РОМАШКИ

Посвящается В.Р.

Автобус, наконец, тронулся. За окошками нехотя замелькали деревья, асфальт, разделительная полоса и эти дачники. Они были везде – в автобусе висели на поручнях, сидели чуть ли не на головах друг у друга, поправляя свои кошелки, выцветшие рюкзаки и дурацкие панамы. Вот теперь еще дачники и за окном. Тоже в панамах.
Пашка решил не смотреть, прислонился к стеклу и прикрыл глаза козырьком кепки. Он-то едет не на дачу к грядкам, а в настоящую избушку лесника! Крутой, с красивым сиреневым рюкзаком, в коротких белехоньких шортах, новых кроссовках. Скоро он доберется до своего Луга, потом пару километров пешком и все – озеро, лес, рыбалка, загар, настоящее лето.
Укачивало. Автобус подвывал, было душно, и даже открытые форточки не спасали положение. Еще и Димыч потерялся где-то в глубине автобуса. Пашка кое-как уснул, и ему виделось, что он бежит по выкошенной лужайке с гроздью нанизанной на стебелек земляники. Сладкий запах травы и ягод кружит голову, как поцелуй…
Но тут его маленькое счастье закончилось. Как всегда, на самом интересном месте. Рядом сидел Димыч и тормошил за плечо. В автобусе осталось всего несколько человек. Дачников как сдуло.
– Скоро наша остановка, Луг.
Наконец приехали! Здравствуй, лето! привет, водные процедуры! да здравствует жизнь! От счастья б расцеловать весь мир! Но… лучше не надо.
– Все, собирай свои торбы, давай двигаться к выходу. Ничего не забудь!
– Да ладно, ладно.
Димыч как всегда суров. Но это так, строит тут из себя главного!

Автобус задымил и уехал. Впереди – пять с лишним километров по лесу. А красотища какая! Здоровенные елки, наверное, по сотне лет каждой, тянутся к солнцу, в голову ударяет запах хвои, птицы поют, ветерок слабый дует! Ну все для меня, – думал Пашка. – Просто кайф с пузырьками!
– Паш, сразу предупрежу. Рот не разевай, смотри под ноги. Здесь корни еловые торчат из-под земли, шишки всякие.
И Пашка, конечно же, зевнул сразу. Бамц – и валяется рюкзаком вниз.
– Елы-палы! Ну что ж ты как ребенок!
Пашка хохотал на весь лес, ему было весело болтать ножками и смеяться строго-настрого запрещенным способом: гы-гы-гы-гы! Суровый взгляд Димыча только добавил масла в огонь.
– Тебе сколько лет, пацан? Цирк нравится, да?
Димыч подошел, наверное, чтобы подать руку, но сам зацепился за корень и бухнулся рядом с Пашкой.
– Гы-гы-гы-гы-гы, – еще больше заливался тот.
Наконец Димыч сам не удержался, засмеялся еще громче Пашки.
– Ну расслабься ты, Дим! Мы ж в лесу, – сквозь смех взмолился Паша. – Ну хватит строить из себя чистюлю!
И они оба стали кататься по земле, изображая борьбу. Рюкзаки мешали, но от этого было еще смешнее.
Грязные и веселые, Пашка и Димыч шли по дорожке, то широкой, то сужающейся в тропинку, футболили прошлогодние шишки и обсуждали предстоящий отдых.
– Я хочу кататься на лошади, ловить рыб в озере, плавать, загорать и собирать разные цветочки, – не унимаясь лопотал Паша. – Потом спать, пить молоко, лазить по деревьям. Что еще?
– Книжку читать.
– Ну-у-у, книжку читать! Скажи еще, что алгебру на сон повторять заставишь! Я – отдыхаю, понял?
– Ладно, Паш, про лошадь не знаю, но будем купаться, загорать и ловить рыбу. Бабка Дуня говорила, что у нее лодка старая есть. Здорово б еще и на лодке покататься.
– Угу.
Паша был в восторге. Он тут же ушел в себя, чтобы представлять себе весь этот кайф с пузырьками. Димыч шел рядом и посматривал на светящуюся радостью, веснушчатую и уже начинающую мужать рожицу мальца – соломенные коротко стриженые волосы, вздыбленный чубчик…
В минуты Пашкиных заоблачных мечтаний Димыч всегда удивлялся: ну как этот пацан умудряется во всем находить кайф? И вот в это время становилось особенно понятно – они разные, совершенно разные люди. Паша в самой обыденной вещи или событии мог найти романтику и окунуться в нее с головой. Он всегда легок, плывет по жизни беззаботно, мечтает, поет песни, цветочки любит. Даже в школе перед контрольной или экзаменом никогда не напрягается: знает, что дадут списать, подскажут или просто повезет – он вытянет легкий билет. Его все любят, к нему относятся как к произведению искусства, будто это не Паша вовсе, а ваза из богемского стекла. Чудо природы, да и только! Но именно эта Пашкина легкость и беззаботность сближала парней. Димыч словно оживал рядом с Пашей, жизнь его наполнялась каким-то смыслом, было свободней дышать, жить становилось приятней.
«Вот это лето пройдет, и все изменится, – думал Димыч. – Армия, может быть поступление в вуз, реже будем встречаться. Жизнь побежит как та белка по дереву: вжик – и все, где-то далеко. Вот бы задержать это лето надолго, затормозить время, вот бы всегда было так».
Пашка бурчал под нос песенку, понимая, что в минуты раздумий Димыча лучше помалкивать. Но он не мог сдержаться от удовольствия – громко топал новыми кроссовками, размахивал головой на манер мальчиков из детского хора и, кажется, напевал «Вместе весело шагать».
– Паш, вот скажи, а ты хоть в армию пойдешь или будешь поступать на свою ботанику или что там еще?
– А, рано еще. Конечно, поступать! Куда ж мне в армию? А в этом лесу змеи водятся?
– Не знаю, – задумчиво сказал Димыч. – Наверное, водятся. Но ты их вряд ли увидишь.
– Ага, подкрадется, укусит меня и привет – коньками вверх!
– Да они сами тебя боятся. Они ж не нападают, не питоны все-таки.
Но Пашка не унимался – вспомнил про рысей, лесных котов, еще про лешего и русалок. Ему нравилось иногда творить чушь несусветную, тогда Димыч на полном серьезе что-то показывал, разъяснял и советовал, проявляя свои хваленые энциклопедические знания. Но не занудствовал. Вот и сейчас – ну прям как «в мире животных» смотришь! Димыч, к тому же, хороший друг, вроде старшего брата. Наставляет всегда, проблемы выслушивает, советы дельные дает. Нет, он лучше, чем старший брат, значительнее.

Лес начинал расступаться. Впереди уже виднелась большая опушка, доносились запахи чего-то печеного, сладкого.
– О-о-о-ой, – выдохнул Паша от удивления и снова чуть не плюхнулся наземь.
С краю опушки стоял небольшой домик, даже не домик, – теремок из сказки. Сам он был темно-желтого цвета, стеклышки окон горели в солнечных лучах, и в этом блеске, словно ореол, виднелись кружевные небесно-голубого цвета наличники. Казалось, филигранным было все – ставенки, крыльцо, верандочка, водосток с крыши и две лесенки, ведущие с крыльца на второй этаж. Подворье – тоже как в сказке: большой плетень со жбанами разгораживал опушку странным зигзагом, здесь же были грядки, какие-то ягодные кустики. В самой середке грелась под солнцем раскидистая здоровущая груша.
– Ай, детки мои приехали! – послышался басистый голос издалека. Баба Дуня увидела долгожданных гостей, раскинула руки для объятий и, переваливалась с ноги на ногу, со своей широкой душой шла к ребятам. Это была тучная женщина, если не сказать неприлично толстая. На ней плотно сидело то, что когда-то называлось сарафаном в крупные розочки.
– Здравствуйте, мои дорогие деточки! А я жду-жду, вас нету и нет! Уж думаю, не случилось ли чего, – прогремела она.
Внутри дом был похож уже не на теремок, а на старинный музей. В красном углу – икона, на полу цветастые коврики, а с бревенчатых стен в разные стороны смотрели красные хвостатые птицы. Прямо у двери – огромная русская печь.
– Вот это все, – бабка взмахнула ручищей, – своими руками мой муж, царствие ему небесное, тьфу-тьфу-тьфу. Мастеровой был мужик-то. Лесник, чу уж тут.
Домик действительно был не таким уж и маленьким, как думалось раньше. Комнат пять в нем было, не меньше. Это вместе с огромной кладовой, похожей на склад промтоварного магазина. В ней было все: спички – ящиками, крупы – мешками, мука – скрынями, макароны – коробами. Топоры всякие, пилы, упряжь. На втором этаже предстояло поселиться Пашке и Димычу.
– Жить будете вместе, да? А чу уж тут, ребята молодые, да. Побеситься, поболтать захочется. Только что вот, – бабка Дуня закусила губку, – может, денежки вперед дадите… а то внук собирался прикатить… на масацыкле… ему на конфеты…
– Ой, да, ну да, да, конечно, – Димыч полез в карман широченных вельветовых штанов. – Вот, как договаривались.
– Ну, располагайтесь, гостики, я потом покажу вам все красоты. Отдохнете – никогда не забудете! – благодушно прогудела бабка и торопливо утопала во двор.
Парни переглянулись. Бабка могла этого и не говорить. Уж здесь, в сказочном домике, да еще и с озером за полкилометра отдохнешь, как положено, и точно никогда не забудешь.

Вечером все пошли на озеро. Намазались от комаров, оделись потеплей, бабка Дуня выдала резиновые сапоги, и пошли. Солнце уже было почти в закате, бабка басила о том, как ей одной здесь скучно, Паша ворочал головой по сторонам и все восторженно ахал, а Димыч поддакивал и думал о лодке.
Озеро казалось огромным, бездонным, ласковым. Тихо шуршали волны, наперебой бякали чайки. Где-то далеко, на том берегу, над черными верхушками елей, торчал край солнца, а по небу растекалась красно-апельсиновая дымка. Вдоль озера какая-то невероятная сила разбросала здоровенные булыжники, и теперь они тускло светились вслед уходящему солнцу.
– А вода какая теплая! – Пашка мигом стащил с себя свитер, Димкины широкие закатанные штаны, скинул шорты, майку и, под аханья бабы Дуни, бултыхнулся в воду.
Брызги, радостные крики Пашки и весь окружающий мир слились в праздник. Так было всегда – стоило только Пашке захотеть повеселиться. Ни дождь, ни град, ни ветер, ни черт лысый никак не могли этому помешать. «Настроение – это жизнь, – частенько говаривал Паша». Конечно же, он затащил в воду и Димыча, а бабка Дуня махнула рукой, да и отправилась домой, ахая и что-то бубня о простуде.
– Голышом будем купаться! – заговорчески шепнул Паша, когда подплыл к Димычу совсем близко. – Класс! Ничего не мешает, скользишь как русалка в воде!
Каждый раз, когда Паша говорил вот так, завораживающим тоном, Димыч смущался. Не оттого, что Паша предлагал совершить что-то непривычное, а потому что ему самому в голову такое прийти не могло. Такое – простое, неожиданное, интригующее. Такое, что прибавляет к жизни дополнительный кайф с пузырьками, и душа распахивается, как будто давно именно этого и ждала.

Утром Димыч отправился рубить дрова. Баба Дуня сказала: «хотите костер разводить – рубите дрова сами, мне еще для печки немного запасете. Все же мне потом легче будет». Димыч рубил самозабвенно. Паша приплющил нос к стеклу окошка и смотрел, как Димыч ловко орудует топором: одной рукой держит полено, другой широко размахивается. Ой, чуть не по пальцам! Ой, сейчас по пальцам! Ой! Мышцы на теле Димыча красиво играли, сдувались и наполнялись. Вот бы тоже такие! Широкие Димкины штанины торчали в стороны, как шаровары. Смешной!
Димыч почувствовал на себе взгляд, обернулся. Улыбается. Рукой машет: иди, мол, сюда. Не-а, – машет головой Паша. Под топором снова хрустят поленья.
Глядя на мощный торс Димыча, Паша вспомнил, как они познакомились. На школьном стадионе Пашка болтался на высоком турнике и пробовал подтянуться много, очень много, больше десяти раз – как старшие ребята. Кто-то из них, глядя на Пашку, смеялся, ехидно так. А один подошел, обхватил за ноги и помог взять высоту. Это – Димыч. Потом встретились в школе, сдружились, в кино ходить стали, Димыч плавать научил в бассейне.

Пашка отчаянно надувал щеки, оживлял разморенные угольки костра. Он нагибался, поворачивал голову, что-то высматривая между сложенными домиком поленьями. Димыч вертелся возле перевернутой вверх дном лодки, хлопал по ней ладонью, тоже что-то высматривал.
– Смолить днище надо, – вынес он заключение. – Лодка в хорошем состоянии, еще не рассохлась.
– Ну и ладно! Бабка говорила, что весной рыбаки приезжали, за ней ухаживали. Сойдет!
– Да потрескалась она. Надо совсем немножко обработать, чтоб наверняка.
Димыч сбегал за смолой, растопил ее на костре. А Паша так и не вылезал из воды. То кролем поплывет, то брасом – все, как научили. То нырнет, то встанет на воде поплавком. «Смотри! Я все умею, – выкрикивал Паша, показывая чудеса водной эквилибристики». Когда он вынырнул в очередной раз, увидел, что Димыч валяется на траве и, схватившись за ногу, орет благим матом.
– Что случилось? – Паша подбежал, плюхнулся на колени перед Димычем.
– Да смолу пролил, – сквозь стоны прошипел тот. – Вот, блин, безрукий!
– Тихо, спокойно, дай посмотрю.
Паша принес в ладонях немного воды, полил на ожог, разорвал по шву свою любимую белую майку и обмотал ею ногу.
– Ща надо идти домой. Рану срочно обрабатывать. Дойти сам сможешь?
– Буду стараться.
Паша обхватил Димыча за талию, его руку положил на свое плечо. Так они доковыляли до дома, делая частые остановки.
– Ай-ай-ай-жеш! – шумела бабка Дуня. – Ой, калеки только мне не хватало! Тьфу-тьфу-тьфу! Чу ж вы наробили-то?
Бабка чуть успокоилась. Она носилась как курица, не знала что делать, причитала и охала. Потом затихла, сидя у изголовья Димкиной постели: видела, что он улыбается, значит, жить будет. Паша молча стоял возле кровати.
Димыча напичкали снотворным (у бабы Дуни и этого зелья оказалось с запасом), тот уснул и даже похрапывал. Паша приютился на русской печи и на курчавой овечьей шкурке листал книжку с картинками. Бабка устроилась в кресле-качалке, вязала что-то разноцветное. Как это кресло под ней не развалится? Непонятно.

Пашкину дрему прервал гулкий стрекот во дворе, голоса, бабкины причитания:
– Что ж делать, надо у ФАП везти, – говорила она кому-то, заходя в дом.
Паша выглянул из-за печной стойки. Парень. Наверное, внук Митька. Красивый.
– Еще не поздно, Филиппыч сам не поедет, козел драный, – гудела бабка. – Так мож ты его свези на дундалке своей, а?
Димыча насилу растолкали, одели в чистое, повели на улицу. Он прошел мимо печки похрамывая, тоскливо склонив голову. Конечно, лето на дворе, а тут травма. Да поправится, на нем все, как на собаке! Заживет! Но спуститься с печки Паша не решился. Все и без него сделают как надо.

Митька нашел Пашу на озере. Тот, естественно, плескался голышом, но сейчас сидел у костра, укутавшись в полотенце, смотрел на огонь. Грелся.
– Рану твоему Димке обработали, забинтовали, через пару дней ходить будет запросто. Только мочить нельзя, придется ему без озера обойтись.
Митька говорил так, будто они давным-давно знакомы. Голос бархатный, грудной. Митька и впрямь красавчик. Он подошел к костру, присел на поленце против Пашки. Рядом на траву поставил радиоприемник.
– Че скучаешь?
– Да… на лодке… хотели покататься, а тут вот… травма.
– Ну да, одному здесь скучно.
Митька сидел на самом краю бревнышка, покачивался вперед-назад. Закурил, бросил спичку в огонь.
– Бабка своей заботой не замучила? А то она приставучая такая. Одна живет, все-таки.
– Э-э, не замучила. Она добрая.
– А знаешь, ее полное имя – Дульцинея. Дед ее Дуськой звал, а она обижалась – говорила, кошачье имя.
– А дед настоящим лесником был?
– Да! Он сколько себя помнит, говорил, столько с лесом и переговоры ведет. Переговоры – он считал, что в лесу хозяйничать нельзя, лес живой, как почувствует, что ты к нему неуважительно – вмиг скрутит и сломает. Ну, несчастье какое-нибудь произойдет – волк нападет или на кабана наткнешься, или еще что. Мол, человек маленький, а лес большой.
– А ты часто сюда приезжаешь?
– Бывает, и раз в неделю, бывает, раз в месяц. Как бабке что-то понадобится, так она меня и вызывает.
– … Как?
– А она флажок поднимает. Видел за домом шест огромный? Наш городок на горке стоит, так из моего дома горизонт далеко видно. А флажок над лесом торчит. Дед еще придумал.
– Понятно.
Почему-то Митька был одет во все черное, хоть и лето на дворе. Он был смуглым от загара, кучерявым, с короткой стрижкой и линией волос на лбу острым клинышком, как у мартышки. Из-под облегающей майки выступали мелкие бугры мышц – спортом, значит, слабо занимается.
Митька покрутил фишечку приемника. Поймал позывные «Маяка», остановился. «Московское время – восемнадцать часов. Передаем новости», – прозвучало над озером. Мальчишки сидели глядя на костер, слушали радио, подбрасывали в огонь щепки. Молчали.
– А хочешь, поплыли на «Копейку»! А то я сам давно там не был. Рано ведь еще, че еще делать?
Ребята перевернули лодку, Митька взял весла, проверил на прочность. «Эй, ухнем» не получилось. Митька, наверное, решил показать свою силу, и сам дотащил лодку к воде. Пашка стоял в готовности помочь, но передумал: пусть ковбой развлекается. Пока Митька тушил костер, он натянул трусы, шорты и тельняшку.
– Это остров такой, «Копейка». Дед назвал. Если лететь над озером на вертолете, смотреть на остров с высоты, – он круглый, ровный, как копейка, – рассказывал курчавый Митька.
Он лихо загребал веслами, но лодка плыла медленно, как по киселю. Паша смотрел в воду на водоросли, проплывающих рыб, на Митьку. А тот с восхищением рассказывал про спорт-школу, деда, про это ледниковое озеро. Пашка угукал, делал удивленное лицо, улыбался, думал о своем.
– А ты в армию пойдешь или «косить» будешь?
– Конечно пойду! – Митька аж сверкнул глазами. – Я ж по физподготовке самый лучший в классе! И этот физрук, ну, Николай Иванович, даже говорит, что на руках меня до учебки понесет – так он мной гордится. Не, конечно пойду, о чем речь?
– А я вот боюсь.

Солнце уже спряталось за макушками далеких лесов, но было еще не темно. Сквозь заросли крапивы и бурелом мальчишки кое-как пробрались к ветхому сарайчику. Митька распахнул дверь, зажег спичку.
– Да, постарело тут все.
В тесном домике были всего-то – стол возле запаутиневшего оконца, пара табуреток, кровать с соломенным матрасом и печка-буржуйка посередине. Над потолком висели пучки непонятных трав, пахло сыростью и углем. Наверное, такой и должна быть избушка лесника. Настоящего лесника.
– Ну, так здорово! Представляешь, какая романтика? – Пашка пощупал набитый соломой матрас. Шуршит. Но постилка на кровати немного влажная. – А давай буржуйку растопим!
– Во, и консервы даже какие-то… старые… – Митька продолжал обзор владений и как будто не слышал Пашкиных восклицаний.
– …И консервов поедим, может, еще годные.
– Ну останемся, плыть-то все равно не получится – темно уже, заблудимся, – сказал Митька и принялся проверять печку.
Растопили буржуйку, попили кипятку с заваренной крапивой, улеглись спать. Пашка стал рассказывать, как хорошо жить у Митькиной бабки, как здорово в лесу, что ему очень понравилось предложение отправиться на остров, а то так бы и не покатался на лодке.

Пашка лежал на спине и думал о том, как приятно покалывает за бока солома из матраса. Черт знает, куда девать эти руки? Заложить под голову – не удобно, скрестить на груди – глупо. Положить по швам? Только и оставалось, что обхватить себя руками и глупо лежать дальше.
– А мы не сгорим тут с этой печкой?
Митька повернулся на бок, вздохнул.
– Нет, конечно.
Паша тоже повернулся. Спать очень не хотелось. Мысли прыгали в его голове, а ничего путного он придумать больше не смог. Но и молчать тоже не хотелось. Надо что-то говорить, а то уснет.
– А нас тут волки не съедят?
Митька не ответил. Он уснул или сделал вид, что спит, и следил, чтобы из печки не вывалились угли.
– Мить, ты спишь?
– М-м-м, – еле слышно простонал Митька.
Так спит или нет? Немного помедлив, Пашка осторожно положил руку на Митькино бедро. О-ой, какой он теплый… Не двигается, дышит. Паша занес руку дальше, и теперь пальцы коснулись хлопковой майки… еще сильнее… живот, тоже теплый, напряженный…
И полсекунды не прошло, как Митька дернулся, что-то промычал и из-за плеча двинул Пашке кулаком прямо в глаз.
– Вот так не делай, понял?
От удара Пашку дернуло назад и дало головой о стену. Сверху посыпалась труха. Митька точно не спал – следил, чтобы печка не загорелась.

Ранним утром, не говоря ни слова, Митька залил угли в буржуйке, толкнул Пашку в бок, вышел и уселся в лодку. Паша не заставил себя долго ждать. На прощанье он окинул взглядом скромное хозяйство сарайчика, подпер дверь поленом и поплелся к лодке. Ноги еле слушались, одолевала зевота – все-таки не спал всю ночь.
Возвращались молча. Оба смотрели в разные стороны и только скользили взглядами друг по другу.
«Да ерунда все это, – думал Пашка. – Армия, самый лучший по физподготовке! А мышцы как у курицы. У меня и то больше – и по объему и по количеству бугорков. Трепло».
На прощанье Паша показал «пять». Митька ответил так же, надел шлем, завел свой мотоцикл, оттолкнулся и поехал. Вот пусть и катится!
Пашке не очень хотелось идти домой. Он снова сходил к озеру, нарвал по дороге охапку ромашек и все-таки вернулся – очень уж было холодно.

В доме стояла тишина, только где-то тихонечко тикал будильник, и скрипели под Пашкиными ногами половицы.
Димыч спал, вытянув губы уточкой. Паша осторожно, чтобы не нашуметь, взял со столика зеркало и присел на край Димкиной кровати. На лице начинал проявляться синяк.
– Дим, Димка, – Паша подергал пальцем кончик Димкиного носа.
Димыч нехотя открыл глаза и прищурился.
– Я ромашек тебе нарвал, – шепотом сказал Паша и протянул букет.
Димыч испуганно взглянул на Пашкино лицо.
– Это я на грушу лазил, упал. Все нормально, – еще тише прошептал Пашка. – Хм, теперь мы оба калеки…
Его улыбка до ушей, на все тридцать два, и огромные светлые чистые глаза не давали родиться никаким сомнениям. Димыч даже представил на секунду, как Паша падает, и тоже заулыбался.
– Ладно, синяк – это пустяки. Спать ты будешь?
– А можно к тебе, а то я замерз чего-то.
Паша быстро сбросил с себя тельняшку и шорты, забрался под одеяло. Тепло, уютно. А Димыч какой горячий!
И опять Пашка не знает, куда девать руки.

Сентябрь 2004.