О преемственности в макулатуре

Оставив с центнер грязной целлюлозы,
Я из запоя выйду прямо в ад…
На мой пиджак дежурно рухнут слезы,
И в их волнах запрыгают слова.

Как будто я талантлив был без меры,
Владел пером, как хером гомосек,
Что я боролся — искренне и смело,
Что мертвый я — живей живущих всех!

Я не поспорю — хоть бы из тщеславья —
А буду лишь напыщенно смердеть:
Куда приятно! Жаль лишь, не за здравье
Меня признают лучшим из людей!

Потом зароют гроб в прямом эфире,
И на минуту выдох сдержит мир…
И побегут училки-простофили
Меня преподавать перед детьми.

Меня включат в программы разных вузов —
Героем возвернусь я на литфак!
Студенты, начиная с первых курсов,
Заучат наизусть весь мой левак!

Пройдут года… Язык мой устареет,
Мои проблемы сгинут в пене лет.
И вот тогда в экзамен — лотерею —
Я буду нежелательный билет!

Меня возьмет какой-то бедный парень
С лицом белей билетного листа,
Прочтет и матернется тихо: «Марин!
Его-то я как раз и не читал!»

Доцент запишет парня в раздолбаи,
Оценкой «неуд» ведомость казня,
И проорет, за дверь его толкая:
«Как можно, дурень, Марина не знать!?»

Дурак ли он? — в башке не слышно ветра!
Ему незнанье — горше всяких хин…
Он просто любит — любит безответно,
И по ночам он пишет Ей стихи.

Он пишет хорошо. Над этим плачут!
И лишь Она качает головой…
А то, что я назад два века крячил, —
Зачем ему? Куда мне до него?

И я вступлюсь! Хотя бы лезть из гроба –
Сгоняя криком препода под стол:
Оставь! Не обижай его! Не трогай!
Он Марина не знает? — ну и что?!

Кто воду льет в вино – не полный шиз ли?
И чёрта ли вникать в мои труды,
Когда ему и в творчестве и в жизни
Хватает и своей белиберды?

Да ведь и я не чтил старья и чуши,
Поскольку знал, что сам пишу сильней,
И был влюблен в такую же девчушку,
И думал исключительно о ней.

Она ж меня в упор не привечала:
Мои дела не шли еще на взлет.
Тот парень мою жизнь живет сначала —
Ему, быть может, больше повезет!