Прокол или проверки на дорогах

Прокол или проверки на дорогах

Электрочасы на панели машины показывали начало двенадцатого ночи. Несмотря на такой поздний час, встречное движение было оживленным. Ирина часто переключалась с ближнего света на дальний. Вчера еще она испытывала величайшее наслаждение от езды в новом своем «Reno». Сбылась, наконец – то, ее давнишняя мечта — она стала владелицей этого белого чуда. Сейчас же уверенно рассекая темноту, отмечая про себя, беспрекословное повиновение машины рукам и ногам, тем не менее, все ее существо было омрачено звонком Алика. Звонок этот не шел у нее из головы. Она чувствовала себя безжалостно обманутой. Настолько оскорбленной и униженной, что от невеселых мыслей ее не могла отвлечь даже эта езда, еще вчера доставлявшая ей воистину ребячий восторг и удовольствие. Не могла припомнить случая, когда последний раз было так плохо, когда так пугающе, с абсолютным безразличием воспринимала бы она все происходящее вокруг. Тем не менее, вот же она едет к нему…
…Ирина уже собиралась ложиться спать, когда получила этот неожиданный звонок. Сердце и женская интуиция подсказывали: «Не поддавайся этому твердому голосу. Еще вчера родному. Голосу человека, решившему окончательно все. Не слушай его, не мчись, выдержи паузу». Однако она летит по ночному шоссе в аэропорт проводить его в Москву. А то, что сейчас убедится в том, что никогда не была ему нужна, это второстепенно, это так, это — между прочим. Из головы не шла последняя фраза, произнесенная Аликом, прежде чем он выключил пелефон: «Как хочешь, осуди этот внезапный мой отъезд, но, по — моему, мы исчерпали свой любовный ресурс. Во всяком случае, он иссяк у меня. Я раскаиваюсь, я испытываю величайшую вину перед тобой за то, что мое предчувствие любви так и осталось предчувствием. Прости. Если приедешь проводить – значит простишь». На это его внезапное признание, она, как форменная дура, только спросила: «В котором часу самолет?». Он ответил ей. И по ответу поняла, что Алик не сомневается, что приедет. Особой радости в голосе не прозвучало. Вот так вот. Он опередил ее. Не поэтому ли гонит сейчас с превышением скорости, чтобы не дать ему почувствовать себя инициатором, ставящим точку в их отношениях. Гонит, чтобы не дать насладится этой ситуацией. Ситуацией смоделированной им самим. Вот оно что! Отношений, оказывается, не было никаких. Так – предчувствие любви. И она мчится, подстегиваемая все тем же предчувствием, но только теперь чтобы взглянуть на него и простить? Он, раскаявшись, уходит первым, а она его, виновного, прощает. «Счастье – это удовольствие без раскаянья» всплыло неожиданно у нее в голове где-то слышанная фраза. «Если счастье – это только удовольствие, то, что тогда любовь? – подумала Ира. Неужели любовь тоже удовольствие? А ее отсутствие или предчувствие любви, не оправдавшее себя – это раскаянье? Нет, должно быть не так. Предчувствие любви должно быть удовольствием, а ее отсутствие должно быть раскаянье. Вот оно и наступило. В чем же раскаиваться мне? Мне не в чем раскаиваться. Разве только в том, что я люблю его. Люблю по — прежнему. И он об этом знает».
Она признавалась ему в этом много раз, застигнутая внезапно пронизывающим, щемящим чувством нежности. Это часто случалось в ситуациях самых неожиданных и разных. Казалось бы — обычный жест его руки: он коснулся ее волос, заглянул участливо в глаза, или просто — напросто удачно сострил, рассмешил. В такие моменты окатывала горячая волна неистребимого желания раствориться в нем до конца, у нее перехватывало дыханье, и ей чудилось, что она взлетает в немыслимые, звездные дали…
В то же время старалась не думать о том, что рухнувшая на нее вселенская эйфория, когда она ничего вокруг не замечала не вызывала у Алика особенных перемен.
Он как будто даже не видел ни шального блеска ее глаз, ни того, как она прямо тает, переполненная чувствами. Буквально сгорает от любви к нему. Ничем себя не выдавал — ни выражением лица, ни в словах, ни в поступках. Оставался участливым, рассудительным, рафинированным даже каким – то. Ни больше, ни меньше.

Как-то в один из вечеров, сидя в его машине, они слушали красивую песню. Она звучала на иврите. Это была грустная песня о переживаниях одной девушки, любовь которой отвергли. Сердце Ирины теснили и разрывали чувства, возникшие стихийно. Ей казалось тогда, что песня, каким – то образом повторяет мелодию ее жизни с Аликом. Но он заговорил о следующем: вдруг заметил что, все разведенные мужики в отношениях с женщинами вынуждены всегда выбирать между рабством и предательством. «Подобный выбор вздохнул он, — лично на меня может подействовать с обескураживающим опустошением собственного сердца». Тогда она не придала этим словам какого-то особого значения. Не помнит даже, что сказала в ответ. Сегодня уже воспринимает их иначе. «Он сделал выбор, — потащила Ира из пачки сигарету, — предал меня». Бросила взгляд на часы. Часы показывали 12.30. До самолета у нее еще было что-то около часа времени. Затормозила под светофором. Взгляд заскользил по пыльным, широким листьям какого — то эквалипта или плантана, растущего у самой дороги. Качались ветки подсвеченные светом желтого фонаря, качался перед глазами серебряный самолетик тонкой серебряной цепочкой привязанный к зеркальцу Аликом в день, когда они забирали ее новую «Reno» из автосалона. Это был красивый оригинальный сувенирчик. Самолетик один к одному повторял точную копию российского МИГА. На шасси можно было даже рассмотреть протекторы колеса – так ювелирно, так мастерски модель была сделана. Он тогда привязал игрушку, качнул ее пальцем и заметил Любе, что она женщина без предрассудков. А женщинам без предрассудков, незакомплексованным ничем просто необходимы символы: талисманы, брелки, тетрадки, камешки… «Мы хоть и евреи, но жуткие язычники, — улыбнулся он. Вы, женщины, не можете обойтись без амулетов».
В СССР Алик служил в авиации. Он был кадровым офицером ВВС, летчиком первого класса. Не очень любил перед Ириной «ворошить героическое прошлое», как он говорил. В разговорах о былой жизни был немногословен. Она знала что, уволившись из армии, развелся с женой, и та с маленькой дочкой уехала в Штаты. А потом Алик с мамой репатриировался в Израиль. Здесь в Израиле его как-то нашел один человек, с которым летал, оказывается, не то чтобы в одной эскадрильи — в одном экипаже! Он приехал к нему из Афулы. От этого друга, его звали Вениамин, Ирина впервые узнала, что Алик воевал в Афганистане. На двоих у них было более двухсот боевых вылетов. Они летали над Кабулом, бомбили Кандагар, Мазари – Шариф. Как-то во время одного из полетов они потеряли своего командира. Собственно Вениамин и приехал к Алику, чтобы помянуть их товарища именно в этот день. Мама Алика накрыла стол, они разлили водку, помянули Андрея. Неожиданно Алик что-то шепнул маме, и та вынесла показать Ире шлем, царапнутый пулей душмана, в том самом воздушном бою, в котором они не сберегли своего командира.
В Афуле, до некоторых пор, Вениамин работал охранником какого-то завода. Недавно его уволили, и Алик посоветовал ему попытаться устроиться, в «русскую» больничную клинику альтернативной медицины «Яд леахлама» таким же агентом, как и он.
«Я езжу по стране, нахожу клиентов для нашей больницы, заодно предлагаю купить препараты израильских, американских, российских и других фирм». Вениамин криво улыбнулся и ответил, что подумает. На что Алик сказал ему, что не стоит так скептически смотреть на подобные предложения. Благодаря своей работе он был уже в Турции, Америке, а в ближайшее время по делам фирмы летит в Москву. «Поинтересуйся у хозяев твоей фирмы, — затянулся Вениамин сигаретой, — им летчики не нужны?». В голосе звучала не скрываемая насмешка, даже некое пренебрежение. Друг проигнорировал это.
Ира отвлеклась от воспоминаний, щелкнула выключателем радио. В салон машины стремительно ворвался голос Аллы Пугачевой.

«Своей жизни вернуть ворожбу,
никому, никогда не дано.
С кем-нибудь, где-нибудь, как-нибудь,
всем нам быть суждено, суждено …».

По «Седьмому каналу» шла музыкальная программа «По дороге домой». «Так ли это, — мелькнула мысль, — ворожбу своей жизни вернуть никогда нельзя?».

И не могла придумать ответ. В паузах между песнями, звонившие говорили о политической ситуации, которая складывается сегодня в стране. Говорили о принятой недавно «карте дорог», о том, как долго продержится палестинское перемирие? Насколько оно реально? Сколько будет длиться наступившая тишина? не скрываемая. И можно ли верить очередным обещаниям арабских лидеров?
Неожиданно Ирина услыхала резкий хлопок, машину кинуло в сторону, она едва выровняла руль. «Reno” накренилось на один бок и покатилось, издавая хлюпающие звуки, беспорядочно шурша протекторами по асфальту. Дотянула до обочины, притормозила прямо у желтой полосы, заглушила мотор и выскочила из кабины. У нее лопнуло заднее, левое колесо!
Покрышка, прижатая ободом, буквально, распласталась на асфальте. «Прокол, — печально констатировала Ира. Этого мне только не хватало!». Присела на корточки у лопнувшего колеса. «Что делать?» – рассеяно взглянула на часы. Сама колес она никогда не меняла, а вызвать тех. помощь – значит ей ни за что уже не успеть к самолету. Ира огляделась, трасса была пустынной. Позади осталась Беер – Шева. Значит она где – то на подъезде к Сдероту. Но знать бы конкретнее где? Указателей вокруг, как назло, никаких. Снова потянулась за сигаретой. Она волновалась, она не знала, что ей делать. Полезла в багажник убедиться хотя бы, что запаска на месте. «У меня нет выхода — надо вызывать грар ». Вдруг услышала, как за спиной завизжали тормоза, свет фар вырвал очертания придорожных пальм. Рядом замерла машина. Водитель крутил ручку двери, опуская стекло.
-Что случилось? Может быть вам нужна помощь? – высунулся он в окно. Ира увидела худое, небритое лицо. Внутри у нее все похолодело. Это был араб. В этом она ни на секунду не усомнилась. Пытливый, наглый взгляд и несколько фраз, которые он произнес, сказали ей о многом. Так говорят только они. На каком – то своем особом диалекте. За шесть лет проживания в Израиле она научилась практически безошибочно отличать их от израильтян. Ирина оцепенела. Смотрела на него глазами полными страха. «Жаль я никогда не узнаю: мальчика или девочку носила под сердцем. И никогда уже не скажу об этом своем женском секрете Алику», — пронеслось в голове. Ее молчание тот понял по – своему. Решил, наверно, что его не понимают. Неожиданно обратился к ней на родном ее языке:
-Ты говоришь по — русски? Чего ты испугалась? Он вышел из машины. Это был высокий, молодой мужчина, одетый в черную рубашку и черные джинсы. Рубашка у него была навыпуск. Все мужики в Израиле носят их навыпуск. И не важно израильтянин он или араб.
-У тебя панчер ,- остановился он перед лопнувшим колесом. — Я тебе помогу.
-Спасибо, — сказала Ира и пелефон у нее непроизвольно выпал из рук в целлофановый пакет.-Да перестань ты так бояться, — показал ослепительно белые зубы незнакомец и сделал шаг навстречу Ирине.
-Не подходи! — она хотела крикнуть, но крик не получился, а вышел какой-то сдавленный хрип. Незнакомец замер.
-Ты чего, геверет ? Смотри, — он задрал рубашку, — взрывчатку видишь? Нет же ничего! Она увидела плоский, волосатый живот. — Нет у меня ничего, — похлопал он себя по нему. Где у тебя еще одно колесо? – и подойдя, к распахнутому багажнику, склонился над ним. — Как это вы говорите: за – пас – ка, — произнес по слогам, гремя внутри инструментами. Распрямился и открыто улыбнулся. Домкрат у тебя есть?
-Должен быть, — сглотнула слюну Ира и только теперь обратила внимание, что машина араба, а это была новая «Субару», ее заднее окно разбито, а на сиденье валялись камни. Она не могла отвести взгляд от этих булыжников. Тем временем, парень вытащил домкрат, зафиксировал его к днищу машины. Ловко завертел ключом. Та стала быстро подниматься.
-А почему у твоей «Субары» разбиты стекла? – не удержалась Ира от вопроса.

-Потому что эта машина не моя, — большой никелированный ключ буквально мелькал у него в руках. Я ее украл в Беер – Шеве.
-Ты вор? – напрямую спросила Ира.
-Вор, автоугонщик, — согласился араб. Но правда ведь это лучше чем террорист, — и опять она увидела его ослепительную белую улыбку.
-Да уж, пожалуй. А где ты так хорошо выучил русский?
-Вот именно выучил. В Москве. В университете имени Михаила Васильевича Ломоносова, — парень сноровисто надевал запаску на выступающие болты. — Было это давно, до распада СССР, когда я учился, но не доучился на филолога. Он поднял глаза на ее изумленное лицо. — Ты мне не веришь? — вдруг, распрямляясь от колеса начал читать:

Мы учили слова отборные,
Про общественные уборные
Про сортиры, что будут блистать,
Потому что все злато мира
На отделку пойдет сортира,
На его красоту и стать.

Слушая стихи, Ира была еще в большем шоке, чем совсем недавно, когда поняла кто перед ней. По меньшей мере, странно было слышать строки советского еврейского поэта из уст палестинца.
-Это Борис Слуцкий, — просветил ее недавний студент филологии. Причем «Борис» произнес с ударением на «о», как говорят израильтяне. — Иудей, между прочим.
— А ты иудеев не любишь? – страх уже отпустил Иру.
— Я люблю забирать у них машины, — снова улыбнулся он. А еще люблю красивые стихотворения. Не важно кем они написаны, — стоял перед ней и тряпкой вытирал руки. Ирина протянула ему сто шекелей.
-Спасибо тебе. Теперь я успею в аэропорт. Провожаю брата, — соврала она, а зачем было известно одному богу.
-А откуда ты едешь?
-Я недавно получила работу в школе молодого городка Ерухам. Там и живу. Работаю учительницей.
-Спрячь деньги, учительница — сказал араб. Я обижусь. У меня в Москве была девушка. Она со мной училась. Ее звали Джамиля. Она приехала из Махачкалы. Она похожа на тебя – такая же красивая. Дай мне свой телефон.
-Давай я лучше запишу твой, — после сиюминутных раздумий нашлась Ирина. Нашлась в ответ на неожиданную просьбу.
-Меня зовут Наджиб, — хлопнув крышкой багажника, сказал недоучившийся филолог. Он продиктовал красивой девушке свой номер. Ира набрала его на пелефоне. Они стояли, друг перед другом, в некоторой растерянности пока не услышали, как ночную тишину пронзили завывающие, резкие сирены полицейской машины. Наджиб встрепенулся, прыгнул в украденный автомобиль.
-Ты позвонишь мне или это просто так? — завел он «Субару».
-Позвоню. Обязательно позвоню, господин вор, — взмахнула рукой Ира. Счастливого тебе пути! — пожелала она ему. Трогаясь, он вдруг сказал:
-Сейчас худна . Но я рад был тебе помочь не только из-за этого. Поверь мне. И даже не потому, что ты мне нравишься. Просто время наступило такое. Я считаю — мы всегда должны помогать друг другу! Как бы кому это не нравилось! Наджиб подмигнул ей, машина сорвалась с места.

* * *

… Ирина медленно ехала, успевая читать указатели. Впереди был Ашкелон. До самолета Алика оставалось все меньше и меньше времени, но грозящее опоздание неожиданно для самой себя перестало ее заботить. Где-то далеко сзади, за ее спиной ночное безмолвие снова вспороли истошные крики полицейских машин. Они то стремительно приближались, то отдалялись. «Неужели это ищут моего нового знакомого — араба Наджиба,- подумала Ира. Так интенсивно, так настойчиво, несколькими машинами… и все из-за обычного угона?». Она знала, что в случаях кражи автомобилей израильская полиция не очень активно бросается на ее поиски. Рекомендуют недавнему владельцу машины заняться оформлением страховки и все. Угоны происходят так часто, что работники полиции круглосуточно были бы вынуждены искать краденый транспорт. У них есть дела куда важнее, чем эта арабская уголовщина. «А вдруг он не только украл машину? – осенило неожиданно Ира. Потому что откуда эти булыжники в салоне? Вдруг он какой — нибудь хамасовец ! Как я об этом сразу не подумала? То есть, подумала, конечно, когда он вышел из машины. Но потом араб вел себя вполне прилично, меняя запаску. За то короткое время, пока он возился с колесом, я почувствовала,…как бы это сказать… доверие что ли, почти симпатию. Даже больше того! Когда он читал стихи Бориса Слуцкого, я чувствовала себя в большей безопасности, чем, скажем, где-нибудь ночью в Яффо или Рамле, где вокруг полно непредсказуемых израильских арабов. Надо себе сейчас в этом признаться: в какой-то момент, когда он красиво декламировал, мне хотелось, чтобы я ему понравилась. Потому что, потому что… он понравился мне! Да понравился! В противном случае – зачем бы я брала у него телефон? Выходит, телефон мне дал террорист!?». У Ирины на мгновение потемнело в глазах. «Террорист мне дал телефон, чтобы у него была возможность навещать меня!?». Она крепко сжала руль, пальцы ее побелели.
Снова неожиданно где-то совсем уже рядом слух противно резанула полицейская сирена. И тут же на бешеной скорости мимо промчались, заливая дорогу голубым светом, две машины. Они пролетели на красный свет, беспрестанно сигналя, предостерегая об опасности своим завыванием редкие машины.
На каком-то крупном перекрестке, перед въездом в город Ира заняла крайнюю левую полосу, дождалась зеленого светофора, и резко развернувшись, понеслась в обратном направлении. Она возвращалась домой. Затренькал пелефон, скосив глаза, увидела, как пульсирует на нем имя: «Алик, Алик». Люба покрутила ручку приемника. Передавали сводку погоды. По всей территории Израиля обещали ожидаемое всеми похолодание. Израильтяне хотели снижения температуры, жара донимала. Ире же сейчас хотелось только одного: чтобы Наджиба полиция не смогла догнать.

Дмитрий Аркадин