Глазами Постороннего

Беслан. Вдогонку

Порвать газеты. Выключить ТиВи.
Забраться в бункер, взяв запасы хлеба,
и просто не смотреть, как плачет небо
слезами уничтоженной любви.

Перешагнув границы сотен стран,
виденьем Босха сделав пасторали,
нам пишет нормы жизни и морали
лихая нелюдь, чтящая Коран.

О как же сентябри по нраву им!
Беслан — вдогонку Мюнхену с Нью-Йорком…
Хотя запрограммированным оркам
не всё ль равно? — была бы кровь и дым.

Сонгми, Соуэто, Карабах — забудь.
Всё ярче, зримей вырожденье вида…

И, окольцован поясом шахида,
всё дальше и тусклее Млечный Путь.

Безвременье

Безвременье. Протухший вязкий воздух.
На стадии рецессии недуг.
Но нет понятий \»рано\» или \»поздно\»,
и все дороги образуют круг.

Отличья злата от пустой породы —
еще не тема песен и стихов.
Свободы нет, а рАвно несвободы.
Нет святости, а рАвно нет грехов.

Еще серЫ и неподвижны лица,
еще никто не отменял приказ,
и тот же на плацу парад амбиций;
но исподволь — уходит страх из глаз.

Резонов нет выпрыгивать из кожи
вне видимых осей координат.
Да, страха нет. Но и надежды — тоже.
Все окна в доме смотрят на закат.

В пространстве черно-белом и двухмерном —
одно и то же старое кино…

Такие б годы проходить экстерном —
но не дано. К несчастью, не дано.

Безумство храбрых

Безумство храбрых. Рассудок трУсов.
Вода и пламя. Зима и лето.
Никто не знает, где больше плюсов —
но землю вертит и то, и это.

Морали догмы — абракадабра.
Вот глупый пИнгвин. Вот Буревестник.
Есть сотни песен безумству храбрых,
а остальное — не стОит песни.

Безумство храбрых. Безумство глупых.
Хотя порою — подумать им бы…
Черты героев — острей на трупах.
Над ликом смерти — заметней нимбы.

Такие темы милее бардам —
в них бьются пульсы. В них близость Бога.
А ведь различий меж авангардом
и арьергардом совсем немного.

Поэты,
лиры свои настроив,
скользят строкой по бумажной глади…
Никто не жаждет искать героев
меж тех, кто здрав,
но шагает сзади.