Частный сектор

Я взяла в руки газету и вздохнула.
Прежде, чем открыть, я вновь вздохнула. Смирения, однако, не прибавилось. Хотя я объясняла себе каждый день, что люди – разные, судьбы их – тоже. Опять же случая не приманишь, как Жучку, и глупо думать, что человек, цитирующий Кузмина, достоин чего-то большего, нежели 28 рваных квадратных метров, потому что ремонт был сделан на годовщину бабушки (в смысле, год ей тогда исполнился), а муж (мой, не бабушкин) объелся груш и спокойно почивает большую часть суток на женской половине, чтобы всё остальное время выглядеть «Ах!», оправдывая неизвестно кем данное прозвище Цветик. Видимо, Семицветик.
Вот так я сидела и злобствовала над нераскрытой газетой.
— Что, малыш, трудно?
Я подняла глаза, и Цветик, предупредительно махнув рукой, зачастил.
— Да-да-да! Говорил и буду говорить. Жить на что-то нужно. А это – реальная работа.
— Цветик, извини, но я уже работаю на работе.
— Зачем? – ещё не подкрашенные глазки его распахнулись мне навстречу с каким-то детским удивлением.
— Чтобы есть еду. – отрубила я.
Не желающий отрубаться Цветик присел на краешек стула.
— Не присаживайся.
— Я ещё кофе сегодня не пил. Нельзя быть такой жестокосердной. И потом, я, Иван-царевич, тебе пригожусь.
— Вот тебе аванс. – сказала я, поставив перед ним тарелку с детской кашей.
— Здравствуй, мама! Здравствуй, папа! Здравствуй, солнце! – Славучик всё говорит одинаково – одинаково радостно, в полную силу своего семилетнего оптимизма.
— Здравствуй, босикомое! Каша на столе.
— Мама, а почему ты кормишь меня крестьянской едой? – он уже сидел на стуле, поджав под себя голые, в смысле отсутствия тапочек, ноги.
— Это он!! – взревел Цветик.
Да нет, я привыкла к тому, что Цветик называет своей детской непосредственностью, просто он почему-то всегда забывает, что после так называемой ломки голоса его альт значительно приблизился к басу.
— Папа, кто он? – радостно спросил Славучик, незаметно отодвигая от себя тарелку.
— Верни тарелку на место. То, что папа нашёл мужчину своей мечты, отнюдь, не повод для отказа от завтрака.
— Не моей мечты. – обиделся Цветик. – А твоей. Вот послушай: «Срочно требуется репетитор по русс.яз. Оплата – в у.е. Клиент – н.р.».
Цветик явно ожидал восторженной реакции, что, конечно, было предельно наивно с его стороны. Тогда он взялся за телефон.
— Будешь битым. – строго предупредила я.
— Пусть. – самоотверженно выдохнул мой сурпуг. – но упустить тебе такого ныр не позволю.
— А что такое ныр? – спросил Славучик, опять-таки пытаясь сместить тарелку в сторону.
— Верни тарелку на место!! И вообще, прекратите доводить меня до греха!! – неожиданно взорвалась я.
— Ну это ты совсем не по-русски сказала.
— А что такое «догреха»?
Я стояла и смотрела на своих мужиков, и в который раз задавала вопрос, отвечать на который никто не хотел. Простенький такой вопрос: «Ну почему?…»
— Алло! Добрый день! Я по поводу вашего объявления….
Слушать, как Цветик расписывает достоинства моего языка, не было никаких сил.
— Ушла в лес.
— Значит, в три часа мы вас ждём. – Цветик положил трубку. – А куда ушла твоя мать?
— В лес. А можно я не буду есть крестьянскую еду?
***
К трём я, конечно, из леса не вернулась.
Потому что в лесу, то есть этажом ниже, подруга моя сказала умную фразу: «Не ты первая, не ты последняя».
Катюха говорит, что она – видавшая виды женщина. Я же считаю, что видала эта женщина не только виды, классы и отряды, но и много отдельных особей, преимущественно мужеского пола.
— Понимаешь, то, что он – новый русский, вовсе не значит, что он – хам и быдло.
— А ты с ним знакома?
— Нет. С ним, — подчеркнула она. – не знакома. Но считаю, что ты, как опытный педагог, в состоянии справится с поставленной перед тобой задачей.
— Научить русскому языку нового русского?
— Снять с него как можно больше денег. А ещё лучше – охомутать его. И делу – конец.
— А Цветик?
— А Цветика возьмёшь к себе в горничные. Или вот, секретаршей к своему новому русскому.
— Цветика? секретаршей? — ни за что!
— Тоже верно.
Вот так, обмениваясь тупыми фразами, мы приятно провели часа два, после чего Катюха сказала, что мы могли бы постесняться друг перед другом пороть такую муть. На что я ей сказала, что любой разговор с ней и есть эта самая муть. Она тут же сказала, что с её стороны было глупостью тратить свой жизненный опыт и кофе на непроходимую тупицу. И тупица пошла домой.
Тем более, что время было почти три.
***
— Ныр пришёл! Ныр пришёл!
Мне не удалось перехватить Славучика на выходе из ванной. Судя по досадному «Эть!!», Цветик в районе кухни тоже дал маху.
Босикомые ноги остановились, звякнула дверная цепочка. И радостное чадо моё выпалило: «Здравствуй, Ныр! У меня к тебе два вопроса. Что такое Ныр? И почему ты платишь уями?»
— Здравствуй, босикомое! – сказал шкафчик.
«Как же мы его будем вносить?» — беспокойно подумала я, но продолжить не успела, потому что шкафчик удивительно ловко миновал дверной проём и, на ходу подхватив Славучика на руки, прошёл в гостиную.
Мысль о том, что обувь надо снять, видимо, просто не пришла ему в голову.
— А училка, значит, вы? – бросил он через плечо и с любопытством поглядел на подтёки на потолке.
Училка и её законный супруг переглянулись: я была в халате, поверх которого был повязан фартук с маленькими коровками по некошеному лугу, зато супруг выглядел вполне презентабельно, вот только кисточка от туши в правой руке как-то не вязалась с его не то, чтобы косой, но всё же саженью в плечах.
— Моя жена – квалифицированный педагог. – начал Цветик.
— Да? – весело спросил шкафчик.
Цветик смутился, спрятал руку с кисточкой за спину, потом непринуждённо, как ему показалось, хихикнув, вручил кисточку мне. Я взяла.
Но лучше выглядеть от этого не стала.
— Вы этим будете двойки ставить? – шкафчик был просто весельчак и юморист.
— Нет, родителям записки писать. – слабо отшутилась я.
— Нет их у меня. Я – сирота. – он настолько искренне загрустил, что Славучик, сидя у него на груди как брошка, погладил его ладошкой по ёжику на голове. А благоверный мой как-то странно заморгал.
— Тушь в глаз попала. – огрызнулся он, заметив мой взгляд.
— А нечего её у меня таскать. – холодно заметила я.
— А тебе она всё равно не нужна. – ещё раз огрызнулся Цветик.
— А вам ещё одну надо купить. – разрубил этот гордиев узел шкафчик.
Я быстро глянула на него, но никаких следов иронии не нашла ни в голубых глазах, ни в складке полных губ. Боже мой!
— Цветик! Быстро в парк со Славучиком!
— С чего это? – взбрыкнулся он.
Так и знала! Поздно!
— Ну, Цветик, не станете же вы мешать мне работать! Ко мне же ученик пришёл!
— Только помни: это я его нашёл. Смотри! – угрожающе шепнул Цветик, выходя из квартиры.
— Ныр! До встречи, Ныр! Ты маму не бойся. Это она только снаружи страшная и злая.
— А внутри я красивая-прекрасивая и добрейшей души человек. – зловещим шепотом сказала я сама себе, закрывая дверь.
«Главное – это достоинство. – подумала я уже в гостиной. – Блин. Ведь больше-то ничего нет»
— Надеюсь, моя семья не отбила у вас тягу к знаниям? – слюбезничала я.
— А меня Боря зовут.
— Конечно.
— Что «конечно»?
— В смысле, очень приятно. – спохватилась я.
Не стану же я ему объяснять, что у деда в деревне что ни бычок, то Борька.
– Очень приятно, что вы, наконец, догадались представиться.
Ой, не так, не так я всё делаю. Степень ядовитости моей речи стала такой высокой, что укус, видимо, был бы смертелен.
— Звать тебя буду Марьиванна. – сказал Боря, усаживаясь в кресло. – Заниматься будем так, — продолжал он, легко сдвинув низкий стол с его насиженного столетнего места и установив его перед собой. – Я пишу, что мне надо. Ты исправляешь ошибку и говоришь, почему.
И он положил перед собой лист бумаги и золотым пером (ведь иным-то оно не могло быть, по моему разумению) начал что-то выводить на бумаге.
— А почему ошибку?
— А? – он на секунду оторвался. – А! Я ж неграмотный. Два года церковно-приходской школы.
Вот это сюрприз! Вполне оперившееся чувство юмора в сопряжении с изящно-ироничным оборотом! Но я взяла себя в руки. Хотя уже тогда надо было брать руки в ноги и бежать.
— Так почему вы так уверены, что ошибка будет всего одна?
— А я, Марьиван, дольше не высижу. – добродушно сказал Борька.
***
Сказать, что Боря – хозяин своему слову я не могу, потому что отзанимались мы с ним два академических часа. Отбив три попытки послать гонца за пивом и скормив ему крестьянскую еду, я одолела рекордное количество ошибок в его сочинении на свободную тему. Тема была свободной, в частности, от границ нормативной лексики.
— А почему здесь «ть»?
— Глухие согласные на конце слова проверяются множественным числом.
— Бля-ди, – Боря старательно разбил слово на слоги и поставил ударение. – И точно, — удивился он. – Вот так фишка. Слушай, — его явно осенила какая-то идея. – А с целым классом заниматься не хочешь?
— Спасибо. На мне уже висит одно классное руководство.
— Не-а. Не поняла ты. С моими братанами. А то, понимаешь, ругаться приходиться каждый день, а, выходит, что мы – неграмотные.
— Боря, дружок, скажи, мы всегда говорим так же, как и пишем?
— Не-а. Марьиван, не догоняешь ты. Мы именно цидулки пишем.
— Пишем что? – но я и так знала, что не ослышалась.
— Да ладно. – смущенно сказал Боря. – грамотный я и учёный. Два высших образования: экономический факультет и прикладной математики. Но с русским и в школе проблемы были. Такой уж склад ума.
— А тебе какое из двух твоих образований жить мешает? – спросила я не очень вежливо.
— По масштабу дела и уровню жизни я вписываюсь в круг этих людей. А вот лексика, вернее, её наличие, хромает. – не обращая внимания на мой тон, продолжал Боря.
— Иди на улицу. Тебя любой алкаш за бутылку такому научит, что забудешь всё, что знал до этого.
— Короче, у них, в смысле, у окружения, стиль есть. Не просто набор ругательств, а песня – изнутри льётся, а главное, каждое слово – в тему. Я же как ляпну, то как довлатовский сержант из….не помню, как….
— Я помню, умник, не напрягайся. Короче, дзинь-дзинь. Урок окончен. Выйди из класса.
— Помоги. Я же и Марьиванной тебя…
— Большая перемена. – бесстрастно продолжала я.
— …назвал, потому что в роль вхожу.
— До скончания времен. То есть, — с расстановкой отчеканила я. – навеки вечные.
— ….иначе нельзя. У них, понимаешь, как: если ты…
— Не быдло, значит, стань им? Ты это хотел сказать?
— Я не ворую. Ни из кого денег не вышибаю. Я вот этим местом, — он сильно постучал себя по голове. – деньги зарабатываю. Вот этим. – и он опять стал стучать по своей голове.
— Хватит. – испугалась я. – Хватит. Дурнее не станешь. Вот что, интеллегент. Мы с тобой сейчас пойдём.
— Куда?
— На практические занятия. – отрубила я.
И он так уставился на меня своими невыносимыми голубыми глазами, что мне захотелось во что бы то ни стало влезть в свои кожаные брюки. У меня получилось. И когда я вышла из подъезда к ждущему меня Боре, он снова уставился на меня. Но почему-то опять прямо в глаза. Это был единственный раз, когда мне не польстил лишенный плотоядности взгляд.
— Что уставился? Пойдём. – хмуро сказала я и пошла в сторону моей школы, где в дневное время по вторникам и четвергам сеяла разумное, доброе, вечное. По дороге мы зашли в магазин. Боря просто молчал, ни о чём не спрашивал, только время от времени смотрел своими глазами на меня.
Мой расчёт оказался верным. Увидев зад школы, Боря онемел, застыл и прилип к земле. На заду не было живого места. Сравнение с росписью под Хохлому теряло смысл, наверное, потому что не содержит она в себе букв русского алфавита, составленных в слова махровые, с такой, знаете, густой эмоционально-экспрессивной окраской.
— Не-а. Я так не сумею. – молвил Борька после детального анализа зада.
— А ты учись! – я решила подать пример и достала из пакета купленный в магазине баллончик с краской.
— Слушай, ты ведь знаешь, — начал он хмуро, но решительно. – кто платит, тот и музыку заказывает. Так вот. – он откашлялся. – Мы будем писать: «От улыбки станет всем светлей»
— От улыбки в небе радуга проснётся? – ирония моя давно работала в режиме автопилота.
Он тут же направил на меня свой баллончик. Я быстро подняла руки вверх и сказала, но теперь уже утвердительно:
— Поделись улыбкою своей, и она к тебе не раз ещё вернётся.
Некоторое время тишину заполняли энергичные пшики.
— Слушай, а твой муж?…
— Цветик.
— Не понял.
— Цветик он у меня.
Я подумала, придется долго объяснять, а он начал смеяться. Я подумала, что это, по крайней мере, не тактично, а он присел на корточки от смеха. Тогда я подумала, что я слишком много думаю.
Тут, как всегда, не вовремя пришли менты. Они не стали ничего говорить, вместо этого они ловко скрутили нам руки за спину. Я пихнула своего ногой, а он в ответ пихнул меня рукой. Борька сказал: «Вот козёл» и стал с такой силой махать руками и ногами, что мне захотелось рисовать с натуры поле брани во время брани. Врагов, однако, прибывало. Мы с Борькой оказались в меньшинстве. Нас утрамбовали в «бобик», и Борька сказал, что таких отчаянных баб он в жизни не видел.
— И при этом, очень красивых. – кокетливо подсказала я, кося в его сторону подбитым глазом.
— Правда? Да что ты? – начал он, но потом, видимо, вспомнив, что одно из его ясных очей составляет буквально пару моему, умолк.
Нас подбрасывало на кочках, кидало друг к другу на поворотах, а мы старательно пялились в противоположные окна всю дорогу до самого отделения.
— Меня, значит, к уголовникам, а её – к проституткам! Ну почему всё лучшее всегда детям? – заныл Борька.
Я на ходу попыталась смерить его взглядом, что у меня плохо получилось, потому что, во-первых, правый глаз показывал всё меньше, а во-вторых, показывал он тётеньку мало дружелюбной наружности. За полчаса, проведённых в камере, я узнала, что Алёна – сука, потому что дала шлёпки. Кто такая Алёна и в чём ходила тётенька до этого, осталось загадкой. А самое главное – я не должна дрейфить. Так мне сказала эта уроженка города Брянска.
У Цветика было лицо Георгия-Победоносца.
— М-да, Иван-царевич. – начал он сладенько. – М-да. – дальше явно не шло, и Цветик, понимая это, стал тянуть время. – М-да – в третий раз сказал он.
Всё окончательно испортил Славучик, когда увидел идущего по коридору Борьку.
— Ныр!! Ты как принц маму выкупил!! Ныр, а ты милиционерам тоже уями платишь?
Славучик смотрел на сказочного Ныра с обожанием, которое, впрочем, поблёкло, когда он увидел его длинную машину. Борька открыл дверь и сказал:
— Кока в холодильнике, мультфильмы – в телевизоре. Шеф, отвези парней домой.
Цветик тоскливо скользнул взглядом по Борькиной спине.
— Потаскуха. – выдохнул он мне в ухо и неожиданно улыбнулся в поднимающееся чёрное стекло.
— Эй, а я? – довольно бездарно имитировала я растерянность, когда машина отъехала на добрых двести метров.
— А ты продолжишь практические занятия.
— Это где?
— В метро. Будем слушать живую речь.
Но вместо того, чтобы слушать, он всю дорогу пялился на меня, а все встречные и поперечные эскалаторные девицы разных мастей и возрастов пялились на Борьку. Поэтому я вздохнула с облегчением, когда мы выбрались на свет Божий. Увы! На этом Божьем свете было столько же девиц, сколько и под ним.
— А знаешь, школу завтра побелят. – он помолчал и снова открыл рот. – И завезут целый грузовик баллончиков с краской. Как тебе идея?
— По тебе, наверное, всё-таки сильно менты дубинками стучали. При чём, без сдачи.
— Не могу я бить не защищённых. Социально. – усмехнувшись, ответил он уже на улице. – А у нас с тобой свидание под памятником. – он прижался своим носом к моему. – Как в зеркало в тебя гляжу, царапин сходство нахожу.
— Соседство с классиком, пусть даже гранитным, обязывает. Понимаю. – съязвила я голосом нежной свирели.
В ответ мне раздался взрыв. И Борька бросил меня на асфальт, залепив со всех сторон собой, таким большим, таким родным.
Борька лежал на мне. Я лежала на асфальте. И думала, что если эти невыносимые голубые глаза посмотрят на меня ещё хотя бы раз, я научу его ругаться даже на суахили.
Это было в сентябре. Около Пушкина