Солнце когда-нибудь кончается? Оно смотрит на меня с большой высоты и думает о том, что мне предстоит пройти. Самое интересное, это то, что со мной может не произойти ничего интересного. Возможно, мне ничего не предначертано.
Здесь, лежа на крыше безобразного скопления ржавого металла, гордо называемого жилой постройкой города будущего, мне нужно лишь одно — еще немного времени перед началом учебы. Вид тот еще отсюда открывается на лежащий подо мной город. Бесконечные извилины дорог и верениц стремящихся куда-то ховеркаров, каналы грязной воды, перекошенные строения трущоб и неимоверного размера небоскребы, в которые, при желании, можно было поместить города помельче. В небе с периодичностью в одну минуту пролетают маршрутные аэробусы, гордо рассекая холодный утренний воздух своими серебристыми крыльями. Ветер вливается в мои жилы и, пытаясь вырваться из моего тела, уносит его далеко вверх, ближе к солнцу.
Город сверху очень красив. Тот кто не летает, тот не может постичь истинной красоты этой чертовой, проклинаемой, но все же за что-то любимой планеты. Я обгоняю аэробусы и вижу, как огромное тело города взбирается по склонам холма, пожирает его и, успокоившись, скатывается по другой стороне.
Эта город раскинулся на всю планету. Я люблю его и ее. Я люблю Терру. Так и напишу.
Порой я бываю романтичным, а? Хе-хех… Теперь мне пора идти на лекции.
Заметка в дневнике Ная Адриана Джойера.
* * *
— Источником развития любого объекта является наличие диалектических противоречий! — преподаватель ходил по сторонам и злобно наблюдал за, казалось, каждым студентом. — Логико-методологические противоречия противоречивы втройне!
Най хотел домой.
Старая аудитория с большим количеством ржавых парт, трескучих ламп и мертвых тараканов. Если бы кто-нибудь смог проследить неустойчивую кривую взгляда Ная, то был бы крайне удивлен ее бессистемностью. Сначала он изучал ржавую парту, на металлической крышке которой кто-то уже умудрился наскребать собственные инициалы и похотливые рисунки. Отдав должное таланту художника, взгляд Ная переметнулся на лампу, пытаясь проникнуть в причину ее треска, но потерпел поражение.
Что ни говори, а жара может убить. А если жара подкреплена скучным предметом (ну зачем ему — будущему механику, философия?), какой-то идиоткой, щелкающей орешками и треском непонятных ламп, то… Най потихоньку расползался по стулу. Делая вид, что записывает бессмысленную болтовню преподавателя, он водил ручкой вверх-вниз, вырисовывая своеобразную кардиографическую линию. Шарик на конце пера, вращаясь и выпуская чернила, завораживающе действовал на Ная, который хоть и не видел его, но прекрасно чувствовал.
«Чем только не займешь себя, когда скучно, а, Най?» — мысли были, как обычно, отстраненными. Кто-то толкнул его под локоть, и кардиограмма пошла вверх. Это был Фэррой.
— Иди на нах. — Най отвернулся и безапелляционно уронил голову на парту. Фэррой не отвязывался.
— Слышь, Най! — громко прошептал он. — Давай после этой пары в «Тестостерон»? Все равно нечего делать. Пошлем все к матерям.
— Мы же там вчера были, — отвечал Най, не поднимая головы. — Ты меня достал. Сходи сам.
— Хватит тебе. Я там с такой цыпой познакомился. Волосы, формы, все при всем! Не подставляй, а? Если хочешь, я с тобой поделюсь?
— Иди сам.
— Ну тогда займи мне кредитов пять. Мне ж за ней ухаживать. Коктейли там. Пиво. Курнуть чего.
— Нет, Фэррой. Ты и так мне столько же должен. Пока не вернешь, молчи в тряпочку.
— Да пошел ты нах.
День выдавался на редкость скучным.
Най вышел из здания института, и рядом с ним плелся Фэррой, уныло поглядывая на прохожих. Поддавшись многочисленным уговорам, Най все — таки согласился пойти в клуб еще раз. Вообще, об этом клубе стоило сказать отдельно. Никак иначе, как местом сборища отбросов четырех институтов назвать его было нельзя. Народ, приходивший сюда занимался чем угодно. Пил, курил, любился, клубился, маялся без дела или просто ел на свою немноговесную стипендию. Силы внутреннего правопорядка давно держали это место в списке потенциальных притонов и прочих злачных мест, но, в отличие от остального великого множества терранских ночных клубов, этот был полностью студенческим. А это значило то, что люди здесь могли кантоваться часами, и тут всегда была чертова куча народа с дымными глазами. При желании здесь можно было приобрести все — пыль, «четырнадцатый», пушку, вакантное рабочее место, ховеркар или нечто более органическое. Допустим, женщину или мужчину, в зависимости от личных предпочтений. Иногда сюда захаживали молодые преподаватели, особенно те, которые появились в Шервуде (так называют этот огромный район его обитатели) недавно и не знают, что в «Тестостерон» им вход заказан. Студенты не любят видеть преподавателей во внеучебное время, тем более вне института, тем более в клубах. Поэтому преподаватели быстро учатся и больше там не появляются. Поэтому «Тестостерон» — отличный ночной клуб. Именно поэтому, хотя и не только.
Синее небо, солнце, аэробусы. Это все наверху, куда люди на Терре смотрят редко. Все смотрят вперед, там где много железа, пластика, веселых лиц и дымных следов дешевых сигарет. Хороший город — Терра. Най в очередной раз отметил это, но на этот раз про себя. Он и Фэррой сидели над широченной макромагистралью в 40 рядов. Полу демонтированный пешеходный мост над этой магистралью был давно закрыт и был убежищем для уставших птиц. Таких как Най и Фэррой. Именно с этого моста начинается Шервуд. Существует легенда, что лет сорок на этом мосту встретились двое парней. Одного звали Рубэн, другого Иан. Поначалу они набили друг другу морды, но потом стали лучшими друзьями. Шервуд тогда еще не назывался Шервудом. Но именно Рубэн и Иан сделали его. Синдикат, который они возглавляли, держал за задницу весь 12546-ой гексосектор. Они называли себя вольными стрелками Шервудского леса, сравнивая себя с давно забытыми Робином и Джоном из какой-то доисторической сказки. Так и стался Шервуд Шервудом, а вольные стрелки вместе с их предводителями были раздавлены каким-то сверхмогучим межпланетным анклавом.
— Слушай, Най, я всегда хотел видеть над собой небо. То есть не само небо, а ощущать то, что я всегда нахожусь в открытом пространстве… Ты чего улыбаешься?
— Странно, что ты мне все это рассказываешь. Сколько мы раз мы уже здесь сидим, а такое говоришь впервые. У тебя что — день рождения?
— Да нет… Ты что, думаешь один такой думающий, а? По твоему я тупой урод без мыслей в башке? Такая фигурка с мордой Фэрроя у тебя в сознании? Шел бы ты куда со своими говенными представлениями о жизни, Най.
Под вечер над магистралью всегда немного жарковато. Возможно из-за того, что ховеркаров тоже гораздо больше именно под вечер.
— Фэррой?
— Чего?
— Я на самом деле так думаю.
Фэррой схватил Ная за шиворот и стянул его с перил на поверхность моста. Наверное, если бы кто-нибудь из тех далеких дней, когда 12546-ой сектор принадлежал Рубэну и Иану, увидел, как две маленькие фигурки на огромном мосту, смеясь, пытаются влепить друг другу в морды, то он бы подумал, что видит картину из прошлого. И если бы этот кто-то был бы еще и поэтом, то он бы обязательно сказал, глядя на заходящее солнце: «Ночь уже заключила в объятья день, и они слились в поцелуе вечера». Так оно и было.
* * *
«Бум-бум!»
В полутьме клубного помещения как всегда было людно. Огромные динамики рвали плоть и кости на отгороженной звуконепроницаемым стеклянным куполом площадке. Там самозабвенно предавались греху танца сотни две студентов. Огромное количество растрепанных в прелестном беспорядке разноцветных волос, вспотевших тел, полураскрытых губ, полузакрытых глаз и различных звуков того, что даже здесь музыкой назвать было трудно. Сегодня пятница, а это значит, что в «Тестостероне» балом правит хаос.
Фэррой вот уже пятнадцать минут пропадал в этом чувствительном для водопада глухих, отдающихся в груди басов море. Най же задумчиво сидел на гигантском звене необъятной цепи, которая, казалось, была обмотана вокруг огороженной площадки танцующих. Она использовалась для отдыха. Здесь звучала та же музыка, но только гораздо тише. Най заметил, что сегодня цепь была желтого цвета. Ах да, сегодня же пятница.
Мимо прошли две девушки в далеко не самой скромной одежде. Най проводил их пустующим взглядом, встал и пошел вниз по цепи к длинной, метров в сорок, стойке бара. По пятницам барменом был какой-то не наводящий на качественные мысли идиот, и поэтому Най его не знал. Как, впрочем, и не знал всех остальных барменов. «Тестостерон» имел уникальный персонал на каждый день недели. И поэтому он всегда казался каким-то другим. Будто вместо одного клуба здесь было целых семь. И каждый из них имел своих завсегдатаев. Най не относил себя ни к каким, но клуб ему определенно нравился именно своим разнообразием. Это особенно ощущалось после жутко скучных и однообразных лекций. На так называемые семинары по общественным дисциплинам он вообще не ходил. Не признавал.
Виденный Наем сотни раз стакан коктейля под названием «Руажу» — вот что было одинаковым в «Тестостероне», потому что Най его очень любил и заказывал из раза в раз. Тем более он был недорогим. Положив на стойку 54 мелких, Най пошел искать Фэрроя.
Барабанные перепонки отозвались с некоторой болью, когда он вошел в купол. А потом кто-то толкнул его в спину, и водоворот тел унес Ная с собой. Вот кто-то наступил ему на ногу, вот ударился с ним головой, вот какая-то девушка бросилась ему на шею и, что-то пьяно проорав, впилась ему в губы. Через мгновенье ее унесла очередная волна людей. Най с сожалением подумал, что он ее больше не увидит, но сильно не расстроился. И как только он не разлил свой коктейль? Вероятно, сказывалась его опыт в такого рода ситуациях.
Фэррой нашел Ная сам. Вынурнывшая из толпы рука схватила за запястье Ная и потащила к выходу из купола. Взмокший, мятый и абсолютно счастливый Фэррой выдернул у неочухавшегося Ная стакан и мгновенно его осушил. Его бывший хозяин лишь проводил вертящийся кусок стекла взглядом и зажмурился. Ему просто вдруг стало больно смотреть, как он разбился о купол.
— С возвращением, мой дорогой друг Фэррой. — у Ная ни с того, ни с сего испортилось настроение. Веселье, энергия и полная беззаботность, царившие вокруг, заставляли Ная чувствовать себя не у дел. Фэррой уже позаботился о том, чтобы взять у Ная те самые пять кредитов и теперь отрывался во всю. Наю не хотелось говорить, что это были его последние деньги. Не потому, что он мог отдать последнее другу, просто ему вдруг стало абсолютно на все наплевать. С каким-то злым интересом он думал о том, как ему дожить до следующей стипендии. Фэррой об этом не знал и потому был счастлив.
— Я ж тебя обещал познакомить с той самой девицей! — Он поволок Ная вверх по цепи, на самую вершину купола. Там, на прозрачной сверхтвердой поверхности располагались столики с сидящими за ними, почти статичными от выпитого или вколотого, людьми. Поворот, еще поворот — и Най с другом стоят перед девушкой с растрепанной копной черно-желтых волос.
— Привет!.. — Фэррой слишком растянул приветствие, и оно получилось каким-то непристойно зазывающим. Най блекло улыбнулся и, потеряв интерес к объекту вожделения друга, перегнулся через перила, которые разграничивали вершину купола от остального пространства. Про себя он заметил, что девушку уже видел и знал о ней только плохое. А может хорошего и не было? Но это дела Фэрроя, не его.
» Деньги то мои…» — мелькнула мысль, но не оставила абсолютно никакого следа в сознании Ная. Субстанция тел хаотично бурлила под его ногами, и он был рад тому, что его там не было.
* * *
Через три дня Фэррой попал под ховеркар и час спустя умер на операционном столе. Ховеркаром управлял накачавшийся пылью сынок местного большого человека, и поэтому виновный отделался тем, что у него отобрали права и наложили штраф. Понятное дело, завтра же он рассекал на новеньком ховеркаре снова. Уведомление о смерти Фэрроя Ди Уостера пришло только через четыре дня после его смерти в институт, потому что родителей у погибшего не было. Как и других родственников.
* * *
Най сидел на полу и смотрел на пустую кровать. Второй час ночи. Вчера в институте ему сказали, что четыре дня назад Фэррой умер. Четыре дня назад, утром Фэррой вернул Наю долг в пять кредитов и ушел. Что ни говори, а пустая кровать очень неприятное зрелище. Най держал в руках пятикредитную бумажку и смотрел то место, где по всем правилам сейчас должен был спать Фэррой.
* * *
Сегодня идет дождь. Какие-то непонятные серые капельки воды срываются с промокшей задницы небес и разбиваются о металл. Некоторые из них разбиваются о лица прохожих. Интересно, откуда их так много? Кажется, прохожие только и существуют, чтобы бежать от дождя, когда он идет.
Фэррой. Если этот дождь — ты, друг, то получай мой привет, там на небесах. Веселишься, небось? Это хорошо…
…Нет там ничего. То есть, конечно, есть орбитальные станции, спутники и прочая ерунда. Звезды, может быть, только они там, подальше. Небес никаких нет. А дождь…Дождь просто идет. Без причины. Может же быть так, что он идет без причины? Может. От чего ж не может. Вон Фэррой же без причины тогда…Обидно.
Странно. Что-то не хочется писать. В первый раз такое. Наверное, погода. Ладно, побежал.
Заметка в дневнике Ная Адриана Джойера.
* * *
Институт всегда встречал Ная с какой-то неопределенной тоской. Никто ведь не хотел учиться, а кто хотел, тех было меньшинство и, причем, глубоко презираемое меньшинство.
Тусклые глаза студентов, лихорадочные глаза преподавателей, мрачные глаза студентов, дрожащие глаза преподавателей, туманные глаза студентов, задумчивые глаза преподавателей, пустые глазницы Ная. Он стоял и смотрел на гладкую поверхность панели управления автомата по продаже дешевых шоколадок.
«Показалось. Спать надо больше, Най. Спать и меньше думать о… о плохом, в общем.»
Он покопался в карманах в поисках мелочи для автомата и вытащил мятую пятикредитную бумажку. Немного постояв, он сунул ее обратно и направился по грязному темному коридору на лекцию по основам аэробусостроения в условиях повышенной экономии. Сам по себе предмет был более чем интересен, но вот манера его преподавания, когда полумертвый преподаватель сипит себе под нос, оставляла желать лучшего.
«Козлы, мать их!!!» — «Как так-то?» — «Да они его наполовину, сволочи, не стоили» – «Суки, бля…»
Много подобных записок пришло Наю сегодня по хорошо поставленной студенческой почтовой службе «Дадим фору ФэдЭксу!». Лекцию Най не слушал, тем более ее нельзя было услышать при всем желании. Он сидел, уставившись на выросшую перед ним горку скрученной и сложенной бумаги, заполненной различными матерными словами в адрес тех, кто забрал Фэрроя. От чего-то сильно захотелось ее поджечь.
— Эй, Лиз… Дай зажигалку.
Най смотрел, как узенькая полоска огня паразитирует на белой поверхности бумаги и невольно поражался тому, как иногда бывает приятно видеть разрушение. Вскоре перед ним пылал небольшой костерок, дымящий куда-то в звезды. Все в аудитории, кроме, конечно, преподавателя, смотрели на горящий кусок реальности и молчали. В окна залетал пьяный от свободы перемещения ветер и выдувал из огня снежинки пепла, которые зависали в пространстве, еще больше добавляя ощущение ирреальности происходящего.
Еще несколько человек бросило свои записки в костерок, но бумажки теперь были разного содержания, и все посвящались Фэррою. Поток не прекращался, и огонь становился все больше и больше, радуясь тому, что он наконец-то родился и неважно, что он скоро потухнет ведь главное теперь — гореть. Он уже охватил деревянную крышку стола, и Наю вместе с соседями пришлось уйти в сторону, уступая территорию новой жизни. Послания летели в пламя со всех сторон, скомканные, сложенные в самолеты, просто свернутые в трубочки.
Уже никто не помнит, почему эта аудитория была заставлена деревянной мебелью. Но кто бы это ни сделал, настал час платить. Все столы, стоящие в середине аудитории, пылали, и вокруг них стояли слушатели лекции, которую уже никто не читал. Старый преподаватель соизволил заметить начинающийся пожар, дико заверещал и неожиданно громко заорал всем, чтобы разбегались. Но никто уходить не собирался. Преподаватель же счел за нужное скрыться. Дым улетучивался в благоразумно открытые окна и устремлялся в небо, где его гостеприимно растворял в себе вечный смог самого безобразного и самого красивого города во вселенной. Пламя отражалось в глазах восторженных студентов, толпившихся у выхода из аудитории. Записки кончились.
Мятая пятикредитная бумажка, немного поколебавшись в горячем воздухе, исчезла в пламени. Улыбка Ная перешла к каждому в этой аудитории. Все знали, как Фэррой любил занимать у всех деньги. Вслед за записками в огонь полетели купюры различного достоинства, чтобы досрочно закончить свое существование, которое, несомненно, было самой большой ошибкой человечества. Когда-то и где-то надо было исправлять ошибки.
«Ты, наверное, рад. Мы тут собрали немного денег тебе. Устрой им там, старым, наверху». – было написано кем-то в последней записке, брошенной как раз перед тем, как всех разогнали прибывшие пожарные.
