нем Хельги!
— В таком случае, — поднял тост Руди, — выпьем за наших прекрасных дам! Они так скрашивают наше серое мужское существование, что мы просто обязаны пить за них время от времени!
— Вот так всегда, вы – мужчины – до свадьбы обещаете носить на руках, а после свадьбы только выпиваете за наше здоровье, — смеясь сказала Мария.
«А она не дурна», — подумал Герхард, опорожняя свой бокал. Он уже не жалел, что пригласил к себе Руди. В их обществе давно не встречалось такой милой простой девушки. Мария была невысокая, худенькая шатенка с большими карими глазами. В ней было что-то славянское.
— А почему бы нам не перейти на вино? – предложил Герхард, — У нас есть бутылочка чудесного бургундского.
— О! Это по нашему! – воскликнул Руди, — Вино, это здорово.
— Мы не возражаем, — кивнула Хельга.
Шмидт пошел доставать бутылку.
— Ой, извините, Руди, я так и не посмотрела вашу картинку.
Хельга поднялась с места, подошла к углу, где положила подарок Глюка, и стала разворачивать картинку. Когда ей это, наконец, удалось, улыбка сошла с ее губ, и она удивленно долго изучала ее.
Руди откашлялся и подешел к ней, попробовал объяснить смысл своего прозведения.
— Извините, Хельга, я наверное не совсем к месту подарил это. Наверное, надо было взять что-то более миролюбивое, но… это лучшая моя картина, во всяком случае мне так кажется. Я конечно могу ошибаться…
Вернулся Герхард, по дороге вкручивая в пробку штопор.
— А-а, картина… Ну ка…
Он тоже долго вдумчиво стал изучать ее.
— Дааа, произнес Шмидт, — сильно.
— Правда? Тебе тоже так кажется? Я рад, что тебе тоже так кажется. Я очень волновался. Знаешь, меня давно интересует эта тема. Природ жестокости! Откуда возникает желание убивать, насиловать. Мне думается, что жестокость почти всегда немотивированная, безсмысленная. Возникает не вследствие чего-то, а вопреки. Проще говоря, это природное явление, и с ним надо смириться. Понимаете? Бороться можно, но борьба только породит новую жестокость. И в результате мы получим какую-нибудь кровавую бойню. Понимаете?
— Смутно… – усмехнулся Герхард, — это кажется еще Сократ говорил, что поэты меньше всего способны объяснить смысл своих произведений. Наверное, и художники тоже?
— Ну вот давайте вспомним с чего началась война 1914-ого года. С убийства Эрцгерцога Фердинанда. Неужели, эта причина достойная того, чтобы обречь десятки миллионов людей на смерть, на несчастье. Сколько погибло людей. Сколько судеб загублено напрасно. Сколько беженцев, калек! Империи рассыпались! И ради чего все это? Вот пример немотивированной жестокости. Кому нужна была эта война? Никому! Но все, весь мир бросился стражаться. Все войны, восстания, революции имеют в своем основании лишь желание исстреблять, цель не важна. Смерть и разрушения притягательны. Сначала интересно смотреть, как умирают другие, потом и своей жизни становится не жаль. Так устроен человек, и не только он. Все живое на свете. Я не верю в десять заповедей. Точнее, не верю, что они божьи. Слишком часто из нарушают. Закон Божий нельзя нарушать в принципе. Следовательно «не убий» — закон не божий, а человеческий. Богу плевать на нас всех. Он создал мир и удалился. Расстворился в пространстве. А мы вот теперь не знаем, что делать. Воюем – плохо, в мире живем – тоже плохо. Никто не подскажет, как быть. Заметте, ведь это на всех уровнях так.
— Что на всех уровнях? – поморщилась Хельга.
— Жестокость! Немотивированная жестокость. Как часто даже в самых благополучных семьях родители ругают детей или наборот, дети ругают родителей из-за пустяков: из-за недоеденой каши, из-за длины юбки, из-за невытертой пыли… Да что там ругают! Бьют, насилуют! Убивают! Ты помнишь моих родителей, Харди? Ведь они очень любят друг друга, и мы всегда были счастливы. А я помню, как однажды мама отправила моего отца в лавку за десятком яиц, и он принес не те, что она хотела, не крупные. Они тогда страшно поссорились и чуть не разошлись.
— Да, и такое бывает, — согласилась Хельга, — мои родители тоже часто ругались по пустякам.
— Вот именно! – продолжал Руди, — Вот именно! И вот это я и пытался выразит в своей картине…
— И тебе это удалось, Глюк! – улыбнулся Герхард, — Правда, нам понравилось. Да, Хельга?
— Да, очень, спасибо вам.
— Руди, ты поднял такую тему… – вмешалась Мария. Она подошла к нему и ласково поцеловала в щеку. – Извините моего мужа…
— Ну что вы, Мария, — сказал Герхард, подмигнув Глюку, — Мы всегда любили пофилосовствовать… И выпить хорошего винца.
С этими словами он выдернул пробку и увлек всех за стол. Вино оказалось замечательным, Герхард вскоре открыл вторую бутылку и предложил сыграть в бридж. Все согласились.
— Если б мы встретились два года тому назад, Глюк, ты не представляешь себе, как мы тогда жили – каждый день— праздник жизни! правда Хельга?
— Да-а, милый.
— Сейчас-то я уже на мели. Сижу вот в этой дыре, мечтаю начать жизнь сначала.
— Ну не такая цж и дыра у тебя. Всем бы немцам жить так, как живешь ты сейчас.
— Ну а что у меня есть, Глюк, что? Этот домик, мебель, собаки… Ты – другое дело. У тебя талант… Картины пишешь глубокомысленные, а у меня ?
— У тебя жена.
— Да, вот если бы не Хельга, совсем загнулся б.
— Герхард, зачем вы так? — сказала Мария, — это, наверное, картина на вас так дурно подействовала?
— Да нет, картина хорошая, просто чувствую себя неудовлетворенным… Давно уже, не знаю отчего… Кстати, ваш ход, фрау Глюк.
— Но ведь это нормально, когда человек чем-то неудовлетворен, правда, Руди? – сказала Мария, — Значит рано или поздно вы что-то захотите совершить ..!
— Да, Харди, я тебе тоже скажу: удовольствие есть продолжение неудовольствия! Запиши, это я сам придумал. Ты голоден, это очень плохо, но представь, как тебе будет здорово, когда ты наконец поешь. Так что, терпение, мой друг, терпение, скоро ты снова почувствуешь себя удовлетворенным. Хотя, и это не надолго. Все течет, все изменяется.
— Увы, — согласился Герхард, — а вот ты и проиграл!
Герхард засмеялся, показав свои карты. Руди отбросил свою стопку на стол. Продожать игру было бессмысленно.
— Никогда не везло в карты. Зато повезло в любви. – и он крепко поцеловал Марию в губы.
«Она счастлив, поэтому ее глаза так светятся» — подумал вдруг Герхард еще раз всмотревшись в Марию.
— Вы так подходите друг другу, — сказала Хельга. – Вы больше похожи на брат и сестру, правда, Харди?
— Да, что есть, то есть… – согласился он. – А вы слышали, наши вошли в Австрию? в Вене нас встречали с цветами.
— Да, слышали… – сказал Руди. Вот, брат, тебе еще пример немотивированной агрессии.
— Агрессии? Но ведь австрийцы такие же немцы, как и мы. Они рады, что мы пришли к ним.
— Не знаю, Харди, не знаю. Я далек от политики, но мне кажется, что все это добром не кончится. Гитлер не удовлетворится одним этим завоеванием. Он пойдет дальше. И кто знает, чем это все кончится…
— О-о-о-о, да ты никак коммунист? – усмехнулся Герхард.
— Да нет, мне вообще то все равно, кто победит. Я никого не поддерживаю и не выступаю ни против кого. Я – художник. Это – мое призвание. У меня семья. Это моя родина, хотя я и люблю нашу Германию. Просто я чувствую, что мы смотрим в бездну, а она смотрит в нас, как говорил Ницше.
— Может быть, может быть, — задумчиво произнес Герхард…
Уже прощаясь Мария написала на клочке бумаги их адрес: —Хеленштрассе, 38 квартра 4.Заходите, мы будем рады!
— Непременно, — согласился Герхард, — Жена, почему бы нам не прийти к ним в следующее воскресенье?
— Почему бы и нет, — кивнула Хельга.
— Тогда мы будем готовиться.
— Счастливо!
— Счастливо!
Руди и Мария ушли. Герхард запер за ними калитку, вернулся в дом. Подошел к Хельге. Вспомнился наказ господина Клинсмана. Он резко притянул к себе Хельгу и поцеловал ее…
*
Выпитое вино кружило голову. Руди и Мария неспеша возвращались домой. Они шли по темным пустынным улицам Альтенберга, но никого не боялись, ведь они были вместе!.. Шли крепко обнявшись, как это повелось у них с первой встречи. Именно в такой вот мрачный дождливый вечер десять лет тому назад начался их долгий счастливый роман.
— Как хорошо, что мы пошли к ним сегодня, правда? – спросила Мария.
— Да, славная была посиделка, — ответил Руди, — Как я его узнал сегодня?! Удивительно!
— Мир тесен.
— Да, мир тесен.
Они продолжали идти какое-то время молча. Мимо промчался автомобиль, обрызгав брюки Рудольфа грязью. Он чертыхнулся.
— Они приятные, — сказала Мария.
— Что?
— Ну твой друг и его жена.
— А-а-а, да, очень приятные. Теперь будем часто видеться.
— Хорошо бы. У нас здесь так мало друзей…
— Друзей много не должно быть.
— Бе-бе-бе! А по моему, чем больше, тем лучше… Хельга очаровательная женщина, правда?
— Правда, но ты у меня гораздо лучше.
Мария прижалась к мужу и поцеловала его в губы.
— А Герхард такой интелегентный, столько всего знает…
— Да, он молодец! Надо же, Сократа цитирует, не ожидал от него.
— А все равно ты у меня самый-самый любимый котик!
Они еще крепче прижались друг к другу и поцеловались не останавливаясь…
*
В какой-то момент он почувствовал возбуждение, но оно прошло почти сразу же, как только появилось. Герхард еще целовал Хельгу, прижимая ее холеное тело к стене, ласкал ее. Женщина млела, но он оставался внутри ледяным. Вместо желания наоборот стал чувствовать нестерпимую скуку и отвращение. Ему хотелось ее избить, но он не мог этого позволить себе. Тогда он попытался думать о Белле. Это чуть-чуть взбодрило. Завтра можно будет продолжить «допрос». Какая она смешная и беспомощная там. Как она дрожит перед ним… А какая тоненькая нежная жена у Глюка. Вспоминалась ее тонкая теплая ручка, ее очаровательная улыбка, запах духов… Хельга постанывая тяжелым хомутом повисла на его шее… Герхард прекратил ее целовать. Немного отстранился. «Не получится», — понял он и нежно снял с себя ее руки, поцеловав их.
— Извини, дорогая, но у меня очень важное дело… Я еще часик поработаю и приду к моей птичке.
— Харди, я люблю тебя.
— Я тебя тоже люблю.
— А может ты оставишь свою работу на потом?
— Нет, это очень срочно. Я должен кое-что доделать. Ты позволишь мне?
Хельга обиженно надула щечки и прижалась к груди мужа.
— Ну ты же знаешь, я – трудоголик. Не успокоюсь, пока не сделаю все свои дела.
— Ты точно придешь ко мне через час?
— Обещаю, наверное, даже раньше. Ты меня будешь ждать?
— Конечно, милый. Тогда я пока что пойду приму душ и приготовлю постель.
— Птичка моя, я скоро.
Жена, поправив свое вечернее платье, ушла в спальню. Герхард зашел в кабинет и заперся. «Слава Богу», — подумал он, — «Снова один».
Он подбросил в камин пару березовых поленьев. Выпил залпом рюмку коньяку. Развалившись в кресле закрыл глаза. Голова закружилась. Он решил больше сегодня не пить. Взял папиросу, закурил.
«Дерьмо, — почти вслух подумал Герхард, — Ну и денек сегодня!»
Вспомнились похороны Шульца, разговор с Броном, Белла, Мария…
«А у Руди хороший вкус. А ведь я всегда считал его таким тюфяком. Повезло ему… Нет, ну правда, за что она его так полюбила? Глупый недоучка, неудачник, ничтожество. Он же трус! Просто трус! Хочет отсидеться в кустах, пока мы не перебъем друг друга. Мы победим, он скажет: Я – немец, я тоже причастен к этой победе. Победят евреи и коммунисты, скажет: а я никогда не поддержвал нацистов. В душе я был с вами. Хитрец!»
Герхард выдвинул ящик стола, где лежало дело Беллы Брандауэр. Вытянул его. Под ним оказался его черный браунинг.
«Застрелиться бы сейчас…» — подумал он, — На миг он представил себя залитым кровью, с простреленной головой. Вокруг возятся эксперты. Измеряют размер дырки… Отвратительно! «Нет, я еще хочу жить. Я здоров, красив, у меня все замечательно. Я – ариец! Я умру в бою, как солдат».
Герхард раскрыл папку, извлек оттуда фотокарточку Беллы и долго рассматрвал ее. Потом вернул ее на место. Папку отбросил. Встав с кресла прошелся по кабинету несколько раз из угла в угол.
Вдруг резко остановился у телефона, схватил трубку. Закрутил рычаг.
— Девушка, соедините ка меня с гестапо. Телефон дежурного… Дежурный? Макс, это ты? Очень хорошо. Говорит майор Шмидт. Все в порядке у вас? … Отлчино. Послушай, старина, есть срочное дело. Организуй машину и группу захвата… Да… Пусть едут на Хелленштрассе, 38, квартира четыре… Рудольф Глюк. Коммунист…
