Молодая женщина и офицер пили чай, разговаривали и улыбались, а потом женщина встала и подошла к вешалке с единственным среди шинелей пальто. Глядя на пальто, она стала повязывать на голову белый пуховый платок, а офицер провел ладонью по ее бедру, снизу вверх. Женщина улыбнулась. Она уже надела пальто, когда в комнату вошли другие офицеры. Все они посматривали на женщину и лица их в эти мгновения менялись так же, как меняется лицо девушки, увидевшей свое отражение. Только сильнее, потому что лицам девушек не свойственна маска тупой агрессии, а половая истома на лицах офицеров редко переходит в нежность.
Зыков почувствовал, что у него промокли стельки, а щека, прижатая к стене дома, замерзла так, что ноют зубы. Он осторожно перешагнул на сугроб с выступа, опоясавшего цокольный этаж, скользнул в потеки талой воды на отмостках, прошел мимо трех черных окон и остановился у следующего, бросавшего свет на кусты, название которых он узнал только этой осенью — снежноягодник. Здесь он щепкой соскоблил с выступа наледь, забрался на очередной сугроб, прыгнул на выступ и, до боли напрягая ноги, приказал телу не шевелиться, замереть, держаться.
Удержался.
Зыков постоял, прижимаясь щекой к кирпичам с колючими, застывшими в печи заусенцами — однажды, пытаясь обломать такой, пластилиновый на вид заусенец, он сломал ноготь. Осторожно, стопа к стопе, Зыков подобрался к окну.
Это была кухня. За столом сидел и жрал макароны Кольцевой из восьмого класса. Странно, что этот гад жил здесь — компания, с которой он шлялся по военке, обитала в песчаном карьере, оставшемся после строительства шоссе. Там, в искусственной низине, теперь стояли три дома, голубятня, заборы из колючей проволоки и листов железа, прошедших штамповочный пресс, а еще там стояло время. Иногда из карьера, разметая улицу штанами одинакового покроя, выползала толпа во главе с двухметровым Машкой, чтобы стрелять у народа мелочь и приставать к девчонкам. Кольцевой ходил справа или слева от Машки, а один раз подошел к Зыкову и ударил его в живот. Про Кольцевого и его друзей учителя говорили, что их не кормят дома. Как бы то ни было, сейчас свежеостриженный, отсеченный, как в террариуме, от мира стеклом и так же хорошо освещенный, Кольцевой тыкал вилкой в макароны, а его смиренные уши переливались цветами розовых лепестков.
В доме за пустырем окна были выше, чем здесь, и чтобы заглянуть в них, Зыков принес со двора овощного магазина тяжелый мокрый ящик. За следующим окном, слева, тоже оказалась кухня, а за кухней, справа — комната. В комнате маленькая девочка кидала надувной мяч длинноволосому мужчине с землистым лицом, а тот смеялся и бросал мяч девочке. На кухне сидела женщина с грустными глазами и несколько молодых людей и девушек. Они брали в руки папиросу и, держа ее почти вертикально, присасывались к ней, как к водопроводному крану, а потом передавали папиросу соседу. Женщина с каждой затяжкой смотрела перед собой все мрачнее, а остальные начинали переглядываться и давиться смехом. Когда они докурили папиросу до конца, женщина провела рукой по уходящему в складки шторы проводу, и в форточке над головой Зыкова загудел вентилятор.
Потом было окно с ружьями, висевшими на ковре, стены, оклеенные шоколадными обертками, фотографии Хемингуэя, Гагарина, Есенина, супружеских пар, мальчика с ровной челкой, макеты кораблей, книги, множество книг — случалось, их ряды соседствовали даже с фотографиями кошек, черно-белые морды которых оживляли покрашенные фиолетовым лаком банты. Всё в этом городе было серо, всё тут стояло под прямым углом друг к другу, все тут ходили в военной форме или хотя бы в одинаковых зимних шапках. С любой крыши было видно, что все дома в городе — одной высоты, что эти дома, построенные казахскими военнопленными, будто молотком вколотили в планету так, чтобы никакой не был выше или ниже другого. Над этим городом не висели звезды, потому что из-за дежурных фонарей ночное небо тут выгорало в светло-пурпурный потолок, как раз цвета Марса или Бетельгейзе. И только окна таили в себе иные миры, только они манили, обещали необычную жизнь, бесконечную жизнь, путешествия, побеги, погони, острова и джунгли.
Освещенных окон становилось все меньше. Пора было идти домой.
Зыкову не довелось посмотреть в окно, за которым мужчина и женщина лежали на диване перед телевизором. Задняя стенка телевизора, обращенная к окну, прятала в своих щелях огни ночного города. Умевший читать по губам смог бы повторить себе под нос диалог на диване:
— Видала когда-нибудь такую татуировку: четыре точки образуют квадрат, а внутри них, в самом центре, пятая точка? Вот здесь — мужчина потыкал пальцем в тыльную сторону другой ладони — делают?
— Ну и что это? — спросила женщина.
— Это значит \\\\\\\»зона — четыре вышки и я в центре\\\\\\\».
— Ну и что?
— В детстве я видел альбом \\\\\\\»Лед Зеппелин\\\\\\\» — сказал мужчина. — Пластинку то есть. И обложка у нее на ту же тему: в центре, в долине, маленький человек, а с четырех вышек на него светят прожекторы. Только вместо вышек — другое.
Время от времени за диваном проходила девочка, несущая кисточки и банку с мутной водой. Назад она проносила банку с прозрачной водой и сероватую от влаги тряпку с разноцветными пятнами. У девочки было не по-детски серьезное лицо.
— Чего другое? — спросила женщина. Она взяла руку мужчины и стала взвешивать ее в ладонях. — Ну у тебя и лапища… Как бы у Дашки такая же не отросла.
— Другое… Все не помню, но одно помню. Это голая женская задница. От нее и свет на человека идет. Сверху. Как с вышки.
Женщина засмеялась:
— Это в каком смысле?
— Ну, наверное, символ. Того, что порабощает человека символ, понимаешь?
— Ничего не понимаю — сказала женщина. — Задница — она и есть задница. Чему там светиться? У тебя одно на уме — зона да бабы голые. Лучше б… Женщина махнула рукой и сползла с дивана, пятясь к его краю задом. Она вышла из комнаты и вернулась с пакетом семечек и тарелкой в руках. С полки женщина достала кассету.
— \\\\\\\»Зита и Гита\\\\\\\»… — вздохнул мужчина и закрыл лицо руками.
— Ты ж нас затрахал своей \\\\\\\»Ла страдой\\\\\\\» — сказала женщина. — Теперь сам терпи.
Она сунула кассету под телевизор, снова легла рядом с мужчиной, облокотилась на подушку и, расставив ноги, стала смотреть на экран. Между ног с голубыми венами она пристроила тарелку. Женщина подносила ко рту семечку, а потом сгибалась над тарелкой, чтобы выплюнуть черную шелуху. Она придерживала тарелку одной рукой, а другой лезла в пакет за следующей семечкой. Их там было много, если подсчитать — тысяч двадцать, по одной на каждый день человеческой жизни. Когда женщина поднимала голову, по ее лицу бегало радужное излучение экрана — фиолетовые, оранжевые, бирюзовые пятна, — а работа губ и нижней челюсти делала ее лицо похожим на мордочку морской свинки, живущей для того, чтобы есть и доставлять радость детям.
Зыков уже убрал с лица ладони и теперь лежал, закрыв глаза. Чем азартнее женщина плевала в тарелку, тем вернее жизнь покидала его лицо. Наконец оно подернулось матовой белизной — как застывший, но еще сырой гипс в нише, оставленной помпейским обывателем на месте своего тела.
