Впервые в жизни художник Семен сидел в полиции и писал расписку о своем невыезде. Невыезде из страны. Мало того. Прежде чем он сел писать этот унижающий душу документ на него грозились надеть наручники, а перед этим сняли отпечатки пальцев. Будто он — отъявленный преступник. Мог ли Семен еще вчера предполагать такой неожиданный поворот событий? Думал ли, что так непредсказуемо нарушатся его планы и устремления. Нарушится и переменится весь размеренный ход жизни. Ход, нарушенный этой смертью? Дикой и невозможной… Снова и снова до мельчайших нюансов пытался он восстановить в памяти позавчерашний день. Это был четверг. В четверг вечером позвонил Григорий.
Разговор начался, как всегда с ничего не значащего «ма нишма» и трепа ни о чем. Далее Семен поделился с ним радостью, сообщив, что наконец – то в одном из кибуцов организуют его персональную выставку. Выставку картин. Все — таки не зря он в течение месяца расписывал там стены коровников. Ему практически ничего не платили. Только кормили и давали ночлег. В конце концов, картинами заинтересовалось руководство кибуца, и вот вырисовывается его первая серьезная выставка. Григорий порадовался за друга и ободрил. Сказал, что кибуц это еще не вся страна, но лиха беда начало. Затем сообщил о своем неожиданном турне. Летит с группой туристов в Амстердам. Директор тур. агенства попросил его заменить внезапно заболевшую сотрудницу. Он не раздумывая, согласился. Тем более, что в Амстердаме еще не был. «Я звоню тебе из аэропорта. За двадцать минут до отлета самолета», — голос Григория был веселый. Потом напомнил, что послезавтра у Риты день рождения. Сказал, что прилетит утром прямо к столу, с подарками. Но хочет, что — бы портрет висел на стене не к его прилету, а уже сегодня. Поинтересовался, закончена ли работа? Семен ответил: «Портрет готов». «Возьми ключ в почтовом ящике, отопри дверь и повесь картину на том месте, которое мы обговорили, — обрадовался Григорий. — Риты дома не будет, – сутки на дежурстве в больнице Бейлинсон. Я все приготовил — молоток и несколько гвоздей увидишь на столике. Не обращай внимания на бедлам в квартире! Не успел прибраться — опаздывал в аэропорт, — тараторил Григорий. — То – то Рита удивится, то – то обрадуется собственному портрету на стене. Постарайся сделать это сегодня. А когда я вернусь – весело посидим, отметим, — донеслось до него. И телефон отключился.
Вечером того же дня Семен с картиной подъехал к дому, в котором друзья снимали квартиру. Ключ, как и говорил Гриша, нашарил в почтовом ящике. Подняв картину над головой, взлетел на третий этаж. Открыл дверь и вошел. В полумраке квартиры триссы были едва полуоткрыты, и салон пронзали тоненькие солнечные лучи. Они его буквально рассекали. От окна до противоположной стены. Если присмотреться, в них плавали золотые пылинки. В квартире было тихо и красиво, несмотря на разбросанные в беспорядке вещи.
Семен поднял с пола опрокинутый стул и, не раздеваясь, не снимая обуви, прошел по смятому ковру с задравшимся углом на противоположной стороне. Не стал тратить время, чтобы навести элементарный порядок. Не для того сюда пришел. Окинул взглядом стену и сдвинул чуть – чуть в сторону журнальный столик. Под ним увидел беспорядочно разбросанные семейные фотографии. Подобрал одну. Она была разорвана пополам. На одной половинке счастливо улыбалась Рита, на другой так же счастливо смеялся Гриша. Поспешно сложил их в стопки, положил на стол, рядом с молотком и гвоздями, приготовленными Григорием. Вызволил из бумаги картину, приценился к стене, безошибочно определил середину и вбил гвоздь. Затем отмерил расстояние до второй петельки на картине и вбил второй. Повесил картину, отошел в глубину салона. Потрясающе! Этот ритин портрет особенно восхищал его. Нарисовал ее не в традиционном белом халате, а в зеленом, кои носят исключительно местные доктора. Тем самым, подчеркивая ее принадлежность к израильским уважаемым эскулапам. Но более всего, наверно потому, что было нечто завораживающее в таких же, как цвет халата зеленых, живых ритиных глазах. Глазах, которые он целовал когда — то…
Неизменный фонендоскоп на шее придавал портрету еще больше теплоты и очарования.
…Они познакомились семь лет назад в день ее рождения. Случилось это так: подруга затащила Риту в художественный салон. Очень хотела ко дню рождения подарить ей что – то необычное, оригинальное. Боялась не угодить, ошибиться с подарком. Взгляд ее остановился на бронзовой фигуре. «Это поверженный Демон, — подошел к ним Семен. Он в ту пору работал продавцом-консультантом. – В статуэтке — мотивы картины врубелевского Демона. Помнится, сказал тогда: «У вас прекрасный вкус». «Вы чем — то похожи на него», — не осталась в долгу Рита. «Чем же? — удивился он. — У меня нет крыльев». «Дело совсем не в крыльях. От вас исходит какой — то демонический дух, — девушка произнесла это так убедительно и не с восхищением, а с какой – то гордостью, что вот, мол, есть еще на Руси настоящие мужики. – Меня зовут Рита», — протянула она ему свою ладошку. «Семен, — кивнул он головой и пожал ее пальчики. «Семен, — бесцеремонно сказала Рита, — приходите ко мне завтра на день рождения. Давайте я дам вам свой телефон. Иначе вы не будете знать, где я живу». Он сунул ей бланк какой-то квитанции. Та чиркнула на бумажке номер телефона, а подруга, подхватив Демона, потащила ее к кассе. Он не успел даже поблагодарить Риту за приглашение. Тем более, что его окликнула заведующая.
На следующий день был на дне рождения. Подарил Рите свою небольшую акварель. «Ветка акации». Картина имениннице очень понравилась. Она поставила ее за стекло большого книжного шкафа.
В то время Рита только недавно закончила мединститут, и работала врачом — терапевтом. Он влюбился в нее, как мальчишка.
Она очень долго не подозревала об этом. Так долго, пока Семен однажды не открылся ей. Рита взъерошила ему волосы, поцеловала в щеку и прошептала в ухо: «Расправь крылья, демон. Ты мне очень, очень симпатичен, ты мне нравишься, но я люблю Гришу. Мы с ним дружны еще со школьной поры. Не могу нарушить слово. Перед смертью его мамы я, как она и просила, обещала стать ему женой». Сколько неимоверных усилий пришлось приложить Семену, чтобы смириться с ролью отвергнутого! Собрал в кулак весь свой демонический дух, ( он, оказывается, был в нем) и остался для Риты просто хорошим другом.
С ее будущим супругом Григорием он познакомился все на том же дне рождения. А когда должна была состояться их свадьба — ему подвернулась экспедиция в Бурятию, в Баргузинский заповедник, организованная группой художников – пейзажистов. Он сорвался с ними. Таким образом, на свадьбе не присутствовал. Никакой демонический дух не пересилил бы чувств, которые могли бушевать в его душе. Было бы нестерпимо больно глядеть, как с другим уходит под венец безответно любимая девушка.
Потом была репатриация в Израиль. Вначале уехали они, а через год репатриировался с родителями он. Началась изнуряющая борьба за место под солнцем. Еще учился в ульпане, а какие — то несерьезные люди из Союза художников опрометчиво пообещали ему поездку во Францию. Там должна была состояться выставка — продажа картин молодых художников Израиля. Он не ходил, летал, боясь свихнуться от счастья. Доходило до абсурда. Боялся, что не дай бог с ним что — то случится. Мало ли — болезнь, авария, кирпич на голову… Все, что может в одночасье перечеркнуть открывающиеся горизонты. Какой – нибудь шальной, случайный ветер безжалостно порвет тончайшую паутинку – мечту, которая вот — вот осуществится. В таком состоянии прожил около полугода. Его страхи были напрасны. Потому что, совсем случайно выяснилось — поездка давно состоялась, а ему даже не сообщили. Помнится, он бросился в беспробудное пьянство с такими же художниками — неудачниками. Рита с Гришей неимоверным усилиями оторвали, отвлекли его от водки, вселили уверенность, что успех не применет придти. Твердили «савланут» и улыбались. Сами же довольно скоро вполне нормально трудоустроились. Рита со второго раза, после окончания курсов защитила советский диплом врача и стала работать в больнице Бейлинсон, что в Петах-Тикве. Григорий практически ежедневно обивал пороги Министерства просвещения в надежде получить направление в школу, гимназию или университет. Потом бросил бесполезно тратить время. По совету дальнего родственника съездил в Ашкелон, где был принят в штат работников известного турагенства. И с тех пор он – сотрудник престижного агенства «Мани — Турс». В Севастополе, откуда они все приехали, Григорий работал в школе, преподавал английский язык. Знание иностранного языка сыграло немаловажную роль в этом выборе. Ко всему еще он обладал приятной внешностью, был разговорчив и мил в общении. Так о нем отозвалась в разговоре с директором секретарша агенства и это, пожалуй, предопределило его будущую работу.
За сравнительно короткое время Григорий успел побывать с различными туристическими группами в Турции, на Кипре, Иордании, даже в Канаде. А Семен в ту же пору беспрестанно халтурил. Расписывал какие — то силосные башни, детсадовские заборы, короче, занимался ерундой, не теряя надежды встретить человека, который смог бы помочь организовать его выставку, а там и работу предоставить.
Позавчера Григорий улетел в Амстердам. А он сидит в полицейском участке и пишет расписку о невыезде. Его подозревают в убийстве!? В какой-то момент Семен, отодвинув от себя лист бумаги, позвал следователя и решительно заявил:
— Я требую адвоката! — Без адвоката ничего не буду говорить! Адвокат явился часа через полтора. За это время Семену принесли кофе, и он два раза почти под конвоем выходил на лестничную площадку покурить. Адвокат представился и сказал, что пока только мельком ознакомился с материалом дела. Начал издалека:
-Расскажите, в каких отношениях вы были с убитой? Мне это необходимо знать, чтобы выстроить защитительную речь. Экспертиза установила, что смерть наступила днем ранее около шести часов вечера. Кстати сказать, где вы были позавчера в это время?
-С мольбертом тащился из лесопосадок, — ответил Семен.
-Кто-нибудь может это подтвердить?
Семен молчал. Алиби у него не было.
-Вы мне не верите? – криво улыбнулся он.
-Подумайте, как это важно для вас, — заметил адвокат, проигнорировав вопрос. Помолчав, продолжил:
-Смерть наступила в результате удара по голове тупым, металлическим предметом. На рукоятке молотка – ваши отпечатки пальцев, — заметил он, перебирал какие-то бумаги. — Я не знаю чем это объяснить, но ситуация складывается таким образом, что любая деталь этого дела, каждый ваш шаг, каждый поступок – не оставляют у следователя ни малейшего сомнения в вашей причастности к убийству. Все против вас, все улики. Мало того – он почти уверен, что не сегодня — завтра вы признаетесь в преступлении. Я ваш адвокат и постараюсь найти аргументы защиты. Вы не считаете, что вас кто – то мог так мастерски подставить? Кто мог это сделать?».
-«Подставить!?». Меня!? — Семен резко встал из-за стола. — Для этого надо чего – нибудь достичь в жизни. Чего — то добиться, чтобы появились завистники. У меня таких знакомых не было. Это бред, какой — то.
Он вдруг вспомнил случай, который произошел в Карельских лесах. В то лето он с Григорием оказался в Приозерске. Тот приехал туда на какой-то республиканский семинар, на котором учителя иностранных языков обменивались опытом преподавания. У Семена было свободное время, и он увязался с ним, соблазнившись возможностью пару дней отдохнуть на знаменитых местных озерах. В день отъезда они пошли гулять по окрестностям, увлеклись и не заметили, как углубились в густой, живописный лес. «Долго будет Карелия сниться», — во все горло распевал идущий впереди Григорий. Вдруг голос осекся. «Семен! — позвал он его, — посмотри, что здесь происходит!».
Он нагнал его. Взору предстала картина: с краю небольшой полянки, в гуще зелени отчаянно билась в сети молодая косуля, тщетно пытаясь высвободиться из ловушки. «Бедненькая! Как она туда попала? – наивно спросил тогда он. — Давай выпустим ее на свободу». «Да ты что? — зашикал на него Гриша. — Это же добыча охотника! Не обрекай мужика на голодную смерть. Это же его мясо!». «Красивую, трепетную косулю сравнить с мясом!» — поразился Семен Гришиной деловой практичности. Стоял и недоумевал: «Как такая бытовая ассоциация может придти в голову, глядя на бьющееся в конвульсиях животное?». Смотреть на ее мученья не мог. Отвернулся от косули и углубился в лес. «Остроконечны елей ресницы, над голубыми глазами озер», — снова затянул Григорий и пошел следом. Но неожиданно развернулся, побежал назад. «Где ты был? — спросил он его, когда тот вернулся. — «Я убил ее. Убил, чтоб не мучалась, — пучком травы вытирая обувь и улыбаясь во все лицо, ответил Григорий. Одна штанина и белые кроссовки были заляпаны кровью. — Все равно бы скотина умерла, — отбросил он траву. — Задохнулась бы, в конце концов, запутавшись в сетях». «Ты что – садист? – у него как будто подкосились ноги. – Как ты мог!? Никогда не замечал за тобой садистских наклонностей». Готов был набить эту улыбающуюся, самодовольную рожу. Но пересилил себя, развернулся и быстрым шагом направился вон из леса. Григорий что-то кричал вслед, просил выслушать, но ему не хотелось не то, что слушать живодера — видеть его не мог.
Возвращались в Севастополь молча. Григорий всю дорогу пытался рассмешить его. В поезде противно лебезил, заискивал. Чувствуя свою подлость и вину, заглаживал ее анекдотами. Правда, не известно перед кем. Перед убитой косулей или перед ним. Он же всю ночь просидел, отвернувшись к окну. Вину потихоньку загладило время. Но, главным образом, Рита, которая практически всегда была рядом с Григорием. А при ней он старался не думать о ее жестоком, безжалостном муже.
-Что же вы молчите? – прервал его мысли и вывел из оцепенения монотонный голос адвоката. — Что вы можете сказать по этому поводу? «Молоток и несколько гвоздей увидишь на столике», — вспыли неожиданно в голове слова Григория.
-В квартире я вешал картину, — сказал Семен. — Молоток я брал, чтобы прибить ее на стену.
-Допустим, — сказал адвокат. — А была ли в это время с вами хозяйка квартиры?
-Нет, я был уверен, что она находится на работе, в больнице Бейлинсон. Как стало известно об убийстве? – поднял он на адвоката глаза.
-Вчера соседи обнаружили на перилах и полу своей лоджии запекшиеся капли крови, которые капали сверху. Долго стучали в дверь, потом вызвали полицию. Труп нашли на балконе спальни вашего приятеля. Приятеля, которому вы вешали картину, — многозначительно посмотрел на Семена адвокат.
— Убитая приходилась, кажется, ему супругой?
— Приходилась … кажется, — Семен до боли закусил губы.
«Выходит в тот момент, когда я любовался своей работой, Ритиным лицом, зелеными глазами, глядящими на меня с портрета, она лежала бездыханная на балконе спальни!?» – Семена передернуло, на небритых щеках заходили скулы. — «А я вчера целый день ждал звонка. Хотел услышать от нее: «Дорогой, Демон! Спасибо за подарок! Он мне очень нравится!» Или что-нибудь в этом роде. К вечеру не утерпел – позвонил сам. Телефон молчал. Мог ли я подумать, что Риты уже нет! Кто? За что?». Семен в бессилии сжал кулаки, застонал, а адвокат взглянул на часы.
-Я думаю, минут через двадцать здесь будет ваш друг Григорий. Самолет из Амстердама уже приземлился. Его встречают в аэропорту работники полиции. Ему надеюсь, будет, что сказать в дополнение к вашему разговору со следователем. Сказал и вышел.
Семен сунул руку в карман, нащупал медальон. Случайно нашел его, покидая квартиру. Споткнулся о загнутый угол ковра, а когда он распрямился, на ворсе блеснул медальон с разорванной, тонкой золотой цепочкой. На медальоне была изображена Любовь Абрамовна — Гришина мама. Это был его медальон. «Потерянный медальон, которым он очень дорожил, с которым не расставался никогда, разбросанные фотографии, балаган в квартире»… — дальше Семен боялся что — то думать, вернее не хотел… «Сейчас появится человек с алиби, человек, который приходился бедной Ритуле мужем… Амстердам — алиби». Он вытащил из кармана медальон и посмотрел на изображение Любови Абрамовны, но перед глазами стояло лицо Риты.
Издалека где — то за стенами раздались шаги. По гулкому коридору шел Григорий. Что — то он скажет, как поведет себя? Его медальон нещадно жег ладонь Семена.
arkadin@012.net.il
