ГОСПИТАЛЬ

Кипр, Лимассол, 26 мая 2003 года

Глава I

\»Уста праведного пасут многих, а глупые умирают от недостатка разума\»

Притчи 10:21

Около пяти вечера я отправляюсь к морю. Как и вчера, полный штиль, жара и в воздухе — ни малейшего дуновения. Пляж в этом месте пустынный: мало кому захочется спускаться к воде по крутому каменистому склону, а тем более купаться среди валунов и кораллов. Гораздо проще сесть на маршрутку и всего за десять минут доехать до песчаных отмелей под Лимассолом.

Но комфорт и удобства не для меня, если за это приходится платить пребыванием в шумной компании глуповатых местных тинейджеров. Мне нравится уединение, и плевать я хотел на крутой обрыв и отсутствие шезлонгов.

Спустившись к воде, не спеша раздеваюсь и аккуратно складываю вещи стопкой. Телефон оставляю на виду. Если зазвонит, не придётся рыться в карманах шорт. Осторожно ступая по острым камням, захожу в воду. Вдалеке по водной глади носится водный мотоцикл. Странно, откуда он здесь взялся? В той стороне нет ни одного отеля, да и пляжей там нет. Может, это английские военные?

Наконец, я принимаю горизонтальное положение и начинаю удаляться от берега. Вода Средиземного моря совсем не такая, как в Чёрном: более солёная, а потому плавать в ней легче. Совершенно не устав, отплываю метров на сто. Здесь можно понырять, а если улыбнётся удача, раздобыть на дне морском какую-нибудь экзотику. Я не сразу понимаю причину охватившей меня тревоги… И только вынырнув, замечаю, как ко мне несётся водный мотоцикл. Что-то тут не то… На всякий случай я разворачиваюсь и плыву назад, к берегу. Ориентир — белое пятнышко моей майки.

Судя по нарастающему шуму двигателя за спиной, мотоцикл быстро приближается. Я плыву что есть сил, изредка поглядывая в сторону берега. И в тот момент, когда ноги начинают цеплять камни, сзади слышится русская ругань:

— Стой, падла! Кому сказал, стоять!

Мне не уйти от них, так как я просто не успею выбраться на берег. Метров десять по острым и скользким камням в три прыжка не преодолеть, а мотоцикл уже совсем рядом… Как же глупо я попался! Не зря мой кипрский опекун, мистер Ройс, запретил выходить из клиники, пока не завершатся переговоры с моими недругами. Как обычно, я его не послушал…

Я оглядываюсь: мотоцикл сбросил обороты и движется прямо на меня. Преследователей двое. Нас разделяет метров тридцать, а это значит, что я проиграл. Им-то, что? В отличие от меня, они могут подплыть к берегу вплотную. Пятясь назад, слышу их разговор:

— Я дурею, Толян, какое сафари! Давай, сначала перебьём ему руки, а дальше немного погоняем подранка у берега.

— Вольтанулся? Кончай его скорее, тут военная база на холме — нас же видно, как вшу на пупке.

Я слышу хлопок, и рядом со мной взвивается фонтанчик воды.

— Ну, ты и стрелок, мать твою! В такую мишень заколбасить не можешь!

Мне не хочется получить пулю в спину, и я поворачиваюсь к ним лицом. Теперь они совсем рядом. Оба в шортах и по пояс голые. Тот, что сзади, вооружён пистолетом с глушителем. Верзила за рулём мотоцикла — в тёмных очках.

Нужно нырнуть: это мой единственный шанс. Я приседаю и отталкиваюсь ногами от дна, стараясь уйти в сторону. Слышится звонкий шлепок пули, попавшей в камень. Опять мимо! Буквально тут же меня пронзает страшная боль. Судя по ощущениям, пуля вошла куда-то в спину… Я непроизвольно открываю рот и глотаю морскую воду. Захлёбываясь, вынужден вынырнуть — они совсем рядом. Прямо перед собой я вижу искажённые азартом лица и набалдашник глушителя, направленный в мою сторону. Превозмогая боль, я делаю глубокий вдох. Тот, что за рулём, орёт напарнику:

— Вот он, мочи его! В голову бей! Ну, давай же!

Перед тем как уйти под воду, я пытаюсь глотнуть ещё немного воздуха, но на вдохе меня обжигает второе попадание. Меркнущее сознание подсказывает: попали в голову, значит, настал конец. Слышится довольный возглас охотника:

— Есть! В голову засадил! Всё, Толян, хана ему! Погнали!

Взвывает движок, меня обдаёт брызгами, и по удаляющемуся звуку я понимаю, что они уходят… Самое время начинать борьбу за жизнь. Пока работает голова и пока я могу шевелить конечностями, необходимо выбраться из воды — это задача номер один. Ничего, я терпеливый, прошёл хорошую школу, боль вытерплю, лишь бы не потерять сознание в воде… Шевеление рук вызывает нестерпимое жжение во всём теле. Увы, руки мне вряд ли помогут ускорить темп… Можно, конечно, и через боль, но это чревато… Хорошо, что исправно работают ноги… Нет сил поднять голову и оценить расстояние до берега — ну и чёрт с ним… Я знаю: он где-то рядом… Во рту ощущается странный, солоновато-сладкий привкус… С чего бы? Ах, да, это \»коктейль\» из морской воды и крови…

Как медленно приближается берег… Я отталкиваюсь ногами от камней и сантиметр за сантиметром двигаюсь к цели. Пальцы рук касаются заросших водорослями камней, и это удерживает меня на поверхности воды. В мозгу неотступно свербит мысль: только бы не выключиться, только бы доплыть… Если потеряю сознание, то захлебнусь. Эта мысль порождает во мне страх, и теперь я вынужден вести борьбу не только с водной преградой, но и с нарастающей в душе паникой…

———————————————————————————

Вот и доплыл… Схватившись за камни и скрипя зубами от боли, я выползаю на берег. В этот момент можно уже не церемониться, нагружая плечи: на берегу отключиться не страшно. Главное, удержать голову так, чтобы, в случае потери сознания, вода не попала в лёгкие, — это задача номер два.

Я касаюсь грудью камней на берегу, и меня пронзает адская боль. Догадываюсь: я коснулся раны. Она где-то слева в груди. Господи, там же сердце! Меня вновь охватывает чувство паники.

Задача номер три — доползти до телефона и вызвать скорую помощь. Ужас! Среди камней я не вижу своих вещей — мне не найти их, я умру от потери крови, потому что у меня нет сил поднять голову и осмотреться. От бессилия, боли и страха я начинаю плакать. Как же нелепо заканчивается мой жизненный путь! Пройти столько мук и лишений, перенести столько потерь, обрести смысл существования и на пороге новой, счастливой жизни подохнуть, истекая кровью в одиночестве? В газетах так и напишут: \»Он не смог найти свои вещи и умер от потери крови в пяти метрах от телефона\».

Бессмысленно искать вещи, ползая по камням, поэтому лучше лежать на одном месте и не тратить силы. Удивляюсь, почему я ещё не умер? Попали в грудь и в голову, но я при этом могу передвигаться и даже кое-что соображаю. И ведь ничем себе не поможешь: была бы одежда, заткнул бы раны да остановил кровь. А сейчас как её остановить? Я осторожно приближаю руку к тому месту на голове, где находится эпицентр боли. Пальцы погружаются в горячую и липкую кровь, отчего становится нестерпимо больно, и я теряю сознание…

———————————————————————————

До меня доносится мелодия песни \»Мурка\». Откуда это? С того света? Господи, да это же мой телефон! Я же сам установил этот позывной адвокату мистеру Ройсу. Давай-давай, звони до последнего, а я буду ползти на этот звук. Даже если он замолкнет, всё равно азимут теперь известен. На слух можно сказать, что до телефона метров пять, не больше… Это не слишком далеко — доползу…

Я ложусь на правый бок: по-другому передвигаться не получится. Вытянув вперёд руки, нащупываю камень и проверяю, насколько он неподвижен. Вроде подходит для опоры… Впившись в камень пальцами, я начинаю к нему подтягиваться. Преодолев сантиметров десять, отдыхаю… Затем ещё один рывок, потом ещё и ещё…

Пить! Ужасно хочется пить… Закрываю глаза, и мне предстаёт видение: бутылка охлаждённой минеральной воды. Сейчас бы выпить и избавиться от солоноватого привкуса во рту, но куда там… Открыв глаза, вижу всё те же камни и опускающееся к горизонту палящее солнце…

———————————————————————————

Во время очередного отдыха я разглядываю левый бок: там рана, из которой обильно сочится кровь… Что на неё смотреть? Пока отдыхаю, можно зажать это место ладонью. Прикосновение к груди оказывается очень болезненным. Я скриплю зубами, но прикрываю фонтанчик крови. Скорее бы добраться до майки… В итоге задача номер три меняется: доползти до майки и заткнуть рану; телефон же будет задачей номер четыре.

На исходе сил я наконец дотягиваюсь до одежды. Как и намечал, прислоняю майку к груди и пытаюсь нащупать телефон. Вот и он… Быстрый вызов мистера Ройса — клавиша под номером один. Боже, у меня не осталось сил надавить на кнопку… Нет, так нельзя! Надо держаться — ну же, дави сильнее! Всего одна кнопка! Есть! Теперь надо ждать…

Я подношу трубку к левому уху:

— Алло, Антон? Ты где? Что случилось? Не молчи!

В ответ мычу что-то нечленораздельное.

— Антон, тебе плохо? Ты где, на пляже?

— Да…

— Сейчас вызову скорую, держись, пожалуйста, не умирай. Слышишь?! Не умирай!

———————————————————————————

Я прихожу в себя ненадолго. Вокруг много людей. Почему всё качается? Ага, понятно, они несут меня куда-то? Я в гробу? Нет, похоже, это носилки… Что они суют мне в лицо? Какой-то шланг… Наверное, кислород…

А вот и мистер Ройс… Я пытаюсь ему улыбнуться, а он почему-то плачет… Ага, здесь и доктор Лу, мой лечащий врач…

Они задвигают носилки в машину, и я опять отключаюсь. На этот раз надолго…

Глава II

Кипр, Лимассол, конец мая — первая половина июня 2003 года

\»Страх Господень прибавляет дней…\»

Притчи 10:27

Возвращение длится долго… Сначала просыпается мозг, не связанный с органами чувств. Просто мозг и всё: он слеп, глух и нем, а потому не умеет извлекать события из памяти.

Затем пробуждается память и беспросветное самосозерцание сменяется чередой картинок из прошлого. Я начинаю анализировать случившееся. Последнее, что запомнилось, это боль, которой сейчас нет. Она была такой страшной, а сил похоронить её в крике уже не было…

Постепенно вспоминаю всё до мельчайших подробностей: весь этот день, прогулку к морю, купание, мотоцикл, сафари…

Они не просто делали свою работу, они находили в ней удовольствие. Знали, что я беспомощен, и гоняли меня, как волчонка. Охота с водного мотоцикла, адреналин, горящие глаза, азарт погони, вид свежей крови — развлеклись ребятки…

А я уже не смогу отомстить, так как сам по себе мозг на это не способен. Он может придумать самый совершенный план возмездия, но без органов чувств, связующих его с внешним миром, ему остаётся только одно: упиваться бессильной злостью…

Злость в моём положении не только бессмысленна, но и разрушительна. Лучше отдаваться игре чистого разума… Когда бы ещё представилась такая возможность?

———————————————————————————

Я не знаю, что происходит вне меня. И это самое ужасное… Почему вокруг пустота? Где всё? А может, моё нынешнее состояние — это форма существования души? Тело умерло — осталась вечная душа… Конечно, так оно и есть… А я-то, дурень, решил, что прихожу в себя… Если так, я пребываю в аду. А как ещё можно расценивать состояние полного и беспросветного одиночества? Если в таком виде моей душе суждено существовать вечно, это намного страшней общения с мифологическими чертями, пляшущими у котлов с кипящей смолой…

Хотя нет, если от меня осталась только душа, почему она лишена такого важного органа чувств, как зрение? Когда-то в детстве моя душа покидала тело, но я отлично видел себя со стороны, а сейчас не вижу ничего.

Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как я лишился связи с внешним миром? Как ни печально, я утратил ощущение времени наравне со всеми прочими чувствами… Теперь я понимаю, о чём шла речь в учебнике физики, когда говорилось о единстве пространства и времени. Становится ясно, что постижение тайны жизни лежит вне пространства и времени. Опыт познания мира опирается исключительно на чувственные восприятия. Но эти восприятия — чистейшая иллюзия! Они оформлены и окрашены нашими субъективными представлениями о пространстве и времени. Ушли представления — исчез внешний мир. Кажется, это имел в виду старичок Кант в своих рассуждениях? Что-то об этом нам рассказывали в колледже…

Ещё одно интересное наблюдение \»оттуда\» — потеря ощущения разницы между \»левым\» и \»правым\», \»верхом\» и \»низом\». Мир утратил симметрию. Интересно, что из этого следует? Допустим, я всегда был такой, как сейчас. В этом состоянии изначально мне неведомо понятие симметрии. Спрашивается, сумеет ли кто-то объяснить мне различие между \»левым\» и \»правым\» на уровне чисто информационного обмена? Я не нахожу ответа на этот вопрос…

———————————————————————————

В какой-то момент моё стерильное, бесчувственное существование начинает разрушаться. Предвестником этого становится давно забытое чувство боли. Поначалу это фантомная боль. Так ныл у меня ампутированный на ноге палец: его нет, а он подаёт сигнал, словно жалуется: \»Что же ты меня не уберёг?\»

Как ни крути, мне удалось побывать на обоих полюсах бытия: в зоне абсолютной всепроникающей боли и в зоне абсолютного стерильного покоя, не окрашенного чувственными восприятиями. Интересно, кто-нибудь ещё был при жизни и там, и там? Я уверенно говорю \»при жизни\», потому что боль возвращается, а значит, я живу.

Боль — это несомненный признак продолжающегося земного бытия. Сначала она возникает где-то в стороне и не ассоциируется с какой-то частью моего тела. Боль просто есть, и она моя. Мне сразу же становится плохо. И тут же возникает неприятное дежа-вю, разгадка которого приходит через короткое время. Несомненно, это уже было, и я вспоминаю ужасный донецкий подвал…

С этой минуты меня атакуют все мыслимые и немыслимые виды болей. Довольно быстро я начинаю их различать. Вот головная боль, мешающая думать; вот боль в груди, не дающая дышать; а вот тянущие боли в конечностях, от которых только одно спасение — движение. Но как это сделать? А это что? Какие-то чужеродные предметы давят мне в нёбо… А теперь ногу крутит судорога… Но ведь это правая нога. Значит, я уже умею различать правое и левое. Это добрый симптом — нужно бороться!

Наконец, я начинаю ощущать своё тело целиком. Неужели оно не могло ещё немного поболеть, не привлекая моего внимания? Какая разница этой боли, буду я её ощущать или нет? Или ей нужен зритель?

Интересно, могу ли я управлять своими конечностями? Самое простое — открыть глаза. Боже, как же это тяжело сделать! Кажется, чуть-чуть получилось… Вокруг всё, как в тумане. И никого нет… Там было одиночество, теперь — здесь… Куда они ушли? Почему оставили меня одного? А если я умру?

Нужно срочно позвать врача. Что-то мне мешает. Какой-то странный намордник… Я пытаюсь стонать, потому что никакие другие звуки в данный момент мне не подвластны. Чертовски трудно это делать, одновременно держа открытыми глаза…

Сквозь тишину до меня доносится звук торопливых шагов. Это женщина. Следом за ней спешит мужчина… Ещё одна женщина. Ко мне вернулся слух! Я слышу, о чём они говорят! Разговор идёт по-гречески, но я плохо понимаю медицинские термины на этом языке. Суть разговора улавливаю только по отдельным, понятным мне общеупотребительным словам. Они констатируют, что больной вышел из состояния клинической смерти…

Я вижу их, и они понимают это, отчего очень радуются. Пытаюсь им улыбнуться, но мне опять мешает этот намордник. Они говорят о том, что это чудо, и поздравляют друг друга. Наивные… Не догадываются: без меня у них ничего не вышло бы. Теперь мне кажется, что в состоянии \»чистого разума\» я мог сам прекратить своё существование. Не знаю как, но если бы захотел, то сделал бы это. А они думают, что помогли их трубки и капельницы. Как-нибудь потом им расскажу…

———————————————————————————

Проходит две недели… Я начинаю привыкать к своему новому приюту. Врачи говорят, что из соображений безопасности меня разместили в госпитале британских ВВС под Лимассолом. У меня отдельная просторная палата с высокой и довольно жёсткой койкой. У изголовья хитро подмигивают огоньками медицинские приборы. Напротив койки — столик с телевизором, слева — большое окно, прикрытое жалюзи.

Жизнь постепенно налаживается, а я понемногу восстанавливаю элементарные бытовые навыки. Мне по-прежнему больно шевелиться, но я терпеливый: стараюсь не подавать виду, что мне плохо.

Мои развлечения — общение по телефону и просмотр телепрограмм. Во время сна я отключаю мобильный, но когда просыпаюсь, то первым делом кому-нибудь звоню. Пользуюсь наушниками, которые мне помогают надеть медсёстры. Постоянно поддерживаю связь с адвокатом, мистером Ройсом; психотерапевтом, доктором Лу; моими лечащими врачами: хирургом и нейрохирургом, а также — с полицией.

Глава III

Кипр, Лимассол, июль 2003 года

\»Кто ходит в непорочности, тот ходит безопасно;
а кто превращает пути свои, тот будет наказан\»

Притчи 10:9

За мной посменно наблюдают три медсестры: Марта — дама лет пятидесяти, приехавшая на остров из Чехии; Луиза — киприотка среднего возраста; и Джулия — девчонка лет двадцати с небольшим, прибывшая из Сербии два года назад, мечтающая выйти замуж и остаться здесь навсегда. Марта — добродушная словоохотливая толстушка; Луиза — молчаливая, вечно всем недовольная и на всех обиженная: начиная от больных и заканчивая начальником госпиталя; Джулия — симпатичная черноволосая девушка с выразительными голубыми глазами, изумительной фигуркой и очень нежными руками.

Для меня этапы возвращения \»оттуда\» — это, в первую очередь, стадии изучения осязательной азбуки общения с моими сёстрами милосердия. Вначале я их совершенно не различал: понимая, что за мной ухаживают разные женщины, я совсем не задумывался, сколько их и чем они друг от друга отличаются. Потом моё состояние немного улучшилось, и я узнал, что палату посменно обслуживают три медсестры, однако, мне было по-прежнему неинтересно анализировать свои ощущения, а наблюдать за их действиями было всё ещё больно. Со временем по одним только прикосновениям их рук мне с закрытыми глазами легко удавалось отличить одну женщину от другой. Наконец, настал момент, когда я смог надолго открывать глаза и наблюдать за их работой. В конце июня, когда обозначился значительный прогресс в лечении, я с интересом натуралиста-исследователя начал анализировать неуловимые нюансы их нелёгкого труда.

Марта и Луиза умело ставили капельницы и делали уколы, причём каждая из этих двух женщин достигла совершенства в чём-то одном. Луиза делала уколы так, что это было не больнее укуса комара; Марта ловко и также безболезненно ставила капельницы, а инъекции Джулии были просто отвратительны, и её капельницы были сущим мучением. По перевязкам и обработкам ран не было равных Марте. Луиза в этом тоже была хороша, но всё же у Марты это получалось намного лучше. Особенно меня поражало, как грамотно она ворочала моё тело. В целом Луиза обрабатывала раны не хуже Марты, но та делала это так ловко и безболезненно, что в дни её дежурств у меня на душе всегда было спокойно.

Поначалу я часто сердился на Джулию, но в один прекрасный день осознал: её неловкость вполне компенсируется неповторимой нежностью девичьих рук в других, бытовых делах, особенно во время ежедневных гигиенических процедур. Сделав это открытие, я тут же испытал лёгкое смущение, которое не осталось незамеченным со стороны Джулии. Мы поняли друг друга, не сказав ни слова… Всё это случилось так просто и естественно, что я вдруг с превеликим удивлением обнаружил, как же это раньше, сердясь и ворча на её ошибки, я не замечал всю прелесть ухаживаний молоденькой медсестры? Начиная с этого момента, наши встречи с Джулией обрели некий дополнительный, тайный для окружающих смысл.

———————————————————————————

В один из июльских дней я просыпаюсь в сладостном ожидании чего-то особенного. Предчувствия меня не обманывают…

После утреннего туалета лежачим больным полагается гигиеническое обтирание. Джулия набирает тазик тёплой воды, приносит жидкое мыло, набор губок и полотенец. Зная об отсутствии у неё необходимой сноровки, я помогаю заправить клеёнку. В таких ситуациях Марта справляется и без моей помощи, но если не ассистировать Джулии, девчонка измучается сама и, что самое плохое, измучает меня.

Наконец, всё готово, и начинается мытьё. Джулия смачивает губку в мыльной воде и обтирает незабинтованные участки моего тела, которые в основном располагаются ниже пояса. Когда этим занимаются Марта с Луизой, я воспринимаю их действия ровно так же, как и уколы, кормление или судно во время туалета. Джулия — совершенно другое дело. В работе с судном и в проведении гигиенических процедур ей нет равных. Она держит губку в правой руке, а левой совершает какие-то фантастические, едва уловимые движения, повторяющие траекторию губки в лёгком и нежном исполнении. Кроме неё, больше никто так не работает. Это очень приятно, хочется закрыть глаза и целиком погрузиться в волшебную полифонию прикосновений. Что я и делаю…

Откуда-то доносится её голос:

— А ты, я смотрю, выздоравливаешь…

— Тебе спасибо…

Джулия усмехается, а я, испытывая блаженство после очередного её прикосновения, прошу:

— Повтори ещё разок последнее движение… Вас такому в колледже учат?

— Ха-ха, нет, это природное… Э-э-э, да ты совсем \»готовенький\»…

— Поможешь?

Я слышу, как её дыхание учащается… Спустя секунду она соглашается:

— Сейчас, дай только дверь запру…

Я открываю глаза и вижу её идущей к двери. Какая потрясающая у неё фигура! И вообще в своём беленьком коротком приталенном в поясе халатике стройная, длинноногая, с милой, короткой стрижкой под мальчика, она просто очаровательна! Джулия закрывает дверь, и мы встречаемся глазами. В этот момент я понимаю, что исполнение моей просьбы, несомненно, доставит удовольствие и ей…

— Погоди, сейчас вытру тебя насухо… Если постучат, я накрою тебя простыней, а ты сам перевернись на бок, пока я буду открывать. Сумеешь?

— Сумею… У тебя щёчки красные, Джулия…

Она шутливо грозит мне пальчиком, но произносит вполне серьёзно:

— Красные щёки — это ещё не преступление, а вот за совращение малолетних можно очень серьёзно пострадать.

Придав своему голосу обиженную интонацию, я спрашиваю:

— А где ты здесь видишь малолетних?

— Ха-ха! Если судить по твоему \»красавцу\», ты прав!

— Не надо меня обижать! Ты ещё не знаешь, какой я умный!

— А вот это твоё качество в данный момент нам как раз не потребуется…

———————————————————————————

В финале моё сердце готово выскочить из груди… Широко раскрыв глаза, Джулия испуганно тормошит меня:

— Энтони, что же ты бледный такой? Тебе плохо? Вот, наделали! Боже, что же теперь будет?

Я спешу её успокоить, хотя в глазах у меня двоится, а в голове царит полный хаос:

— Ерунда, Джулия… Сейчас всё придет в норму… Ты лучше вытри всё это поскорее…

— Да-да… Боже, и вспотел весь…

— Не переживай! Я живучий, как таракан… И уж от этого я точно не умру!

— Сейчас, подожди, я протру тебя салфеткой… Так, а теперь губкой…

Конечно, я и сам напуган некстати подступившей дурнотой, но ещё больше меня страшит, что в другой раз она побоится повторить эту \»процедуру\». Ужаснувшись последней мысли, я пытаюсь исподволь выяснить свои дальнейшие перспективы:

— Джулия, в следующий раз всё будет хорошо. Просто я ещё не окреп, а как на ноги встану, мы тут с тобой такой вертеп устроим — стены будут дрожать!

Наконец, она улыбается:

— Вот этого не надо! Ты же не хочешь доставить мне проблемы?

— Это шутка. А насчёт того, что теперь мы с тобой будем заниматься этим регулярно, я не шучу. Мне это необходимо, чтобы поскорее встать на ноги и окончательно поправиться. Теперь ты мой главный доктор в этом госпитале: сексотерапевт… Ты же хочешь, чтобы я поскорее выздоровел?

Она проводит рукой по моему животу и отвечает с особой нежностью:

— Тебе невозможно отказать… У тебя гипноз, что ли?

— Да какой там гипноз? Просто чертовское обаяние и сумасшедшая мужская сила…

— И скромность, — усмехается она, выливая грязную воду в раковину.

— Ага! Давай, я расскажу тебе о том, какая ты замечательная и умелая…

— Потом, Энтони. Нужно поскорее всё убрать, и мне пора в соседнюю палату…

Через пару минут Джулия убегает, я закрываю глаза и вспоминаю свою первую любовь: девочку-гречанку Елену.

Глава IV

Кипр, Никосия, февраль 2003 года

\»Ненависть возбуждает раздоры, но любовь покрывает все грехи\»

Притчи 10:12

По пятницам занятия в колледже заканчиваются тренировкой в бассейне. Сдав нормативные двести метров, мы отправляемся на традиционную прогулку. Мысль пригласить Лену к себе уже несколько дней не даёт мне покоя. Я понимаю, что здесь такое не принято, но ничего не могу с собой поделать. Оказавшись неподалёку от дома, где отец снял мне квартиру, я решаюсь:

— Давай зайдём ко мне в гости? Посмотришь, как я живу, попьём кофе.

Она отвечает удивительно легко и просто:

— Пойдём…

От этих слов у меня начинает бешено колотиться сердце и перехватывает дыхание. Почему это случилось так легко? Одно из двух: или она уверена, что ничего не будет, или не сомневается, что будет, и желает этого сама. Я невпопад спрашиваю:

— Может, возьмём шампанское?

Лена смеется:

— А что, разве сегодня праздник?

От такого вопроса я теряюсь, а потом произношу ужасную банальность:

— Нет, то есть да… Твой визит ко мне — и есть праздник.

Она продолжает смеяться, и мне ничего не остаётся, как присоединиться к ней. Похоже, Лена давно приняла это решение, а я оказался совсем не готов к той легкости, с которой она приняла моё предложение. Немного помолчав, она совершенно серьёзно отвечает:

— Не надо шампанского, Антон. Слишком много хорошего сразу — это нехорошо.

— Ладно, как скажешь, — отвечаю я, с трудом успокаивая сбившееся от волнения дыхание.

Лена с удивлением смотрит на меня:

— Ты после бассейна не отдышался, что ли?

Я ещё больше теряюсь и начинаю оправдываться:

— Нет, я немного растерялся: до этого девушки никогда не приходили ко мне в гости. Не знаю, чем тебя угостить…

Она проявляет удивительное спокойствие, отвечая мне откровенностью на откровенность:

— Да, и я тоже ещё никогда не ходила в гости к парню. А вообще ты же сказал, что мы будем пить кофе. Только ты учти: меня ждут дома к обеду примерно через три часа.

Потрясающе! У нас будет целых три часа! Я отвечаю ей дрожащим от волнения голосом:

— Понятно, сегодня из-за бассейна занятия закончились раньше. Три часа — это очень много… А вот и мой дом…

———————————————————————————

Мы лежим на кровати в моей спальне. Голова Лены у меня на груди, и я глубоко вдыхаю аромат её волос. Я молча глажу её спину, а она выводит что-то своим указательным пальцем на моём животе. Какое там шампанское! Это состояние намного круче любого опьянения. Главное, что в нём можно находиться бесконечно долго и от него не грозит никакое похмелье.

Я шепчу:

— Что ты там пишешь?

— Пишу, что я тебя люблю.

Как же легко она произносит эти сводящие с ума слова! Вслед за ней я с удовольствием повторяю:

— Я тебя тоже люблю.

Надо же! Такой чурбан, как я, вошедший во взрослую жизнь прямиком из помоек далекой и не очень счастливой страны, впервые в жизни произносит слова любви… И не просто девчонке своего круга, а настоящей принцессе, самой красивой и изумительной девушке в мире! Всё происходит, как в сказке. Или, как во сне… Неужели, это явь?

Мои сладкие грёзы прерывает её вопрос:

— Антон, я бы хотела знать правду о том, что с тобой случилось в России. Чувствую, что у тебя в прошлом была беда, и хочу хотя бы сейчас разделить её с тобой.

Этого мне только не хватало… Мне приходится перевести разговор на другую тему:

— Ой, Лена, лучше не надо! Давай, о чём-нибудь другом?

— Ты не должен носить это в себе. Я же чувствую, как тяготит тебя этот груз. Мне кажется, теперь я имею право знать о тебе всё?

Она делает ударение на слове \»теперь\». Что ж, она права. Сегодня наши отношения перешли в другое качество. Но я всё равно отвечаю ей уклончиво:

— Это плохая история, Лена. Мне бы не хотелось травмировать тебя этим.

Она садится, не выпуская мою руку из своей, и решительно произносит:

— Мне через полчаса нужно быть дома, пора одеваться… Ты расскажешь мне по пути, договорились? Хотя бы вкратце.

— Хорошо. Давай я тебе помогу.

— Боже мой, Энтони, какой ужас! Эти шрамы…

— Не обращай внимания: шрамы украшают мужчину. Ты лучше скажи, с какого возраста у вас можно вступать в брак?

— Обычно с восемнадцати, а по обстоятельствам — у кого как получится, — смеётся Лена.

Я поднимаюсь с кровати и отвечаю вполне серьёзно:

— Понимаю. А у нас получится?

Она снова смеётся и обнимает меня, обещая:

— Получится, но не сегодня.

— Так ты согласна?

— Да…

Голова вновь начинает кружиться от счастья. Я валюсь на кровать и увлекаю её за собой. Как же быстро пролетело время! После очередного долгого поцелуя я шепчу:

— Не хочется одеваться. Может, ещё задержишься?

Лена качает головой:

— Думаешь, от этого получится быстрее?

— Не хочу с тобой расставаться — хочу, чтобы ты всегда была рядом.

— Завтра встретимся.

— Опять ко мне?

— Давай, не будем загадывать?

— Ладно, не будем…

Глава V

Кипр, Лимассол, июль 2003 года

\»…и бедный человек лучше, нежели лживый\»

Притчи 19:22

\»Иной выдает себя за богатого, а у него ничего нет;
другой выдает себя за бедного, а у него богатства много\»

Притчи 13:7

В первой половине июля в госпитале меня навещает Лена. После расставания, свершившегося по настоянию её отца, минуло уже больше трёх месяцев. С тех пор мы не виделись, да и по телефону разговаривали всего два раза. И вот она здесь… И надо же, это происходит во время дежурства Джулии! После обеда медсестра сообщает мне:

— К тебе гостья! Красивая, молоденькая…

По выражению лица Джулии я сразу же догадываюсь, кто меня навестил. Стараясь не выдать своего волнения, я прошу:

— Открой форточку: здесь, наверное, пахнет больницей… И ещё… Дай мне, пожалуйста, зеркало…

Джулия усмехается:

— Богатая невеста?

Я поправляю:

— В прошлом.

Вернув зеркало Джулии, я поясняю, чтобы исключить дальнейшее зубоскальство по этому поводу:

— Ей пришлось сделать аборт, после чего возникли осложнения. Врачи поставили диагноз \»бесплодие\»… Я сам в этом виноват, понимаешь?

Джулия машет рукой:

— А она о чём думала?

Мне не хочется продолжать этот разговор. За минуту всего не объяснишь, а тратить время на подробности мне не хочется. Поэтому я закрываю глаза и прошу пригласить гостью.

Через пару минут в палату входит Лена. Моё сердце колотится так же, как и в день того, памятного, свидания. Господи, зачем она сделала короткую стрижку? А, в общем, вроде и ничего, ей даже идёт… Красивая… И выглядит хорошо… На ней лёгкое белоснежное платьице, голубенький платок на шее, завязанный на манер галстука, сумочка через плечо, тёмные очки… Звонко стуча каблучками, она приближается к моей койке.

Лена опускается на стул, и я первым приветствую её:

— Здравствуй.

Она снимает очки и долго укладывает их в сумочку, стараясь не смотреть мне в глаза. Понятно: моя гостья плачет и не хочет расстраивать меня этим. Наконец, она отвечает:

— Здравствуй, Антон… Извини, узнала об этом только вчера. От меня скрывали. Ты не в курсе? Мы проводим лето на Родосе… В общем, всё бросила и прилетела…

— Лена, я с детства ненавижу быть беспомощным, когда лежишь, как кукла, а с тобой делают, что хотят… Вот, сейчас я кукла — так мерзко…

— Не говори глупости, Антон. Это всё временно…

— Прости, ради Бога, не хотел тебя обидеть… А что говорят врачи? Неужели, нет шансов?

Она отворачивается в сторону окна и произносит чужим голосом:

— Давай, не будем об этом. Хорошо?

— Не будем.

Мне становится ужасно неловко. Я осторожно дотрагиваюсь до её руки. В ответ она слегка сжимает мою ладонь и спрашивает:

— Тебе было очень больно?

— Терпимо.

Её пальцы скользят по моей руке от ладони до локтя, и мне кажется, что ноющая боль в груди постепенно стихает. Наверное, так оно и есть. По крайней мере, я забываю о боли и мне хочется, чтобы это свидание продолжалось как можно дольше. Но странное дело: во мне нет былого желания… Я воспринимаю Лену как родную сестру… Эта мысль пугает. Как же так? Джулия меня влечёт, а Лена — нет!

Стараясь отогнать от себя несвоевременные мысли, я перевожу разговор на другую тему:

— Больше всего на свете не хотел бы, тяжко болея или умирая, стать обузой окружающим. Знаешь, какой я вредный, когда мне плохо?

Она смотрит на меня непонимающе:

— Ты о чём?

— Представил, какие мучения свалились бы на твою голову, если бы тебе пришлось за мной ухаживать.

— Что значит \»ухаживать\»? Разве не этим здесь занимаются медсёстры?

Я усмехаюсь, вспомнив недавнее \»ухаживание\» Джулии, но тут же ужасаюсь самой мысли, что мне приходится смеяться над её наивностью:

— Да, самую грязную работу делают медсёстры — им не позавидуешь…

— Они получают за это деньги. Эта девушка, медсестра, она эмигрантка. Им трудно найти здесь чистую и высокооплачиваемую работу.

Продолжая гладить мою руку, она не сводит с неё глаз. И только в этот момент до меня доходит: она смотрит на мои исколотые вены. Лена видит, что я заметил её взгляд, и тут же спрашивает:

— Отец говорил: ты принимал наркотики.

Понятно… Она приехала в этом убедиться… Что ж, возможно, теперь ей будет проще относиться к решению своей семьи. Что ни делается, всё к лучшему:

— Было дело… Кололся… Потом сам изъявил желание лечиться. Курс подходил к концу, и я стал регулярно выходить на море. Ты же знаешь, что я люблю плавать. Там они меня и подкараулили.

— Кто \»они\»?

— Люди отца. Сейчас они делят его имущество, растаскивают бизнес. Для них мы с Колькой — кость в горле. Первым они убили брата, потом добрались и до меня…

— Но зачем?

— Много знаем…

Я вижу в её глазах тревогу и слышу вполне обоснованный вопрос:

— Твой отец был связан с криминалом?

Ну, что ж… Сам напросился… Уж если рвать отношения, то поскорее… Теперь ей будет совсем легко выдержать наше расставание: мало того что нищий, наркоман, так ещё и сын преступника, выходец из криминальной страны… Я отвечаю:

— Было дело…

Представляю её реакцию, если она узнает всю правду о моём отце. Некоторое время она молчит, осмысливая услышанное, а потом произносит:

— Отец сказал, что тебя отправили на остров, чтобы оградить от криминального окружения и наркоторговцев, которыми заправлял твой покровитель.

— Это неправда. Отец старался ограждать меня от этих людей, а наркотики я впервые принял на острове.

Она смотрит на меня недоверчиво, что понятно. Сейчас уже поздно исправлять ситуацию. Маленькая ложь рождает большое недоверие. Чувствуя, что Лена готовится уходить, я спешу сказать ей главное:

— Если сумеешь простить, я всегда буду рядом. Мне до сих пор снятся наши встречи: все до единой, в мельчайших подробностях… Наверное, я никогда их уже не забуду… С тех пор многое изменилось, но ты знай, что лучше тебя никого нет и не будет.

Лена проводит ещё раз по моей руке, поднимается и произносит:

— Ты же знаешь: это невозможно… Но всё равно спасибо. Ты выздоравливай… Там, внизу, я оставила фрукты и соки — тебе сейчас нужны витамины… Не кури, пожалуйста…

Она выходит, а я молю Бога, чтобы в палату не вошла Джулия и не увидела меня в таком состоянии…

Вечером, куря сигарету за сигаретой, я вспоминаю о нашем недавнем счастливом прошлом.

Глава VI

Кипр, Никосия, февраль 2003 года

\»Желание исполнившееся — приятно для души;
но несносно для глупых уклоняться от зла\»

Притчи 13:20

По просьбе Лены для наших встреч я снял недорогой номер в отеле \»Плаза\» на улице Принца Чарльза. Она права: моя квартира находится слишком близко от колледжа и есть опасность стать объектом пересудов.

Наступает ответственный момент — наш первый визит в отель. Понятия не имею, как отнесутся служащие к моему появлению в обществе девушки, и потому нервничаю.

Оставив Лену на улице, я захожу внутрь и прошу на стойке ключи. Пока портье манипулирует с моей кредиткой, интересуюсь:

— Я могу пригласить к себе девушку?

Служащий меряет меня взглядом и переспрашивает:

— Проститутку?

— Конечно, нет! Просто любимую девушку, — отвечаю я, заметно волнуясь. Но портье меня тут же успокаивает:

— В такое время года мы разоримся, если будем препятствовать нашим клиентам в таких естественных делах, как общение с дамами.

Надо же! И словечко-то какое выбрал! Немного осмелев, я поправляю его:

— Это не дама, а девушка.

— О! Понимаю, не хотел вас обидеть, простите, молодой человек!

— Ну, вот и хорошо. Вы не могли бы позвонить нам в 17-30?

— Да, конечно, сейчас сделаю себе пометку, — он записывает мою просьбу в блокнот и устремляет на меня вопросительный взгляд.

— И пусть нас не беспокоит персонал на этаже, — высказываю ему ещё одно пожелание.

— До 17-30 вас никто не побеспокоит. Приятного отдыха! — портье возвращает мою кредитку и застывает в ожидании чаевых.

— Спасибо, — благодарю я его и передаю заранее приготовленные десять фунтов. В данном случае с лихвой хватило бы и двух. Портье с удивлением смотрит на банкноту, после чего рассыпается в благодарностях и гарантиях конфиденциальности нашего отдыха.

———————————————————————————

Мы поднимаемся на второй этаж. В номере — небольшая прихожая, налево — дверь в ванную, рядом — встроенный шкаф с холодильником. Посреди комнаты красуется большая двуспальная кровать с зеркалом у изголовья. Дверь на балкон слегка приоткрыта, но, несмотря на это, в номере совсем не холодно.

Я помогаю Лене снять верхнюю одежду. Как же я ждал этого момента! Мне хочется, чтобы каждая секунда превратилась в вечность, но… У нас всего два часа, и это ужасно мало по сравнению с тем, сколько придётся ждать следующей встречи.

— Антон, я пойду в душ, хорошо?

— Можно мне вместе с тобой? Не хочу расставаться ни на секунду, — произношу я с замиранием сердца, удивляясь собственной смелости.

В ответ она заливается смехом, целует меня в щеку и даёт согласие на мою дерзкую просьбу:

— Я позову тебя через три минуты.

— Договорились. Но лучше через две.

Она удаляется в ванную с такой божественной грацией, что в моём сознании тотчас возникает образ Афродиты, которую я представляю после просмотра очень популярного на острове греческого фильма \»Боги Олимпа\», снятого по мотивам древних мифов.

Господи, как же я люблю эту девочку! И как мне благодарить Бога за то, что Он послал мне эту любовь?

———————————————————————————

Через некоторое время Лена зовет меня, и я захожу в ванную. Сквозь полупрозрачное стекло душевой вижу её совершенный силуэт. Шумит вода, пахнет хвойным мылом и волнующим запахом духов. Она напевает популярную мелодию из репертуара местной поп-группы, звучащую здесь в каждом кафе.

— Я к тебе зайду? — осторожно спрашиваю я, опасаясь услышать отказ или какое-нибудь ограничение моего желания.

— Ладно, что с тобой поделать.

Задыхаясь от избытка чувств, я раздеваюсь, бросая вещи на пол, и распахиваю полукруглые дверцы в этот геометрически маленький, но такой желанный для меня рай.

— Давай начнём прямо здесь? — спрашиваю я слегка дрожащим голосом. Лена проводит мокрой ладонью по моей груди снизу вверх, смеётся и отвечает, тщательно копируя мои интонации:

— Только дверцу прикрой, а то мы зальём весь пол…

Я прижимаю Лену к себе, не обращая внимания на потоки воды. Мои губы соприкасаются с её губами, и мир постепенно уплывает из-под ног…

———————————————————————————

Мы лежим на кровати, не в силах пошевелиться и не выпуская друг друга из объятий. Теперь, когда я расслаблен, в моей голове обнаруживается некоторый простор для сторонних мыслей, не связанных напрямую с происходящим. Одна из них обретает ясность после того, как я разгадываю природу тихой грусти, некстати нахлынувшей на меня в тот самый момент, когда, исчерпав последние остатки сил, тяжело дыша, я валюсь рядом с Леной на изумрудного цвета простыню. Сначала мне кажется, что я удручён скоротечностью блаженства. К счастью, физическое изнеможение не вызвало у меня опустошения чувств: я по-прежнему хочу быть единым целым с моей любимой: всеми мыслями и гранями души.

Лена лежит с закрытыми газами и едва заметной улыбкой на устах. На фоне её лица моя рука со следами шрамов кажется десницей грубого плебея, осмелившегося прикоснуться к спящей госпоже. Но Лена не спит… Она целует подушечки моих пальцев, едва касающихся её губ… В этот момент неосознанное томление, нудным червячком буровящее меня где-то внутри, выливается в чувство неловкости перед братом Колькой, который сейчас в России наедине с совершенно иными реалиями, а я, обязанный ему всем, получаю здесь то, чего, вероятно, совсем не заслужил.

Хотя почему это \»не заслужил\»? Разве своими детскими страданиями я не оплатил право на личное счастье?

Через секунду понимаю, что моя логика порочна. Право на личное счастье я имею вне зависимости от условий, в которых прошло моё детство. Такое же право имеет и Колька. Но он имеет право, а я имею счастье — вот в чём суть моего душевного дискомфорта. Что же делать? Наверное, нужно довольствоваться тем, что имеешь. Что предсказала мне цыганка-прорицательница? \»Не жалей о потерях, не радуйся находкам…\» Вот же, старая ведьма! Как же мне не радоваться любви? Неужели кому-то станет лучше, если я буду лишён своего счастья?

Вновь вспоминаю о брате… Нужно будет позвонить ему вечером и сказать что-нибудь доброе. Успокоившись этим решением, я гоню прочь сторонние мысли и обнимаю Лену. В тот же момент у меня перехватывает дыхание и начинает кружиться голова…

———————————————————————————

Совершенно одуревший от счастья, я лежу на боку, не в силах оторвать взгляд от её божественного профиля. Вот с кого нужно было писать образ Афродиты! Такой и должна была быть эта богиня: молодой и совершенной.

Неожиданно в голову приходит мысль, пугающая своей неуместностью:

— Лена, знаешь, я подумал, что страшно умереть, не испытав этого. А после такого уже не страшно.

Она удивленно отвечает:

— Ты всё время озадачиваешь меня неожиданными поворотами своих размышлений.

Я усмехаюсь:

— Хорошо, что я ещё не все свои мысли озвучиваю!

— Не пугай меня. А вообще мне хорошо с тобой, даже когда ты меня пугаешь. Неспокойно, но хорошо.

— Как это понять: \»неспокойно, но хорошо\»?

— Я волнуюсь за тебя, за нас, за наше будущее, но пока ты рядом, мне очень хорошо и все тревоги уходят прочь.

— Ничего, как только у тебя наступит беременность, нас уже никто не осмелится разлучить, — отвечаю я ей с твёрдой убеждённостью.

Лена нежно целует меня и произносит:

— У тебя к этому совершенно необычное отношение. Как правило, ребята боятся таких последствий.

— Я уже не ребёнок, причём давно… Так получилось…

Лена не обращает внимания на мои слова:

— Так не хочется домой, Антон! А уже пора…

— Мне тем более не хочется…

Вздохнув, она отвечает:

— Ну, почему всё хорошее так быстро заканчивается?

Глава VII

Кипр, Лимассол, август 2003 года

\»Ударившему тебя по щеке подставь и другую…\»

Евангелие от Луки, 6:29

\»Чего страшится нечестивый, то и постигнет его,
а желание праведников исполнится\»

Притчи 10:24

Я по-прежнему нахожусь в госпитале британских ВВС… Вечерами в комнате отдыха для культурного общения собирается выздоравливающая публика. Кроме меня, все остальные — раненные в Ираке военнослужащие войск Коалиции. Основные развлечения — телевизор, музыка, карты. Вояки не раз приглашали меня в игру, но я не тороплю события: внимательно наблюдаю за ними и пытаюсь составить психологические портреты игроков. Мой план — крупно облапошить их в нашу простую народную игру под названием \»Сека\». Уверен, эта игра им понравится, а уж в \»Секе\» мне нет равных…

По жизни, я — отчаянный игрок. Карточную забаву без денежных ставок воспринимаю как пустую трату времени и одновременно ненавижу идиотские \»интеллектуальные\» развлечения вроде преферанса. Игра на деньги должна быть короткой и яркой. Пики азарта должны следовать настолько быстро, чтобы создавалась иллюзия непрерывности. К этому я привык с детства. Здешние недоумки часами играют в бридж, разыгрывая за вечер какие-то жалкие сто-двести долларов. Смех, да и только… С таким же успехом на сто баксов можно сыграть и в безлимитные по времени шахматы. Антиподом подобной интеллектуальной мастурбации является карточная игра \»Чёрный валет\». Правила просты, как семейные трусы армейского покроя. Игроков сколько угодно, но не больше, чем карт в колоде. Участники делают равные взносы. Колода тасуется, после чего карты по одной сдаются игрокам. Первый, кому приходит валет чёрной масти, забирает все деньги. \»Чёрный валет\» как азартная игра по всем статьям превосходит игру в шахматы на деньги. Но, к сожалению, в ней нет места блефу. А в \»секе\» — есть!

———————————————————————————

Согласно моему плану, сначала соперники должны проникнуться очарованием молниеносности карточной партии. С этой целью я приглашаю всю бравую компанию оценить гениальную простоту \»Чёрного валета\». Как только я объясняю им правила этой игры, воцаряется немая сцена. Незатейливый мозг воина Коалиции не сразу осознаёт обрушившееся на него счастье. Через некоторое время шок проходит — я кидаю на стол смятую десятку и начинаю тасовать карты. Вояки нерешительно следуют моему примеру. Проиграв минут через двадцать долларов пятьдесят, я с удовлетворением отмечаю, что процесс \»раскрутки\» клиентов развивается успешно.

И лишь когда \»Чёрный валет\» всецело захватывает моих доверчивых партнёров, я предлагаю им сыграть в ещё более крутую игру \»Секу\». Не зная, как донести до их разума русское название этой великой народной забавы, я, не мудрствуя лукаво, обзываю её привычным и милым американо-британскому уху словом \»секс\». Разве можно отказаться от игры с таким интригующим названием? Естественно, парни готовы приступить к \»сексу\» незамедлительно…

\»Сека\» просто создана для блефа. В ней побеждает не тот, у кого карта лучше, и не тот, кто умеет хорошо считать: уверяю, это вовсе не требуется, а тот, кто способен не моргнув глазом делать большие ставки при самой паршивой карте на руках. Слабовольным жадинам в этой игре удачи не видать. Искусство \»Секи\» основано на наблюдательности, проницательности, непредсказуемости, умении читать мысли по глазам и лицам соперников и постоянной готовности к блефу.

———————————————————————————

Сыграв несколько невразумительных партий, мои соперники входят во вкус. Особенно усердствует сидящий напротив меня морской пехотинец из США по имени Кларк. Его глаза просто светятся азартом, но играет он абсолютно предсказуемо. У Кларка водятся деньжата, и он не в меру азартен и глуп. Я намечаю его как потенциальную \»жертву\» и начинаю выжидать удобный момент. В \»Секе\» такой момент складывается тогда, когда другому приходит отличная карта, но у тебя она лучше. В этой ситуации, самое главное, почувствовать, что у него на руках не больше, чем у тебя. Действовать приходится интуитивно, исходя из сложившихся представлений о сопернике.

Первый вечер завершается моим скромным выигрышем в пятисот с небольшим баксов. У Кларка в плюсе около двухсот. Второй вечер приносит мне ещё сотню, у Кларка — почти триста. В третий вечер я проигрываю пару сотен — Кларк по-прежнему в выигрыше… Всё идёт по намеченному плану. Я продолжаю караулить свой шанс. Что поделать, коль эти вояки в основной своей массе чересчур осторожны и жадны, а единственный из них интересный для меня соперник никак не получит на руки нужный мне расклад?

В промежутках между играми у нас с Кларком завязывается общение. Он взахлёб рассказывает мне о Калифорнии, своём домике на берегу Тихого океана, почём зря клеймит Саддама, других врагов Америки, вежливо интересуется моими делами. Душу наизнанку я не выворачиваю — в основном, отделываюсь односложными \»да\», \»нет\» и \»не думал над этим\»…

Откровенно говоря, как человек этот парень мне совсем не интересен. Этакий типичный американец… Даже выглядит по-голливудски: высокий, стройный, спортивного телосложения, короткая стрижка ёжиком, маленькие глазки, широкие скулы, белоснежные зубы, дорогой мужской парфюм. Но при всей своей внешней безупречности чем-то он мне не нравится. Рационального объяснения этому я не нахожу — так подсказывает мне интуиция.

Наступает четвёртый вечер игры. Часа два она идёт ни шатко, ни валко. И вот настаёт долгожданный момент: на кону — четыреста баксов; двое играющих, не рискуя вскрывать карты, соглашаются на ничью; вступительный взнос — по двести долларов с игрока. Вместе со мной ещё трое изъявляют желание продолжить, в том числе и Кларк. Остальные закругляются и присоединяются к зрителям. Таковы правила: отказался сделать взнос — покидаешь игру.

После сдачи карт я ловлю в глазах Кларка блеск азарта. Он бросает в мою сторону победный взор, и мне становится ясно, что сейчас начнётся настоящая игра…

Каждый ход — двести долларов. Все, кроме меня и Кларка, тут же бросают карты. Кларк делает ход — я повторяю. Ещё один ход, и я ставлю на кон тысячу долларов. Кларк делает завершающую ставку и объявляет, не показывая, свои карты: два туза — двадцать два очка. Примерно этого я и ожидал. По правилам \»Секи\» показать карты обязан победитель. Завершающий игру обычно называет сумму своих очков, и только если она выигрышная, обязан вскрыть карты.

У меня на руках три десятки — это выигрыш. Я бросаю свои карты на стол, чтобы все могли их увидеть. После таких крупных схваток игра, как правило, заканчивается. Вот и теперь: все поднимаются со своих мест и расходятся по палатам, обсуждая увиденное. Я доволен: день прожит не зря. Удалось неплохо провести время, к тому же посчастливилось заработать.

В коридоре ко мне подходит Кларк и предлагает слегка отметить мой выигрыш. Я не возражаю и приглашаю к себе. У него в палате — сосед, а я — один.

Кларк старается не смотреть мне в глаза, что вполне объяснимо. Договариваемся встретиться, после того как он привезёт выпивку из ближайшего магазина. Ехать предстоит ему, поскольку он практически здоров, а у меня всё ещё не сняты швы. Через полчаса Кларк возвращается с пакетом, в котором смирно лежат бутылка шотландского виски, пепси, чипсы и поп-корн. Запираем дверь изнутри, потому что по правилам распитие спиртных категорически запрещено, хотя, надо признать, никто за этим особо и не следит. Отношение медперсонала к выпивающим, можно сказать, равнодушно-снисходительное — главное, не афишировать и не буянить, всё остальное — простительно.

Мы усаживаемся на койку и выпиваем по первой. Кларк заводит разговор о моём гражданстве. Слово за слово, выпиваем по второй, потом — по третьей… Кларк настойчиво уговаривает меня дать согласие на получение американского вида на жительство. Дескать, он поможет, есть связи, поэтому всё будет сделано быстро и надёжно. Его дядя владеет в Лос-Анджелесе достаточно крупной газетой, и у него имеются приличные связи в Вашингтоне. В общем, два-три месяца и грин-кард у меня в кармане… Я киваю головой в ответ на эти посулы, относя их к выпивке и больничной скуке. О чём только не говорят выпившие мужики! Что ж, на всё обращать внимание? Тем более что мне это американское гражданство, как таракану шляпа.

Хмель понемногу разбирает нас, особенно меня. Внезапно Кларк меняет направление беседы:

— Энтони, в последней игре у меня на руках было два туза и джокер. Я не обманул компанию относительно двух тузов, и это была правда. Но неполная! Я умышленно не сказал про джокера…

— Зачем? И почему ты говоришь об этом сейчас? Хочешь, чтобы я вернул тебе деньги?

— Нет, я хотел, чтобы ты выиграл…

— Я в таких подарках не нуждаюсь.

— Дело не в этом… Я хотел сделать тебе приятное.

Меня начинает душить злость:

— Ты меня обижаешь. Я тебе не верю, Кларк. Давай прекратим — считай, что этого разговора не было.

— Хорошо, не будем… Но мои карты видел Гленн, который сидел справа от меня…

Вот, дерьмо! Какого чёрта он молчал? Чтобы парить мне мозги под выпивку? Но это же глупо! Что-то здесь не вяжется… С трудом сдерживая ярость, я отвечаю:

— Так… Что ты хочешь?

Услышав вопрос, Кларк кладёт свою здоровенную волосатую лапищу мне на колено и начинает поглаживать мою ногу в направлении бёдер. При этом он переходит на шёпот:

— Я думаю, мы договоримся с тобой, малыш. И про грин-кард я не шучу… Хочешь жить со мной в Лос-Анджелесе?

В этот момент мне начинает казаться, что в дальнем углу палаты стоит Колька. Молча, печально и укоризненно он наблюдает за тем, как меня пытаются купить в обмен на какую-то поганую грин-кард. Представив это, я превращаюсь в сгусток зла и мысленно говорю брату:

— Не беспокойся, Колян, ты меня знаешь…

Я опускаю плечи и прикрываю глаза, всем своим видом демонстрируя полную расслабленность и умиротворение. Пусть думает, что перед ним — одуревший от нежданно свалившегося счастья нищий тинейджер. Он должен понять, что я \»готов и согласен\»… А я дождусь, пока он расслабится…

Наконец, боковым зрением я отмечаю, что моим гостем окончательно овладело слащавое вожделение. Ну, что, Колян, начнём? Сейчас, братишка, ещё секунду… Дай-ка собраться… Да неужели ты мог подумать, что я продам себя и предам наше прошлое? Или ты, почуяв неладное, решил поддержать меня своим присутствием? Так? Ну, тогда ладно… Сейчас увидишь: я всё тот же ненавидящий зло Антон…

Вопреки всем очевидным для моего самочувствия последствиям, я вкладываю в этот удар всю свою силу и злость. Он приходится точно в глаз вояке. Его счастье, что моих сил хватает ровно на один удар…

Не знаю, кому в результате становится больнее, но после этого мы оба приходим в себя довольно долго. Первым восстанавливает боеспособность Кларк. Его огромный кулачище обрушивается на мою перебинтованную голову. Подонок… Я понимаю, что следующий удар он нанесёт мне в грудь: в то место, где ещё не зажила рана от пули. Вскочив с койки, ощущаю его повторный удар, который следует по касательной вдоль спины. На тумбочке вижу свой перочинный швейцарский нож. Я хватаю его и оборачиваюсь к американцу, выставив острие навстречу возможному удару. Его кулак натыкается на лезвие ножа и капли крови начинают барабанить по мраморному полу. Сплюнув, говорю ему с ненавистью:

— Я убью тебя. Убирайся, тварь!

— Ты ответишь за это, молокосос! — истошно орёт Кларк, прикрывая рукой разбитый глаз.

— Пошёл вон! — не менее громко ору ему я.

На крики и шум сбегается медперсонал. Они что есть силы барабанят в дверь, требуя немедленно открыть. Услышав голос начальника госпиталя, Кларк не на шутку пугается:

— Перестань дурить, парень. Откроем дверь и скажем, что немного выпили и повздорили на иракской почве: ты ругал политику Америки, а я заступился за свою страну. Пару раз махнули кулаками, руку я порезал случайно разбитой бутылкой. Быстро вымой и спрячь нож!

Понимая, что он прав, я бросаюсь к раковине, тщательно ополаскиваю нож, насухо вытираю, складываю и прячу в тумбочку. Тем временем Кларк разбивает бутылку и старательно пачкает осколки своей кровью. Крики за дверью стихают и раздаётся треск взламываемой двери…

———————————————————————————

На третий день после случившегося меня досрочно выписывают на амбулаторное, домашнее лечение. И это делается, несмотря на то, что несколько швов на груди и спине всё же разошлись… Кларка переводят куда-то в Сицилию, объявив ему порицание по службе за распитие спиртного и пьяный дебош. Более строгое наказание к нему решили не применять, поскольку я письменно подтвердил, что назвал политику США в Ираке безмозглой, а Кларк, якобы, на это сильно обиделся…

В итоге все остались довольны. Репутация Кларка не пострадала, я отстоял свои представления о чести и достоинстве, а персонал госпиталя наказал дебоширов…

Дома довольно скоро я залечил раны, и по этому случаю мы с Джулией устроили весьма бурную вечеринку… Придя в себя на следующий день, я решил любой ценой добраться до России и найти Колькину могилу — ведь не просто же так он являлся ко мне, смотря с тревогой и укоризной?

Глава VIII

Россия, Владикавказ, военный госпиталь, декабрь 2003 года

\»Начало мудрости — страх Господень…\»

Притчи 1:7

\»Кто ходит в непорочности, тот ходит безопасно;
а кто превращает пути свои, тот будет наказан\»

Притчи 10:9

Кормежка в российском военном госпитале отличается от завтрака в ”UK Air Force Hospital” столь же разительно, как и блюда провинциальных российских забегаловок от кулинарных шедевров кипрских таверн. Но я не привередлив. После всех мытарств, выпавших на мою долю, я с удовольствием уплетаю хлеб с маслом, манную кашу и чай с печеньем. Желающим тут всегда дают добавку каши, а что касается хлеба — так тут вообще нет ограничений. Мой традиционный расклад — три кусочка хлеба на тарелку каши, а в завершение — два стакана чая. Чаёк, конечно, малость жидковатый, зато сладкий и горячий.

\»Ходячие\» больные получают еду из окошка раздачи, за которым грохочет посудой круглолицая пухленькая Надя. Ей не меньше сорока, но для всех она — просто Надя. Эта женщина — отчаянная матершинница, умудряющаяся ругаться совершенно беззлобно, можно сказать, по-доброму, по-матерински.

Подходит моя очередь у окошка, и я, как обычно, прошу:

— Надя, мне погуще и побольше!

В ответ следует её традиционное нравоучение для вечно голодных, вроде меня:

— Черпак — норма, не перебирай харчами!

Эта присказка вовсе не означает, что она ограничится одним черпаком. Вот и сейчас Надя кладёт мне два черпака, вместо положенного одного. Густая каша, сплошь состоящая из комочков, красуется на тарелке, напоминая заснеженную горную вершину. Подавая её мне, Надя добавляет:

— Лопай-лопай, ровняй морду с жопой!

В знак благодарности, зная, что она обожает шутки, связанные с различными частями человеческого тела, я отвечаю:

— Если с твоей, я согласен! А с моей и стараться нечего: по габаритам и так одно и то же!

Наливая чай, Надя интересуется:

— Сколько же ты весишь, солдат?

— Теперь сорок шесть, а было сорок.

Надя молча докладывает мне ещё один кусочек масла, а я и не возражаю. Дают — бери… Где наша не пропадала?

Отличная еда — бутерброд с двойным маслом и двойная манная каша. А ведь можно ещё и добавки попросить! Получится тройная порция… А что? Если постараться, можно и тройную осилить!

Уминая завтрак, я думаю о Светке, медсестре из хирургии… Сегодня утром встретился с ней в коридоре, когда шёл умываться перед завтраком. Мне давно уже не улыбались девчонки, а эта не просто улыбнулась, но и озорно подмигнула. Интересно, что это означает? Такая у неё доброжелательная манера приветствия, или она подавала какой-то особый знак? Ничего, со временем разберусь…

Светка — абсолютная противоположность кипрской Джулии: чуть полненькая, рыжеволосая, курносая, зеленоглазая, ловкая по части перевязок, уколов и капельниц. Об остальном не знаю, так как не было случая изучить: всё-таки, на сей раз я \»ходячий\» и могу ухаживать за собой сам. После завтрака мне надо зайти к ней на перевязку, а заодно можно и поболтать о том, о сём.

———————————————————————————

Сегодня приём больных доктор Иван Фёдорович начинает с меня. Я стою перед ним в этих идиотских чёрных семейных трусах пятьдесят четвёртого размера и представляю, как это нелепо смотрится со стороны при моём-то сорок шестом. Надо же, перерыли весь склад, но меньшего размера не нашли. Пришлось распустить резинку и затянуть её на бантик вокруг пояса. Мало того, что трусы висят до колен, так ещё и бантик красуется на поясе.

Вспоминаю госпиталь британских ВВС. Когда я начал подниматься на ноги, первым делом мне выдали запечатанный пластиковый пакет с двумя комплектами нижнего белья: трусы-плавки, майка, носки и носовой платок. В дополнение к этому, в другом пакете, я получил зубную щётку, пасту, бритвенный станок с тремя запасными лезвиями и набор парфюмерии: пену для бритья, лосьон и флакончик туалетной воды. Верхняя одежда для всех больных была абсолютно одинакова: тёмно-серые брюки спортивного покроя, светлая рубашка и куртка на молнии, пошитая в тон с брюками; обувь — лёгкие туфли без шнурков для прогулок во дворе, в палате — тапки. Вся одежда после выписки из госпиталя сдаётся для уничтожения. Вновь прибывшие получают абсолютно новые стерильные комплекты.

В этом госпитале поступающие получают семейные трусы, майку и омерзительную застиранную пижаму. На вопрос, почему так сильно воняет хлоркой, мне ответили просто: \»Если одежду не выпарить в хлорке, кому приятно будет носить её после покойника?\» Каков вопрос, таков и ответ. Отвык я от российских реальностей… Правда, я непритязательный — привыкаю быстро.

———————————————————————————

Во время осмотра сзади крутится Светка. Делая вид, что слушает Ивана Фёдоровича, сама наверняка изучает мою спину и потешается над тоненькими безволосыми ножками, торчащими спичками из необъятных трусов. С моих слов медперсонал знает, что в детстве на спине у меня был ожог. А пулевое ранение этой весной — наркоманские разборки. Репутация нарика — это, конечно, не очень хорошо. Понимая это, я всё время твержу соседям по палате и медперсоналу, что нахожусь в глубокой \»завязке\». При оформлении я честно указал, что принимал наркотики. А какой смысл скрывать? Врачи это живо определяют: я же помню, как в два счёта меня вычислили в британском госпитале.

Иван Фёдорович просит повернуть к нему спиной, и теперь я стою лицом к Светке. Смотри, девчонка, любуйся, на кого я похож после этой драки… А что ты думала? Такие победы малой кровью не даются. Тем не менее, перед тобой — выдающийся мастер рукопашного боя, чемпион Галактики и обладатель самого чёрного пояса Вселенной… Человек-сталь, не знающий усталости и боли, кудесник кулака, воплощение боевой хитрости и изощрённой шпанской подлости, непревзойденный \»грек\» Антон!

Теперь уже я подмигиваю Светке и вижу, как она оценивающе скользит взглядом по моей совсем не героической фигуре. Разумеется, я тоже пробегаюсь по ней взглядом. Смотрится неплохо: белые туфельки на плоской платформе, стройные плотные ножки, халатик чуть выше колен, под ним — серый свитер, на голове — белая шапочка, из-под которой торчит короткая рыжая косичка с бабочкой-заколкой на конце. Если смотреть издалека, её можно принять за самую обычную школьницу или молоденькую студентку-практикантку. И только вблизи, присмотревшись, понимаешь, что ей уже далеко за двадцать.

———————————————————————————

Два дня назад, на перевязке, она поинтересовалась: неужели мне восемнадцать? Я напряг бицепс на правой руке и предложил оценить его крепость. Кончиком указательного пальца она провела там, где к восемнадцати годам у меня должны были вырасти усы и покачала головой в знак сомнения. Пришлось ляпнуть, что у меня замедленное развитие. Она сделала удивленные глаза, а я поспешил добавить, что местами… Она махнула рукой, и я понял, что её сомнения не рассеялись. Чуть погодя, со всей возможной непосредственностью я поинтересовался, сколько ей лет. Она спокойно ответила: \»Двадцать шесть\». Тогда я решил уточнить день её рождения — оказалось, что 17 января. Ровно в тот же день, что и у меня. Потеряв бдительность, я поздравил её с тем, что у нас день и месяц рождения совпадают. И только после этого до меня дошло, что в медицинской карточке, с моих слов, зафиксирована вымышленная дата рождения — 15 мая. Светка, конечно же, изучила мою карту со всеми её показателями. В ответ она засмеялась и сообщила, что по её статистике я стал сто восемьдесят шестым \»кобелём\», родившимся в тот же день января, что и она. Я тоже рассмеялся и, слегка невпопад, отпустил ей комплимент по поводу веснушек и рыжих волос. Видя моё смущение, она совсем развеселилась, и закончилось всё тем, что мы оба от души насмеялись, подтрунивая друг над другом: она — над моей хилостью и безусостью, а я — над её рыжей косичкой и веснушками.

———————————————————————————

Пока Иван Фёдорович орудует у меня за спиной стетоскопом, я не свожу с неё глаз. Перехватив мой пристальный и непривычно серьёзный взгляд, она начинает смотреть также пристально и серьёзно мне в глаза. Хотелось бы знать, о чём она думает? Об этих карикатурных трусах с резинкой, завязанной бантиком у пупка? Об этой паршивой ране на груди, которую после осмотра надо будет обработать и зафиксировать не слишком тугой повязкой? Или о моём истинном, но почему-то скрываемом возрасте, который уж от неё-то никак не скрыть? Трудно понять, о чём может думать девушка, когда смотрит на тебя так внимательно и сосредоточенно.

Иван Фёдорович заканчивает осмотр и записывает назначения медсестре. Мы проходим в комнату, примыкающую к смотровому кабинету, где в углу стоит застеленный клеёнкой топчан, а вдоль стен выстроились стеклянные шкафы с лекарствами и перевязочными материалами. Светка командует:

— Подожди, сейчас я принесу твою одежду.

Она развешивает мой спортивный костюм на стуле, а потом долго моет руки. Вытирая их полотенцем, даёт указание:

— Садись на диванчик вполоборота ко мне, сейчас я обработаю голову.

Присев, я комментирую:

— Такая холодная клеёнка, что можно задницу отморозить…

— Ничего, молодца и сопли греют.

— Свет, ты знаешь, что вчера умер мой друг Гришка?

— Знаю… Жизнь такая проклятая… Ты крепись, парень. Теперь тебе надо жить за двоих.

— Если бы за двоих…

Через мгновение до неё доходит смысл сказанного, и она спрашивает:

— Что, хлебнул лиха?

— Было дело…

— Тебе сейчас нужно хорошенько здоровье поправить. Посмотри на себя в зеркало: в чём только дух держится?

— Да ладно…

— Теперь встань: сейчас раны просушим и начнём бинтовать.

Чтобы отвлечься от боли, я задаю ей бестактный вопрос:

— Свет, ты замужем?

— Уже нет.

— И давно развелась?

— Год назад…

В ответ я рассказываю ей о своих неурядицах на этом \»фронте\»:

— У меня тоже в этом деле вышли нелады. Дело к свадьбе шло, а её предки всё поломали. Ты прикинь, у неё в это время уже второй месяц беременности шел. Потом аборт, диагноз \»бесплодие\», и мы расстались. Я думал вернуться… Мы даже пару раз встретились, но потом поняли, что не судьба… С тех пор больше и не виделись…

Она тяжко вздыхает:

— Я тоже невезучая. Как развелась, так и живу с тех пор вдвоём с сыном. Ему четыре годика, зовут Виталик. Рыженький такой, на меня похож.

Теперь самое время задать ей главный, мучающий меня вопрос:

— Парень-то у тебя какой-нибудь есть?

Она усмехается:

— \»Какого-нибудь\» не хочу, а хорошие не попадаются.

Я с облегчением вздыхаю:

— Вот и у меня с девушками также…

Светка продолжает жаловаться:

— А у меня и подруг-то не осталось. Одна вышла замуж да уехала, вторая двойню родила — ей сейчас не до подруг, а третья \»на игле сидит\» — так ей вообще никто теперь не нужен.

— Ясно… Можно с тобой после обеда поболтать?

К моему огорчению, она отрезает:

— Клеиться будешь? Лучше не надо… Меня это уже, знаешь, как достало?

— Если не хочешь, не буду, — отвечаю я со вздохом.

Некоторое время она молчит, а затем я слышу:

— Ты о чём поболтать хочешь? У меня сегодня работы валом!

— Да, просто так, о жизни. Могу рассказать тебе что-нибудь интересное. У меня в запасе много всяких забавных историй. Так что? Поболтаем?

— Знаешь, кто такой \»зануда\» с точки зрения женщины?

— Знаю, но с точки зрения мужчины. Это человек, который в ответ на дежурное приветствие \»Как дела?\» начинает подробно рассказывать о своих делах.

Улыбнувшись, она добавляет:

— А с точки зрения женщины — это мужик, которому легче отдаться, чем объяснить, почему не хочешь!

Понимая, что уже добился права на разговор по душам, я неловко пытаюсь пошутить:

— Слушай, ты меня неправильно поняла. Вы, женщины, думаете только об одном. Это у нас на уме сказочная принцесса, романтика, непорочность… А вам бы только о постели и думать!

В ответ она слегка шлёпает меня по стриженному затылку и выбегает на зов Ивана Фёдоровича, начавшего осмотр следующего больного…

Хорошая девушка… Мне кажется, с ней будет интересно поговорить по душам…

———————————————————————————

Во время утреннего обхода заведующий отделением, вечно хмурый пожилой подполковник медицинской службы по прозвищу \»Дуремар\», направляет одного представителя от нашей палаты на общественно-полезные работы. Хозяйственная повинность — неотъемлемый атрибут быта военного госпиталя. На такое, как правило, выдвигаются \»лёгкие\» больные. Сегодня, как и в прошлый раз, им стал контрактник Слава, попавший в госпиталь после лёгкого осколочного ранения, полученного в Чечне. Через неделю Славу должны выписать, поэтому его гоняют на принудиловку чуть ли не ежедневно.

Пока Дуремар завершает обход, мы со Славой курим на лестничной площадке. Я размышляю о происхождении этой странной клички у нашего завотделением. Его внешнее сходство со своим литературным прототипом достаточно неочевидное: придурей у нашего эскулапа, конечно, много, но ведь не этим запомнился тот самый Дуремар, который продавал пиявки? Решаю спросить у Славы: он давно здесь лежит — должен знать:

— Слышь, Славка? А почему нашего заведующего \»Дуремаром\» зовут?

Контрактник делает удивлённое лицо:

— Ты что, с луны упал? У него жена — спец по пиявкам. Видел в терапевтическом корпусе с торца дверь с вывеской \»Клиника нетрадиционной медицины\»? Она директор этой клиники, а по совместительству — главная \»пиявочница\». Госпиталь сдал им в аренду часть первого этажа. Вот они там и развернулись: массаж, иглоукалывание, пиявки и прочая хренотень…

— Лечат за деньги?

— Ну, не за \»спасибо\» же?

На площадке начинают собираться командированные на работы из других палат. Главная тема разговора \»Куда пошлют\». На прошлой неделе чистили подвальное помещение, готовя его к ремонту. Интересно, что ожидает сегодня? Разумеется, все собравшиеся курят. Буквально через пару минут на лестничной клетке можно вешать топор, и я ухожу в коридор, отгороженный от площадки застеклённой дверью.

Усевшись на подоконник, от скуки наблюдаю, как во дворе солдаты метут дорожки. Странная логика у военных: снег давно убран, никто не мусорит, пыли нет — зачем же мести каждый день?

———————————————————————————

Во время обеда Славка рассказывает мне подробности трудовой повинности. Сегодня она отрабатывалась в госпитальном морге, где больные убирали помещения и холодильники, а также оказывали помощь санитарам в подготовке \»двухсотых\» к отправке. Как выразился Слава, работа не пыльная, но нервная, поэтому вечером решено принять по сто граммов. За \»лекарством\» в магазин бежать не придётся, так как санитары нацедили мужикам бутылку спирта. Услышав про спирт, я спрашиваю:

— Слав, а если он из-под покойников?

Тот машет рукой:

— По барабану, Антон…

Рассказ о морге напомнил мне о недавнем намерении похлопотать перед санитарами, чтобы те привели друга Гришку в порядок за соответствующее вознаграждение. Надеюсь, ещё не поздно, хотя определённое волнение, навеянное Славкиным рассказом об отправке \»двухсотых\», всё-таки возникло. Но не могли же они так быстро провести вскрытие и оформить все необходимые документы?

После обеда я отправляюсь в стоящее на отшибе здание морга, по внешнему виду напоминающее запущенный, давно не ремонтированный тюремный барак. У входа стоит автобус-катафалк с открытой сзади дверцей и выдвинутым лафетом, рядом толпятся люди с траурными повязками на рукавах.

В поисках санитаров я захожу внутрь через настежь распахнутую дверь. В помещении ритуального зала висит тяжелый, тошнотворно-сладковатый запах. От этого зловонья начинают слезиться глаза, и я понимаю, отчего, несмотря на холодную погоду, не закрывается дверь на улицу. По коридору, ведущему в ритуальный зал, неспешной походкой шествует санитар в грязном, небрежно распахнутом халате. Ну и вид у него! Круглая, толстая морда, заплывшие глазки, двойной подбородок, откормленное, отвисшее брюхо. На ходу санитар жуёт булку и запивает кефиром из картонного пакета. Я останавливаю его:

— Здорово, начальник! У вас тут день открытых дверей в морозилках?

— Не понял? — он смотрит на меня с подозрением и опаской.

— Почему так воняет? — поясняю смысл своего вопроса.

Он делает глоток кефира, вытирает рукавом губы и обстоятельно мне поясняет:

— Как это, почему? Электроэнергию экономим… Сейчас зима, вот начальство приказало не гонять холодильники на полную мощность.

— А летом гоняете и потому не воняет? — легко завожу его в очевидную ловушку, догадываясь о том, что творится здесь летом. Но санитар не сдаётся:

— Обижаешь! Ещё как воняет! Летом как раз мощности не хватает, поэтому в отсеках около нуля, не выше. Да и теплоизоляция хреновая: камерам-то сорок лет уже…

Разговорив санитара, я перехожу к интересующему меня вопросу:

— Ясно… Хотел узнать про Григория Лукина. Он пять дней назад в реанимации умер.

— Это который с чёрной бородой и сквозным пулевым?

— Да.

— Сегодня погрузили и отправили в аэропорт. Ему в Москву?

— В Москву.

— Везёт! А я в столице так ни разу и не был…

Ухмыльнувшись, он делает глоток из пакета и удаляется в другую сторону коридора.

Остаётся только материться. Вместо того чтобы валять дурака, мог бы проститься с другом. Пнув от досады лафет с установленным поверх него пустым гробом, я выхожу на улицу.

———————————————————————————

После морга мне очень хочется помыться — тем более что уже давно пора… У нас на этаже есть душевая. Если не занято, нужно помыться на дорожку: завтра меня выписывают. Целиком купаться мне ещё нельзя, но если исхитриться, можно приспособиться.

В душевой никого нет. Я беру полотенце и иду искать Светку. Как тут не вспомнить кипрский госпиталь, где каждому больному выдавалась целая куча полотенец, банные тапочки, пластиковая шапочка, разовая, индивидуальная мочалка, набор шампуней и гелей для душа? У Светки можно разжиться нормальным мылом, которое они получают для мытья рук. Тот размокший хозяйственный обмылок, который лежит в душевой, даже у меня, привыкшего ко всему, ничего кроме брезгливости не вызывает.

Светка возится с медикаментами в сестринской. Я прошу её выделить мне кусочек хорошего мыла для душа. В ответ она начинает размахивать руками:

— И не думай! А если вода попадёт? А вдруг инфекцию занесёшь? Ни в коем случае! Перетерпишь!

— Свет, ну пожалуйста! Мне очень нужно!

— Я сказала: нет! Всё, что угодно, только не это.

Я подмигиваю ей:

— Всё, что угодно? А поцеловать тебя можно?

Она заливается смехом:

— Да ну тебя! Я же серьёзно! Иван Фёдорович категорически запретил тебе любые водные процедуры, и разрешены только утренние умывания и обтирания.

Приходится развести руками:

— Хорошо, Свет, я не буду купаться. Дай мне мыло. Я хотя бы умоюсь и ноги помою, а постираюсь уже хозяйственным.

— Зачем тебе стираться? Послезавтра смена белья — получишь всё чистое. Какая надобность? У тебя что, свидание?

— Да какое там свидание? Ты только никому не говори… Завтра я уезжаю с оказией, так вышло…

— Как? Ты серьёзно?

Моё известие приводит Светку в полное замешательство. Она смотрит на меня взглядом, полным удивления и обиды. Я вижу, как её подбородок начинает мелко-мелко дрожать, а в глазах появляются слезинки. Господи, ей-то что? Ну, уеду… Неужели моё присутствие настолько для неё важно? И тут до меня начинает доходить, что её повышенное внимание ко мне, какая-то особая, почти материнская и совсем необычная для российских медсестер аккуратность при обработке моих ран и выполнении уколов, перевязок далеко не случайны. Что стоит за этим? Естественное человеческое желание нести добро перенесшему ад? Утром, во время перевязки, мне так и казалось. Теперь я уверен, что за этим стоит нечто большее. Но если так, то что же мне делать? Не зная, какие слова полагается говорить в данной ситуации, я начинаю по-мальчишески оправдываться:

— Светик, мне нужно уехать. Меня ждут в Сочи… Я должен найти могилу брата… Ехал-то за этим… Понимаешь?

— Конечно, понимаю, — отвечает она, не скрывая слёз.

— У тебя глаза \»потекли\» — дай, вытру… Полотенце чистое, я стирал его сегодня… Да, ничего страшного, я опять постираю… Ещё увидит начальство, будет нам…

Она подходит к шкафчику и достаёт оттуда кусочек детского мыла:

— Держи… Ты только не закрывайся там, я сейчас приду… Как это, зачем? Помогу постираться и оботру тебя. Не хватало ещё инфекцию перед дорогой подцепить…

———————————————————————————

Ну и ну! Влюбилась девчонка… Когда же это произошло? Я-то, дурак, и не заметил. Она, конечно, очень милая и славная, но я же совсем не стремился завоевать её сердце! Эх, похоже, я совсем растерялся… Не могу смотреть, как плачут девчонки, тем более в такой ситуации, когда от жалости сжимается сердце, а от смущения парализовано сознание. В очередной раз прокручиваю в голове наш диалог… Светка плакала так искренне, ну, совсем по-детски, и так трогательно! Как представлю её дрожащий подбородок и полные слёз глаза, просто сердце сжимается… И эта чёрная тушь, стекающая по веснушчатым щекам… Вот тебе и рыжая! Сердце мне перевернула, а любви-то в нём и нет. Интересно, догадывается она об этом? Конечно, догадывается… И от этого ей вдвойне тоскливо…

Не понятно, что же теперь делать? Раздеваться, не запираясь? А вдруг кто-то войдёт? Или сидеть, как идиоту, на краю ванной, ожидая её прихода? А если она освободится нескоро?

———————————————————————————

Минут через пять открывается дверь, и на пороге появляется Светка. Выглядит так, словно это и не она только что размазывала тушь по щекам. Светка запирает дверь, вешает на крючок принесённое махровое полотенце с изображением американского доллара и подходит ко мне. В её глазах появилось нечто новое… Я не успеваю понять тайный смысл этой новизны, потому что она произносит слова, от которых у меня начинает кружиться голова:

— Ты хотел меня поцеловать? Целуй…

Ситуация развивается так неожиданно и так неотвратимо, что мне остаётся только закрыть глаза и ощутить волнующее прикосновение к её губам. Какие-то отдалённые сигналы, идущие из глубины опьянённого чувствами сознания, безуспешно пытаются озадачить меня сомнениями, но всё тщетно… Моего парализованного разума хватает только на то, чтобы мгновенно обосновать самому себе сладостную неизбежность и заслуженность наступающей эйфории. И, разумеется, принять аксиому невозможности отказа, на который я не имею права, во-первых, потому что меня выбрала девушка, а, во-вторых, потому что мною уже овладело давно забытое чувство разгорающегося желания.

Зная расположение моих ран, швов и ушибов, она действует так, чтобы не сделать мне больно. Её руки не решаются проникнуть под майку и гладить мою спину. Они ложатся на пояс и опускаются ниже… Я расстегиваю её халатик… И только в этот момент вижу, что она успела снять свой неизменный серый свитер.

Не произнося ни слова, осознавая, что у нас не так уж и много времени в запасе, мы избавляемся от одежды. И вот наступает момент, ради которого всё это и затевалось…

———————————————————————————

Полностью опустошенный, я с трудом перевожу дыхание и вытираю ладонью покрытый испариной лоб. Куда-то в небытие отлетают мгновение назад бушевавшие восторг и наслаждение, а им на смену приходят караулившие всё это время где-то поодаль незримые спутники моей повседневной жизни: физическая боль и чувство вины перед теми, кого уже нет.

Мучительно сладостный финишный дискомфорт неприятно резонирует с ноющей болью растревоженных ласками ран и ушибов. Анестезирующее воздействие физической близости заканчивается так же быстро, как и возникает, и с её окончанием на меня наваливается душевная боль. Мне кажется, откуда-то сверху на меня с осуждением смотрит Гришка, которого я так и не проводил в последний путь.

От стыда и бессилия я ещё сильнее вжимаюсь лицом в Светкино плечо. Какой-то непонятный инстинкт заставляет меня мучительно искать оправдания тому, что уже случилось, и тем поступкам, которые я вполне могу сотворить в будущем и которые неминуемо вызовут новые приступы раскаяния и сожаления. Светка по-своему трактует причины моей внезапно нахлынувшей готовности не выпускать её из объятий вопреки очевидным законам природы. Ей хочется продолжения, потому что мой первый скоротечный порыв не принёс ей желанного физического изнеможения и опустошения чувств. Становится ясно, что сейчас, несмотря ни на что, я обязан подарить ей то состояние, в котором только что оказался сам. Я шепчу:

— Сейчас, Светик, пару минут…

Она осторожно гладит меня ниже спины, а я ласкаю её грудь, рисуя в своём воображении картину того, что бы мы с ней устроили, не будь у меня повязок и болей. Не люблю заниматься этим делом стоя, но с моими болячками других вариантов нет. Как-нибудь потом попробую осмыслить полученный опыт, так как сейчас это вряд ли получится: он слишком сложный и противоречивый, чтобы понять его сразу.

Пауза длится всего несколько минут, но за это время меня посещает череда совершенно неожиданных ассоциаций и представлений. Интересно, как бы восприняла мама, будь она жива, моё барахтанье в круговороте жизни? Увы, я начал забывать её: прошло столько лет, как мы расстались в вагоне пригородной электрички…

Неужто ушедшие в иной мир способны взирать на кипение наших страстей откуда-то сверху? Или при этом они видят только изнанку нашей души, пробуждая в её укромных уголках ростки сомнений и тревог? А вообще не верится, что умершие родные и близкие в состоянии следить за нашими земными страданиями и грехопадениями. Это же форменный бред! Какая мать будет спокойно наблюдать с того света земные издевательства над её сыном или его совокупления? А потому долой стыд? Ничего подобного, есть же ещё и высшая форма стыда — страх перед Богом, который видит всё и которого не обманешь.

Интересно, что это за червячок такой сидит в нас? В самый неподходящий момент он начинает бередить душу сомнениями. Стыд? Но в чём его смысл? Получается какая-то ерунда… Мы с Гришкой прошли ад, не сдались, не поступились своей совестью, и вот теперь я не могу полноценно принимать заслуженные удовольствия, терзаясь невесть откуда взявшимися душевными муками неясной природы! Что самое ужасное, в основе этих мучений лежит какое-то иррациональное представление о постыдности своего счастья, когда вокруг смерть. Зачем природа наделила нас этой странной особенностью придумывать возможную зависть умершего к маленьким радостям и удовольствиям оставшихся жить? Но ведь истинно близкий человек, которому я не безразличен, не будет банально завидовать моему счастью? К тому же есть такие разновидности жизненных радостей, делиться которыми не принято даже с самыми близкими друзьями и тем более с матерью. Все эти соображения звучат логично, но не убедительно. Иногда случаются такие события, когда совесть не усыпить доводами логики, подобно тому как индийский факир завораживает кобру игрой на дудочке. Наверное, это как раз те моменты, когда Господь желает нам помочь, вселяя в душу очистительный страх. Но самое поразительное состоит в том, что, осознав руку Всевышнего, редко кто из нас находит в себе силы повернуть назад. Вот и я не нахожу, потому что слаб и грешен…

Светка не обременяет себя подобными мыслями — мне кажется, она сейчас вообще ни о чём не думает. Она просто получает то, что хотела, а тем временем во мне происходит совершенно ненужное расслоение физического желания и морального неприятия удовольствия.

———————————————————————————

После долгого поцелуя Светка просит меня продолжить, и я охотно подчиняюсь, успокаивая себя нехитрым аутотренингом, на время усыпляющим мои сомнения:

— Пользуйся случаем, Антон. Работай так, чтобы надолго утолить желания, препятствующие достижению поставленной цели. Ты можешь их сублимировать, можешь забыть о них на фоне страдания и боли, но лучше удовлетворить их до такой степени, чтобы забыть об этом надолго. Тогда грядущие страдание и боль не будут отягощаться сожалениями об оставленной в забвении плоти, в то время когда имелась возможность её потешить…

По впившимся в мою кожу ногтям я догадываюсь о том, что Светка сполна получает желаемое… Постепенно её хватка ослабевает, но я не хочу отстраняться, несмотря на то, что моё желание давно уже удовлетворено. Мне становится больно, но я не останавливаюсь. Пусть эта боль явится моей личной расплатой за полученное удовольствие. А чем ещё угомонить совесть и стыд, как не пилюлями боли? Молитвой и покаянием? Будет и это, но позже… А сейчас пусть будет больно, противно и тошно, но только, чтобы не было стыдно перед теми, кого не уберёг…

Наконец, я замираю, стараясь не смотреть ей в глаза. Отстранившись, благодарю её, хотя в этот момент у меня стучит в висках и ужасно ломит в груди:

— Всё, Светик… Ты супер…

Она с испугом шепчет:

— Тебе не плохо? Такой бледный… Называется, дорвался…

— Ага, дорвался…

— Да, и я тоже… Такого умельца у меня отродясь ещё не было… Эй, ты что???

У меня в глазах начинает плыть, я хватаю её за руки и оседаю на пол…

———————————————————————————

Мне кажется, я прихожу в себя довольно скоро. Светка суёт мне под нос ватку, смоченную нашатырём, а я лежу совершенно голый на холодном полу, покрытый омерзительным липким потом. Вот это номер! Такого со мной ещё не приключалось… Даже в госпитале Лимассола в аналогичной ситуации я не терял сознания, а ведь в то время моё общее физическое состояние было намного хуже, чем нынешнее.

— Свет, никто не видел?

— Нет, конечно. Этого ещё не хватало… Ты только не волнуйся, это от перегрузки. Одевайся скорее, тебе нужно полежать! Я сделаю тебе капельницу с глюкозой и аскорбинкой.

Она сильно взволнована, и мне хочется немедленно её успокоить:

— Погоди, не суетись, всё нормально. На хрен мне капельница? Сейчас нужно помыться и привести себя в порядок. Куда мне одеваться в таком виде?

— Может всё-таки полежишь с часок? Мы и так уже полтора часа сидим тут закрывшись.

Я машу рукой:

— Да пошли они все… Пять минут ничего не решат — ты лучше помоги мне постираться и обмыться…

———————————————————————————

Лёжа под капельницей, я засыпаю. Сплю без сновидений, как убитый. Светка будит меня перед самым ужином:

— Поднимайся, боец. Ваша палата уже в столовой. Сегодня котлеты вкусные, давай, бегом!

Спросонья я реагирую невпопад:

— Свет, всё нормально? Ты не обиделась?

Она делает удивлённое лицо:

— С чего бы? Конечно, всё нормально…

— Я ведь завтра уеду. Навсегда…

Светка тяжко вздыхает:

— Знаю… Поэтому всё и случилось…

— Понятно.

Она присаживается на краешек кровати:

— Знаешь, у меня после развода уже третий раз голова кругом идёт, и всё время это происходит на службе. Понимаю, что ничего путного из этого не выйдет, а всё равно ничего с собой поделать не могу. Расскажу тебе, что было в последний раз, до тебя… Полгода назад лежал тут солдатик… Сначала он в меня влюбился, позднее и я расчувствовалась… Ничего у меня с ним не было… Потом он выписался и уехал, а я ещё долго себя корила за то, что отказала парнишке. Любовь-то она, что с \»этим\», что без \»этого\» — заглохнет после расставания, но \»это\» хоть вспомнить приятно… А так, перебираешь ночами всё, что упустила, да только подушку кусаешь…

Я поглаживаю её по плечу и отвечаю откровенностью на откровенность:

— Ты славная девчонка… Я не могу тебя обманывать, уверяя в своей любви и преданности на все времена…

Она сразу же понимает, к чему я клоню, и тут же перебивает:

— И не надо! Я же сказала: всё нормально. Давай, больше не будем об этом. Вот твой паспорт… В целости и сохранности… Завтра утром я меняюсь, так что, держи его при себе…

— Я загляну к тебе ночью, можно?

— Шустрый какой! Потом опять тебя откачивать?

— Ладно тебе… Я не припадочный…

После этого разговора мне становится легче, и угрызения совести по поводу содеянного немного отступают. Направляясь в столовую, я продолжаю успокаивать себя, выжигая железной логикой метастазы стыда. Ничего такого особо постыдного в моей невыдержанности нет. Разве я совершил преступление? Нет, это всего лишь грех, который можно искупить молитвой и покаянием. Конечно, всё это случилось совершенно не своевременно, но, по сути-то, я доставил радость хорошему человеку, а попутно отработал заложенную природой биологическую программу… Это жизнь… Я уверен, что Гришка меня понял и не осуждает… Нельзя такой мелочью перечеркнуть наше кровью спаянное братство…

А вообще странный я человек: когда мне хорошо, в голову лезут угрызения совести и страхи Господни, когда плохо — вспоминается то светлое, что выпало на жизненном пути… Против второго возражать глупо: оно естественно. Но разве можно считать естественным первое? И зачем, спрашивается, нужна такая мудрость, которая делает счастье неполноценным?

…Но и без мудрости не обойтись — вот же какая штука! Не зря Соломон изрёк: \»…вы отвергли все мои советы, и обличений моих не приняли. За то и я посмеюсь вашей погибели; порадуюсь, когда придёт на вас ужас; когда придёт на вас ужас, как буря, и беда, как вихрь, принесётся на вас; когда постигнет вас скорбь и теснота. Тогда будут звать меня, и я не услышу; с утра будут искать меня, и не найдут меня. За то, что они возненавидели знание и не избрали [для себя] страха Господня, не приняли совета моего, презрели все обличения мои; за то и будут они вкушать от плодов путей своих и насыщаться от помыслов их. Потому что упорство невежд убьёт их, и беспечность глупцов погубит их, а слушающий меня будет жить безопасно и спокойно, не страшась зла\».