ПОСЛЕДНИЙ В ОЧЕРЕДИ
Голодовка закончилась. На завод привезли деньги, бастующим стали выдавать долгожданную зарплату. Управляющий, предвидя давку у касс, просил меня, своего зама, сходить и как он выразился «проконтролировать процесс». Я кивнул и вышел из кабинета.
Цеха располагались в отдалении от здания администрации, метрах в ста пятидесяти начиналась собственно заводская зона; по заметенному снегом плацу путь оказался неблизким. Как ни старался, ноги все равно промочил; и с неприятным ощущением холодка в хлюпающих стельках, ступил на крыльцо черного хода. Долго обивал ботинки «Карло Пазолини», едва ли приспособленные к такой погоде вообще и к подобным испытаниям в частности. Затем обернулся, оглядывая пройденный путь.
Неуютная картина запустения: запущенный, заваленный мусором, плац, на котором в давнопрошедшие годы разгружалось до полусотни грузовиков за смену, окруженный опустевшими цехами с фанерой вместо стекол, гулкие ангары, в их дырявых крышах ухал ветер и завывала поднявшаяся метель. Зимний день стремился к исходу, три часа, а уже начало темнеть. И в этой надвигающейся темноте неработающее предприятие казалось жутковатым призраком, восставшим из небытия, призраком зловещим, пугающим безмолвной чернотой погружающихся в сон зданий, сиплым ветром, гуляющим в подворотнях, колким снегом, залетавшим за ворот.
Завод давно обанкротился, но все еще существовал. Не выпускал продукции, но, как прежде, собирал людей, – непонятно, с какой целью. Будущего у предприятия не было, это понимали все, у некогда завода-гиганта, единственного в стране, осталось только прошлое: стена с названием и медалями, полученными при Советской власти. И еще – тени на стенах, от снятых агрегатов, силовых установок, станков, агитплакатов, от проходивших людей. Люди незаметно сливались с тенями, теми, что навечно были вмурованы в стены. Особенно после голодовки.
Последние годы мы попросту выкручивались: сократили на раза в четыре персонал, остановили несколько цехов, демонтировав и продав дорогостоящее оборудование за копейки. Этим некоторое время выплачивали зарплату и дивиденды рабочим. Ведь предприятие еще в начале девяностых стало закрытым акционерным обществом, так было удобнее в работе, так было проще в расчетах, так казалось выгоднее. А потом, когда выяснилось, что импортная продукция и дешевле и качественней, и когда последний постоянный покупатель расстался с нами, не желая поддержать отечественного производителя, директор просил городские власти признать нас банкротом: не мучить и отпустить. Нам отказали: мы были последними в стране, кто производил то, что все давно покупали за рубежом; нами следовало гордиться, возможно, нами и гордились, но работавших на заводе это никак не касалось. У нас не оставалось иного выхода, как продавать то, что еще можно продать – гордость в продажу не годилась. Так опустели цеха и задули ветра в ангарах. Нам пришлось сдавать в аренду то, что можно было сдать. Так столовая стала бильярдной, клуб превратился в танцпол, библиотека в ресторан, аптечный пункт в винно-водочный магазин, архив стал автомастерской, и только душевая повысила свой статус до сауны. Все, что теперь оставалось на предприятии сдать оказалось невозможным: последние цеха, остались с оборудованием, построенным вместе с ними, отделить одно от другого: задача из разряда невыполнимых. Я как раз ступил в один из таких цехов.
Шаги гулко отдавались от стен, дорожка мокрых следов протянулась по ковру из пыли. В окна, сквозь грязь десятилетний, еще виднелись быстро чернеющими призраками заводские трубы, некогда возмущавшие жителей частыми выбросами угарных газов; ныне они прекратили отравлять природу. А одна и вовсе демонтировалась: рухнув в сугробы плаца. Этого никто не заметил, на разруху давно не обращали внимания. Вид предприятия был таков, словно на его огромной территории в несколько десятков гектар шла долгая ожесточенная битва с тенями. Закончившаяся их полной победой.
Я поправил ворот кашемирового пальто, развязал шейный платок: одежду я покупал всегда одну, «Эсквайр», что в некотором роде соответствовало моему новому положению, и прибавил шаг. В пустом цеху холод стоял такой же, как снаружи, он пробивался сквозь промокшие ботинки, замораживал ноги, постепенно расходясь тяжелой волной по всему телу. Вот и дверь, я с трудом открыл ее, вышел в коридор, свернул дважды, следуя его извивам, и поднялся на второй этаж. Здесь располагалась бухгалтерия. Мне слышался гул голосов негромкий, подобный шепоту в больничной палате, он невольно заставлял ежиться.
Две недели назад самопровозглашенный профсоюз, старый был давно распущен за ненадобностью, потребовал от директора выплаты задолженности за август – декабрь прошлого года. В случае отказа, профсоюз собирался начать голодовку. Мы тогда предположить не могли, что на это предложение откликнется весь оставшийся коллектив завода. Потому отказали: доводы казались убедительными: завод приносил убытки уже шесть лет, кредиты на реорганизацию так и не выбили, более того, залезли в самую топь долгов. Бумаги, предъявленные лидеру самозваного профсоюза, только раззадорили его. Он кивнул в сторону окна, где у парадного стояла директорский внедорожник «мерседес» и заметил, что продажа его одного покроет половину долгов по зарплате. Директор, конечно, возмутился, сказав, что этот автомобиль не имеет к заводу никакого отношения. Поддерживаемый своими сторонниками, набившимися в переговорную, самозваный лидер выпалил: мол, машина, наверняка, куплена на деньги, полученные от аренды собственности завода. Директор, пытаясь утишить собравшихся, сообщил, что компания, получившая право на сдачу собственности предприятия, сама является арендатором, а теперь сдает строения в субаренду. Она расплатилась по долгам, и каждый получил свою долю в качестве дивидендов еще два года назад. И снова показал бумаги.
Это подействовало на лидера профсоюза, как тряпка на быка. Через несколько минут его и всех приспешников пришлось выводить силами срочно вызванной охраны. Уходя, он едко заметил: «Мы будем стоять до последнего», и только после этого был выдворен из переговорной.
Голодовка началась на следующий же день. Вскоре прибыла пресса, телевидение, не остались в стороне и муниципальные деятели, а карета «скорой помощи» постоянно дежурила возле здания актового зала, где и расположились голодающие.
Все эти две недели, что она длилась, директора, как мальчишку, вызывали на ковер в администрацию города, с требованием по-тихому прекратить безобразие, разобраться своими силами, не привлекая внимание общественности, притушить страсти. Сначала финансовый директор, а затем и управляющий пытались вести переговоры; они продолжались до десятого дня голодовки. Но на одиннадцатый управляющему был дан четкий и ясный ответ: один из бастующих влепил ему пощечину и добавил: «Мы обещали семьям принести зарплату, и мы ее принесем. Крутитесь, как знаете».
Управляющий в тот же день подал в отставку, забрал свою долю в компании-арендодателе и убыл восстанавливать здоровье в Карловы вары, к семье. Охрана попыталась прекратить голодовку, разогнав участников – до сих пор не знаю, самовольно, или же следуя негласному приказу – но исполнить задуманное не удалось. К тому же подъехала вызванная кем-то милиция. В действия охраны она, конечно, не вмешивалась, но вместе с ней, как по волшебству, в зал вторглись представители СМИ, решившие разделить если не участь, то решимость людей стоять до конца. Они оккупировали подходы к актовому залу, и таким образом, последняя попытка урегулировать кризис провалилась.
Впрочем, горсовет слушать директора не захотел, мэр по-прежнему грозился арестовать наши счета в своем банке; это еще больше накалило и без того нервозную обстановку вокруг голодающих. А позавчера случилась первая смерть. Инсульт, случившийся у того самого активиста, что залепил пощечину бывшему управляющему, оказался роковым. До больницы довезти его не успели.
На следующее утро мэр публично выделил деньги в кредит на погашение задолженности перед рабочими из стабилизационного фонда города – кажется, это был транш пенсионного фонда. А в приватной беседе, состоявшейся чуть позже, упомянул о звонке из Москвы. Премьер разговаривал с мэром примерно в тех же выражениях, что глава города с нашим директором. Шутка сказать, на выдачу зарплаты обещали прибыть репортеры из «Си-Эн-Эн». Чтобы хоть как-то сохранить лицо, начальство отправило меня, бывшего главбуха, два дня как заместителя управляющего одного из крупнейших заводов России, контролировать процесс выдачи зарплаты. Из состава управленцев предприятия именно я наиболее тесно общался с рабочими все эти годы.
Перед тем, как войти на этаж, занимаемый бухгалтерией, и сейчас битком набитый людьми, я снял галстук, сунул его в карман пальто и только после этого открыл дверь. Деревянно шагая под прицелами десятка телекамер, я наугад приветствовал собравшихся, чьи лица враз стали одинаково бесплотными в ярком свете софитов. Кое-как протиснулся в кассовый зал, где уже открылись три окошечка, добрался до двери и немедленно захлопнул ее за собой. Девушки только начинали пересчет купюр.
Я распорядился немедленно выдавать, сверяться будем после. Кассирши, бледные в тусклом свете неоновых ламп, заняли свои места. Толпа за окошками замерла. Купюры захрустели в руках. Разорванные банковские ленты хлопьями посыпались на пол; словно и в этот уголок забралась разыгравшаяся за окнами непогода.
Кто-то подходил к окошку, кого-то подводили или вовсе подносили, многим был прописан постельный режим, и, тем не менее, все единодушно изъявили желание получать деньги именно здесь, а не в актовом зале. Как лишнее свидетельство своей полной победы. Или своей неиссякнувшей силы, не могу сказать. Очередь, казалось, не имела края: я сел на свободное кресло и открыл четвертое окошечко.
Через час с небольшим я почувствовал себя автоматом, придатком счетчика банкнот, машиной, бесконечно выдающей выигрыши всем участникам неведомой игры. Я отхлебнул минералки, из стоявшей на столе двухлитровой бутыли, и, стряхнув оцепенение, продолжил рвать ленты, пересчитывать купюры и выдавать долгожданные выигрыши.
Через два часа толпа упорядочилась, самые слабые обрели покой, расползлись по домам, стремясь в радости от обретенного позабыть двухнедельное противостояние, и потерю одного из товарищей. Через три часа незаметно скрылись журналисты, уставшие от бессменного бдения. Через пять часов их примеру последовали и врачи, посчитав, что оставшийся десяток-другой человек продержатся до конца, получат деньги, и помощь медперсонала им не потребуется более.
Через шесть часов очередь в мое окно окончилась. Я отпустил последнего выигравшего, чье лицо мне казалось знакомым, впрочем, после четвертого часа все лица, появлявшиеся в окошечке, казались мне одинаково знакомы и незнаемы, я не разбирал их, снова превратившись в автомат с бесконечным числом призов.
Отпустив последнего, я через силу размял затекшие, заледеневшие ноги, с трудом разогнул спину, отряхивая с костюма обрывки оберточной бумаги и шатаясь, вышел в зал, казавшийся теперь огромным. Меня мутило, ноги подкашивались, голова кружилась, и несколько человек, прижавшиеся к окошкам, мнились еще большими тенями, нежели в момент моего прихода.
Я привалился к стене, закрыл глаза и допил минералку. Мыслей не было, незаметно для себя я провалился в дрему, поглощавшую время, но не возвращавшую силы. Когда я снова открыл глаза, часы на стене показывали какое-то абстрактное время, я не сразу понял, что приближался десятый час.
Последний рабочий еще стоял у крайнего окошечка, просто стоял, что-то ожидая: бледная тень на серой стене. Я едва заметил его.
Ко мне подошла одна из кассирш. Очнулся я не сразу, только почувствовав прикосновение к плечу, да и ощутив, лишь через несколько мгновений отреагировал на него.
– У нас недостача, – тихо сказала она. Я обернулся: такая же едва заметная тень – как и все мы, расплачивающиеся за победу в этой зале.
– Большая?
– Двадцать пять, восемьсот.
Я потряс головой, пытаясь собраться с мыслями. Вспомнил себя автоматом, выдающим призовые всем, стоящим в ожидании перед окошечком, эдакой машиной выигрыша.
– Это моя вина, – медленно произнес я. – Я плохо считал.
– Нет, это недостача в самом переводе. Мы проверили с девочками, – и добавила зачем-то. – А вы считали все правильно.
Они успели проверить и это. Я потер лоб.
– Мне обязательно надо получить свои деньги, – прошелестела тень у окошечка, напоминая о себе.
– Конечно, конечно, – заверила его девушка. – Это просто ошибка. Мы с Валерием Михайловичем сейчас во всем разберемся.
– Обязательно надо получить, – повторила тень.
Я набрал номер директора. Поначалу он не узнал моего голоса. Мобильный дрожал в руке, начинался озноб. Я едва разбирал слова, рассыпаемые крохотным динамиком, словно горошины.
– Кредит выходил с округлением в большую сторону. Чертов мэр! – зло произнес директор, барабаня пальцами по столешнице. Кажется, все это время он провел в кабинете. – Это он лишнее прихватил. Двадцать пять тысяч… однако. Мало тех ста десяти, что он и так вытащил из фонда, решил с нами поиграться. Проценты-то нехилые будут за его деньги, да еще с недостачей. А как отдавать?.. Столько «капусты», солить ему, что ли?.. Сколько человек осталось без денег?
– Один.
– Не понял. Рабочий не может иметь такую зарплату. Это ошибка. Причем ваша, Валерий! – тут же сорвался он. Стоявшая подле меня девушка слышала наш разговор, во время паузы она принялась делать какие-то знаки. Я тщетно пытался понять их смысл.
– Не долларов, – наконец, сказала она. – Рублей. Двадцать пять тысяч рублей.
– Рублей? – переспросил раздраженно директор. – Да вы издеваетесь, что ли? Нашли чем голову морочить, я еще с бумагами не разобрался, а он тут…. Возьми из сейфа, – коротко приказал он, и связь немедленно оборвалась.
Кнопки телефона стали невозможно туги, когда я пытался выключить его.
– Я должен получить свои деньги, – снова прошелестела тень у окошка. Я повернулся к бледной кассирше.
– Открывайте сейф.
Впрочем, ее подле меня уж не было. Девушка вошла в комнатку и возилась с ключами. Звонкий щелчок отпираемого замка прозвенел точно выстрел, я вздрогнул всем телом и выронил телефон. Нагибаться и проверять, не было сил.
Их не было и у тени. С трудом держа ручку в непослушных пальцах, он расписался в ведомости. Повернулся ко мне и кивнул, произнеся глухим нутряным голосом невразумительные слова. Не то благодарности, не то недовольства. Я присмотрелся, лицо тени снова показалось мне знакомым.
Голова стала кружиться от усилий вглядывания. Я подошел к двери кассы, едва не натолкнувшись на ожидавшую денег тень. Счетчик банкнот протарахтел последний раз и смолк, наконец-то, выключенный.
Девушка буквально вложила в протянутые ладони купюры, он пробормотал, что-то о долгах, не обращая на меня, стоявшего в шаге и пристально всматривающегося, ни малейшего внимания. Повернулся и ушел, совершенно бесшумно, словно на шарканье сил уже не оставалось.
У девушек, как ни странно, все еще оставались силы просматривать ведомости в поисках ошибки. Они говорили о чем-то, спорили и рассуждали, пока я, войдя в помещение, привалился к стене и молча следил за их действиями, за мельтешней рук и шелестом страниц. Безумно хотелось забыться, закрыть глаза и открыть их только назавтра, в собственной постели, окруженный привычными предметами, а не мертвенным холодом нетопленой кассы.
Кажется, я снова отключился. Из нового оцепенения меня вырвал голос одной из кассирш:
– Слушайте, я поняла, кажется. Вот, смотрите, Валерий Михайлович. Кто-то за Круглова деньги получил.
Я пошевелился.
– За Круглова?
– Ну, за того, который… помните, во время голодовки…. – она помолчала. – Мы его из ведомости не успели вычеркнуть. Кто-то и получил…. Может, кто из своих воспользовался в такой суете.
– Да, конечно, – тускло произнес я, пытаясь унять дрожь. – Круглов….
– Иван Андреевич, – подсказала девушка. – Помните, вы рассказывали, он пощечину прежнему управляющему дал. Когда вы вместе ходили договариваться.
Я вспомнил. Отлепился от стены и выхватил ведомость. Пролистал ее, начиная с февраля прошлого года. Водил непослушным пальцем по строкам, сличая подписи. Хотя это не имело особого смысла.
Я узнал последнего в очереди.
– Круглов взял свои деньги, – наконец, пробормотал я. Ведомость упала на стол, плюхнувшись в груду оберток. Меня шатнуло назад, к стене. – Нет, ничего, ничего, – прибавил я, глядя на взволнованные лица девушек.
– Но Валерий Михайлович, что вы говорите. Круглов… он ведь умер… тогда.
– И, тем не менее, свои деньги он взял. Пообещал взять и взял. А как, не имеет значения. Сличите подписи, – я вяло махнул рукой. Девичьи пальцы сомкнулись на моем запястье горячим наручником.
– У вас жар, Валерий Михайлович.
– Знаю, – отмахнулся я, чувствуя разливающуюся по телу ледяную беспомощность. – Да что подписи, ерунда подписи…
– Вас лихорадит, вам домой срочно нужно.
– Это от работы.
– Я вызову такси, – меня пытались усадить в кресло. Я снова отмахнулся.
– Вы ему сами выдали деньги. Именно вы, – я ткнул пальцем в кассиршу крайнего окошечка.
– Но это невозможно…
– Он был последним в очереди, – через силу усмехнулся я. – Неужто вы забыли его лицо?
Она вздрогнула. От моих слов или царапающего, словно наждак, голоса, не знаю.
– Кажется, у нас все возможно. Все мыслимо, – и прибавил, кажется, кого-то цитируя: – И мертвые будут кормить живых, и живые дарами теми насытятся.
Комнатушка плыла перед глазами и никак не могла остановиться. Начинался бред.