ВЕРХОМ НА ЁЛКЕ
У Мани красивое лицо; детское, немного круглое, и глаза как у кошки.
С Маней у нас никогда не было отношений. Эта девочка-загадка звонит и объявляется только тогда, когда ей нужно. Поэтому лучше ее звонка не ожидать вовсе и тогда она обязательно позвонит. А вообще, — с ней весело. Потому что она – настоящая Маня: говорит, говорит, без пропусков и пауз.
Познакомились мы два года назад в очень ответственный период. То есть, для нее он был ответственным, для меня же он был такой же, как и сейчас. Разве что дорогущих пломб во рту было, все-таки, поменьше.
Маня активно готовилась к потере девственности. Все девочки так долго этого ждут и столь ответственно к этому готовятся, что результат попросту не может принести ничего, кроме разочарования. По иному это происходит только в эротических рассказах японских писателей; удивительный народ! Даже рассечение собственного брюха представляется им невероятно романтичным. Возможно, когда-нибудь они настолько же преуспеют в обожествлении процесса дефлорации?
Иногда, Маня говорит в тему. Не взирая на алкогольное опьянение и свои неполные девятнадцать. Это, кстати, вовсе не означает, что у нее есть мозги. Просто она хорошо чувствует, что от нее хотят услышать. Возможно, она чувствует жопой. Возможно, — каким-либо иным органом, — не знаю, не уверен. Маня поговорила со мной несколько минут, а уже через час мы оказались в «Антресоли», заведении для беднеющих эстетов.
Было уютно. Тихо позвякивали китайские колокольцы. Диджей играл изуродованную версию Let It Be. Развешанные на стенах картины малоизвестных художников, по всей вероятности, должны были предавать заведению атмосферу богемности и провоцировать развитие творческого потенциала.
Почувствовав, что мой потенциал окреп окончательно, я заказал Glenfiddich со льдом.
— Я тоже буду пить виски! – сказала Маня и ее глаза засветились, словно врата в другое измерение. – Это вовсе не значит, что мы должны напиваться. Мы не должны напиваться, нет, не должны. Потому что, во-первых, сегодня вторник, а не пятница, а, во-вторых, — ты за рулем….
Я взял ее за руку и посмотрел сквозь пальцы: все-таки она какая-то дикая. Наверное, ее сильно обижали в детстве. Путь каждого из нас достаточно непрост. Даже, извилист, если хотите. Реаркарнация; кажется, так это называется у индусов. Пускай живешь ты дворником, родишься вновь – прорабом. Нехитрая такая философия, убаюкивающая чувство профессиональной несостоятельности. Не срослось сегодня? Получится в следующей жизни. Гуманно, туманно, завлекательно.
Так вот, я уверен, что в прошлой жизни с Маней происходили всякие гадости. Может быть, она долго путешествовала в душной сумке факира в качестве кобры. Или же к ее хвосту привязывали консервные банки, когда она была котенком? Знаю одно: что-то такое было. И это «что-то» постоянно выглядывает из Маниных глазниц. Мелькнет этаким оранжевым сполохом, — и тут же юркнет обратно. Забавно, право слово. Сейчас – забавно. А иногда, — не очень.
Пусть будет так, как будет, промурлыкал я, вместе с опоросившимся диджеем и мы заказали по пятьдесят со льдом. Маня сказала: мы не должны напиваться. Такие заявления, конечно, обнадеживают.
Вторник. Действительно, — вторник. Есть даже такая песенка – «Рубиновый вторник». И, кажется, в ней поется о милиции, которая обожает спать после полуночи, во вторник. Потому, как вторник, — это вам не пятница, все правильно. Вторники – они вообще какие-то нейтральные. Никакой тебе суеты, излишней оптимизации. Хороший день, трудолюбивый.
Мне стало смешно. Маня увлеченно рассказывала о своем близком знакомстве с окружением Ахметова.
— Там есть очень неплохие люди. Что ты смеешься! Тебе смешно, да? А, между прочим, там собирались отличные тусовки! Принцы, актеры, Перис Хилтон и сын Брюса Уиллиса….
Вот он, час долгожданного воссоединения с украинской финансовой элитой! Обладание их многочисленными похотливыми самками налицо, а это, — всего лишь первый восхитительный звонок. Не за горами долгожданный карьерный рост, приглашение к столу, гуманитарные объедки, новые рога и вертолет к празднику. Сверкающий дождь муаровых орденов, членство, еще одно членство, сплошное членство и последующая реабилитация. Газета «Хрещатик» поздравит меня с днем рождения, а мое актуальное интервью на тему «Сублимация анального и безнального в украинской политике» будут передавать «Гала радио», «Kiss FM» и даже Перший Розважальний Радiоканал Люкс….
Ну, сколько можно! Сколько можно сластолюбиво доставать из-за пазухи мальчуковые комплексы? Ну, не вышло из меня миллионера, ну, дальше что? Это ведь не означает, что все, ныне здравствующие, украинские небожители – уроды и козлы по определению, верно? Их пространственное мышление, попросту, оказалось несколько иным, только и всего. Затылки – жирней, гены – агрессивней, ромашки – лепестистей. Аллес, точка, проехали.
Пару недель подряд мой уикенд начинался по четвергам, а заканчивался поздно ночью, в понедельник. Для работы оставались одни только вторники да среды. Если превращать все, без исключения, понедельники в гламурный посошок, работа становится невероятно плодотворной.
— … на Новый Год я проснулась в одной постели со своей подругой. Прикинь! Это было, кажется, в Праге. Ну да, точно! Конечно в Праге, в отеле «Hilton». И конечно нам не удалось полететь после этого в Таиланд….
Досуг налаживался. Ресторанные сумерки густели, Маня чирикала не переставая, а жесткий воротник новенькой рубашки понемногу размокал, впитывая все новые и новые порции отработанного виски, щедро выступающие на моей, профессионально подбритой, шее.
— … и зря ты так ухмыляешься! Попробовал бы ты сам как-нибудь провести целые сутки в стрингах! Блин, я неделю после этого носила исключительно панталоны!
У нас случилось еще несколько раз по пятьдесят, когда к нам за столик бесцеремонно подсел месье Жорж, местная суперзвезда. Злобный, всегда небритый, несколько похожий на субтильного итальянского юношу периода итальянского неореализма в кино.
— Никогда в жизни не нюхала кокаин, — увлеченно продолжала Маня. — Никогда. Я всего-то только один раз покурила травы. Только один раз! Но мне реально стало так плохо! Закружилась голова, замелькали зеленые мальчики, потом меня унесли в отель….
— А что, очень хочется попробовать? – бесцеремонно вклинился в разговор неореалистичный Жорж, заказывая очередной жуткий лонгер. – Так ты не стесняйся, вопрос вполне решаемый. Эгей, Валер, ты как?
— ???
— Ну, в смысле, за? Или против?
Я понял, что он обращается ко мне и нашел в себе силы отрицательно помотать головой.
— Зря, — Жорж был разочарован. – Вы, блин, как дети. Пока спиртосодержащих не налопаетесь, с комплексами справиться не можете. Сплошные запреты и табу. Знаешь, что такое табу? – теперь он обращался к Мане и моего ответа уже не требовалось.
— Мне очень нравится дизайнер Roberto Cavalli. У меня пальто от Roberto Cavalli. Первая линия!
— А я люблю водку от Roberto Cavalli! Знаете, что сказал об этом он сам? Моя водка – самая чистая, чарующая и блистательная! Как и женщины, которые меня вдохновляют!
— Божественно, — Маня медленно умирала от восторга. – Мальчики, я правда не нюхаю кокаин. У меня есть много одежды от Costume Nationale. Вторая линия.
— А давайте закажем устриц, а? Валер, как насчет устриц, амиго?
Он прекрасно знал, что я ненавижу устриц.
— Не хочешь? Ну, как хочешь. А я закажу, — Жорж сделал призывный взмах рукой и спустя каких-то десять минут уже жадно поедал своих отвратительных устриц с сухарями.
Его нездоровое увлечение устрицами понятно. Он представляется девушкам, как чемпион по куннилингусу и у меня такое впечатление, что на устрицах он просто ежедневно тренируется. Как показывает статистика, почти всегда Жорж уезжает из «Антресоли» с девушкой. И почти всегда, — с новой и страшной. Все это потому, что ближе к утру Жорж выбирает девушку наощупь.
Настоящая машина времени давным-давно изобретена. Это – виски. На толстом и унылом стаканном дне всегда находится лед. Все правильно. Ваше космическое путешествие начинается с ледникового периода и завершается там же, как ни удивительно. Но вам интересней мезозой, — да-да-да! Культурный человек не мыслит себя без того, чтобы время от времени не намезозоиться. Деликатный счет, демократично нацарапанный на грифельной дощечке характеризует меловой период. После этого вы вправе выбирать свой путь самостоятельно: розовый, или голубой. Почувствуйте себя Пикассо! Вспорхните в холодную пустоту этаким голубком-сизарем. Наберите порядочную высоту, расслабьте анус и не пугайтесь. Все равно они подумают, будто это к деньгам. Есть возможность покататься на шаре. Таком большом, шершавом, мраморном. И не спешите заявлять, будто бы вы — не девочка. Не все так однозначно, амиго.
Мы пропустили еще по паре стаканчиков. К нам присоединилась Ёлка; пышная украинская девушка с грудью восьмого размера и неприлично веселым характером. Волосы у Ёлки белые, щеки, — розовые, ляжки, — роскошные, обтянутые колготками, высоко открытые. Хочешь стать звездой? Сядь на Ёлку! Именно так я и заявил ей при случае. Ёлка прониклась. Идея, буквально, захватила ее целиком. Теперь она неутомимо ожидает, того, кто хочет стать звездой. Забыл уточнить: претенденту вовсе не обязательно садиться на Ёлку самому. Достаточно просто под нее подлечь.
— Беби, а давай мы тебя побреем наголо? – предложила Ёлка.
— А мне пойдет?
— Все девки будут твои!
В таком состоянии уже можно вспоминать о чем угодно. Почему бы не о дизайнерах? Они, безусловно, не самые приятные люди. Хотя, если представить себе, как далеко не глупый человек вынужден в течение девяти с чем-то дней изобретать щипчики для сахара…. Словом, можно позвонить Андре Тану. Он, конечно же, не спит. Потому что не спит никогда. Где это вы видели спящего дизайнера? Черт, со мной Маня. Это может быть не в тему. Забрать ее с собой, или оставить наслаждаться огнями большого города?
— Иди сюда, малыш, — прошептала Маня и окончательно решила свою участь.
— Где ты ее раздобыл? – смущенно поинтересовался Андре, аккуратно пристраивая на поднос миниатюрные чашечки с кофе по-турецки. – Довольно свеженькая. Блядь наверное. Но чертовски креативна….
Мы с аппетитом допили вторую бутылку шампанского, найденную на его рабочем столе, — большой полированной панели, вмонтированной непосредственно в стену. Панель немного шаталась и была абсолютно непригодна для занятий сексом.
— Ну, вы, черти, — сказал Андре Тан, — гоните, что ли. Здесь я вам трахаться все равно не дам. Мне надо работать, а от вас тут одни флюиды непедагогические. Ехайте уже куда-нибудь, ехайте!
На улице Маня стала настойчиво проситься к рулю. Она шарила по приборной панели своими липкими ручонками и громко икала. Затем попросила остановиться на пустынном проспекте Победы.
Над влажным ночным асфальтом клубился легкий наркотический парок. Маня гулко блевала на обочину. Я, чертыхаясь, бродил вокруг машины, понемногу трезвея.
— Иди сюда, малыш,- сказала Маня во второй раз, раскованно укладываясь на мой многострадальный диван. Я протянул ей стакан Ballantine’s со льдом и безотчетно поймал себя на мысли, что вырубиться прямо сейчас было бы крайне невежливо. Крайне невежливо по отношению к девушке. Неожиданно Маня бросилась на меня и сноровисто повалила на пол.
Сломанный металлический карабин, со звоном, отлетел в сторону. Туда же последовательно упорхнули джинсы, трусы и носки. Похрюкивающая и постанывающая Маня сорвала с себя остатки одежды Costume Nationale; острые коготки лихо проехались по моим плечам, оставляя плодородные борозды. Мне стало смешно; давненько меня не трахали с такой интенсивностью. Что же произошло с этой милой и, в прошлом, скромной девчушкой? Насмотрелась швабской порнухи, переживает гормональный взрыв, или занята реализацией политического опыта?
Тут эта долбанная Эммануэль грубо укусила меня за член и милая возня на полу окончательно перестала быть забавной. От неожиданности я заорал, перекатился на бок и, прикрывая рукой причинное место, хорошенько пихнул малышку в грудь: — Эй, ты чего делаешь?
Маня не отвечала. Загадочное «нечто» снова выпорхнуло из ее глазниц и теперь хозяйственно затягивало на моей шее тугую джинсовую петлю. Возможно, она пыталась делать это нежно и страстно. Возможно, в неком голливудском варианте мне было бы предложено извиваться от неописуемого наслаждения. Сюжетный ход (наверняка!) подразумевал бы и крупные планы, и вазелиновый пот, и даже обильное семяизвержение куда-нибудь вниз, в левый экранный угол, расположенный, как водится, за чертой видимости.
В действительности, мне пришлось здорово поработать над собой, дабы не ответить Мане на ее «ласки» прямым хуком в челюсть.
— Притормози, — сказал я преувеличенно миролюбиво. – Хорош мельтешить! Ты пока еще не Шерон Стоун и у меня здесь не съемочный павильон. Эй, всем выйти из сумрака! – Я сжал ее кисти и попытался оторвать от себя.
Это оказалось отнюдь не легким делом. Маня визжала и царапалась. Затем — смачно плюнула мне в лицо.
— Тварь! Какая же ты тварь! Презираешь меня, да? Презираешь! Ублюдок! Женский любимчик! Всегда, всегда имел меня во все щели, а морду воротил насторону. Будто бы одолжение делал, скотина! Ты всегда меня унижал, тварь. Я…. Я не знаю, что с тобой сейчас сделаю!!!
Маня вскочила, схватила сумку, пальто от Cavalli; лунные блики на потолке суетливо разбежались в разные стороны.
— Гнида! Гад! Ты просто гад!
Хлопнула входная дверь. Я сидел на полу и о чем-то думал. До сих пор не вспомнить, о чем именно. Наверное, о чем-то возвышенном, даже наверняка. Что-нибудь вроде: «женщины делают нас сильнее, когда оставляют нас». Или: «симпатичных девушек хватает, но они словно выныривают из пустоты и снова туда пропадают». Откуда взялись эти фразы? Откуда только взялись эти дебильные фразы?
Мы все постоянно живем в легкой печали и поисках нового смысла. Однако смысл этот бывает достаточно неожиданным и неприятным. Поверьте, если ваша жизнь кажется вам скучной и однообразной, — радуйтесь. Ра-дуй-тесь! Ибо веселье не за горами. Лично для меня оно наступило уже на следующее утро.
Моя несчастная голова! Боже, сколько же именно раз я давал тебе клятвенные обещания никогда, более, — никогда не выпивать более четырехсот грамм виски в один присест, а уж тем более не мешать его разные сорта друг с другом?
Почему бы мне было не родиться в какой-нибудь шотландской семье? Где культуру потребления национального напитка прививают, буквально, с колыбели? Это ли не чудесно? Милый отрок, говорила бы мне моя клетчатая шотландская матушка, милый Валери! Спустись-ка, детка, в наш фамильный подвал и нацеди маленькую пинту нектара, урожая 1812-го года. Да не вздумай снова прикладываться к крану, сорванец. Иначе тебе снова влетит от дядюшки Джорджа.
Да-да, сынок, вторил бы ей мой ни менее чудесный батюшка, перекатывая во рту фамильную вересковую трубку. Да уж, сынок. Я ведь уже не раз объяснял тебе: питие неразбавленного виски, да еще и тайком, — очень, очень вредоносное занятие. Впрочем, так же, как и твои продолжительные игрища с собственной пиписькой….
Какое-то время я потыкался о квартирные стены, сопя и постанывая. Думаю, именно так передвигаются слепые котята в картонной коробке. Знай себе, — противно мяукают да копошатся, отираясь носами и другими половыми органами. Понюхали, полизали, поспали, поели, пососали, — все чудесненько. Вот только с кем? А вот этого можно и не знать: мы ведь еще не прозрели! Ах, не прозрели? Ну, тогда….
Телефон зазвонил, как всегда, неожиданно.
— Старый? – незнакомый голос из трубки обращался явно не ко мне. – Старый, хорош молчать! У тебя проблемы, огромные проблемы! Да слышишь ты или нет, твою мать! – Неожиданно я понял, что это звонит Серега, наш зам по кадрам.
— Валер, ты чо совсем охренел? – завопил Серега и я с наслаждением почувствовал, что похмелье стремительно отступает прочь под напором новых, более серьезных жизненных обстоятельств. – Срочно скажи мне, с кем ты сегодня ночевал! Алё, ты понимаешь? Ты понимаешь мой вопрос?
— Вполне, — выдавил я, тщательно пробуя слова на вкус. – Не кричи. И так голова раскалывается.
— Не кричи? Ах, простите, сэр. – В голосе Сереги не прорезался даже легонький намек на облегчение. – Вы уже проснулись, ваша светлость? Отведали овсянки, испили утреннего кофею, просмотрели сегодняшние газеты и теперь, вероятно, пристально следите за биржевыми котировками? Тогда позвольте, все же, отвлечь вашу милость от столь увлекательного времяпрепровождения. Только лишь ненадолго, сэр. Только на несколько минут. Итак, повторяю свой вопрос: с кем вы изволили сегодня ночевать? Ночевать! Вы меня понимаете? Надеюсь, что понимаете. Или, быть может, нет? А? СЭР?
— Откуда столь пронзительный интерес к моей личной жизни? – промямлил я, нашаривая на полу пластиковую кювету с истаявшим льдом. – Или этот противный Люсьен снова нажаловался дядюшке на мои домогательства?
До чего же может быть приятен глоток воды! Нет, серьезно. Мне виделся запыленный и умозрительный караван, растрескавшиеся губы утомленного курбаши, некие жаропрочные холмы на горизонте и, конечно же, маленький прозрачный ручеек. Такой желанный и такой холодный, как это бывает только в героиновых миражах.
— Что-то вроде этого, Старый, что-то вроде этого, — Серега издал короткий одноразовый смешок и сразу же перешел к сути. – Тебя ищут мусора. Говорят, будто ты кого-то там изнасиловал, и этот кто-то написал на тебя заявление. Валер, дела – хуже некуда. Кажется, они поехали к тебе домой. Так что дергай оттуда побыстрее. Если не желаешь приземлиться в камере. Разбираться будем потом. Нужно срочно найти тебе адвоката, подготовиться, навести справки. Ты ночевал один?
— Один, — я трудолюбиво собрал во рту вязкий ком утренней мокроты и зачем-то выплюнул его прямо на ковер. Из подмышек хлынули отвратительные струи едкого пота. – Один! – зачем-то повторил мой рот, задергавшись уже вовсе неприкрыто. – Вернее, спал один. А вот ночью была у меня в гостях одна развеселая дамочка. И если заяву накатала она….
— Что? И что, если она? Ты ее трахал?
— В том-то и дело, что нет! – хихикающий вирус завзято укладывал остатки разума на обе лопатки. – Ты себе даже представить не можешь, насколько по-идиотски все получилось! Она, знаешь ли, как бы это тебе сказать, она….
Он, она, оно, какая, на хрен разница? Сволочь и больше ничего. Уязвленная самка. Опасно? Еще бы! Хорошо еще не прибила на месте. Это все голливудская пропаганда. Понапаказывают агитроликов про тяжелые ботинки с литой подошвой и удобные ножики для колки льда….
— Эге-гей, гараж! – Серега хмыкнул и замолчал. – Давай-ка кончай вечер воспоминаний. Хватай все необходимое, а необходимы тебе, прежде всего, документы и деньги. Вазелин не бери, — у нас своего навалом. Если есть что подчистить, — подбери. По-возможности, конечно, без фанатизма….
— Чего – подбери?
— А я что, знаю чего? Я только знаю, что ежели ты с ней развлекался, так всяко есть чего-нибудь! Ты, Валер, прости, но претензий у меня к тебе, — воз и маленькая тележка. Про твоих девок, между прочим, из уст в уста передается. Легенды! Поэмы! Колготки, трусы, самотыки, — вот это самое и подбери!
Разговор буксовал, а времени оставалось все меньше и меньше.
— Ладно, попробую, — в этом я был совсем не уверен. — Попробую чего-нибудь подчистить. Хотя, какой в этом смысл? Если это она, так весь дом видел и слышал, как я ее притащил!
— Как знаешь. Шевелись. Езжай, что ли, в «Лесную», там тихо. Сними домик, осмотрись и сразу же звони. Там решим, где пересечемся. Эй! – голос Сереги задержал мою руку в тот самый момент, когда трубка, практически, уже шлепнулась на рычаг. – Надеюсь, у тебя хватит ума не ехать туда на своей машине? Отъедь пару кварталов от дома и сразу же вызывай такси!
Я заметался по квартире, бросая реквизит в огромную спортивную сумку: сколько же ехать до этой самой «Лесной»? Километров сорок? Пятьдесят? Какая к чертям разница! Главное, это достаточно далеко. Неужели Маня уехала с катушек окончательно?
— Стоять! Руки на капот! – команда поступила в мои уши синхронно с хлюпаньем автомобильной сигнализации. Они кучно высыпались из припаркованного невдалеке УАЗика, эти коренастые серые человечки с маленькими автоматиками наперевес, общим числом, — четыре.
– Ноги расставил, ну! Шире, еще шире, сука! Во-от, — удовлетворенно протянул гладенький сытый мордоворот, обдавая меня тошнотворным запахом перегара и несвежего белья. – Так-то лучше! Далеко ли собрались, гражданин Зурабов? Может быть, поспешали на явку с повинной?
— Ага. Как же! – Другой, столь же отвратительный и небритый лось с нашивками старшины больно ткнул меня автоматом под ребра. – Смотри-ка, Михалыч! Уже и вещички упаковал! – Он приподнял мою сумку с асфальта, встряхнул, а затем дернул за молнию. – Ого! Да тут полный джентльменский набор! Основательный вы мужчина, Валерий Николаевич. С такими приятно иметь дело! Ну, Михалыч, ты, — настоящий стратег! Все верно рассчитал! Зачем ломиться в квартиру и устраивать тарарам? Лучше обождать да покараулить возле машинки. Сам прибежит. И гляди-ка, — как в воду глядел!
— Ну, так! – самодовольно протянул тот, кого почтительно именовали Михалычем. – Я эту публику, слава Богу, знаю. Нажрутся дорогостоящей дури, накуролесят, а утречком просыпаются, — батюшки-и-и! Небо с овчинку! И тут же в бега! Все просто. – Он защелкнул на моих запястьях тугие и скользкие наручники. – Пошел в машину!
Оглянувшись, я успел увидеть свое одинокое черное BMW, нелепо застывшее поперек стоянки, яркий плакат на заборе, призывающий сходить на концерт группы «Виагра», услышать призывный звон проходящего невдалеке киевского трамвая, унюхать увлекательный запах уличной пыли; жизнь продолжалась. Казалось, она была еще более мила и прекрасна. Для всех, кроме меня.
Окошко во внешний мир располагалось в самом конце коротенького угрюмого коридорчика. Там же, за левым поворотом, находились туалет, подоконник и раковина для умывания, увенчанная горизонтальным настенным зеркалом. С момента моего задержания прошло всего-ничего, однако нехитрая планировка помещения дежурной части уже была закреплена в моей башке как «Отче наш». Четыре одноместные камеры. Три по моей стороне, одна, — напротив. Тяжелые решетчатые двери, новенькие пластиковые табуретки грязно-коричневого цвета, жужжащая лампа дневного света под потолком, — все.
Позади оставались многословные возмущения, недоуменные вопросы и честно выпученные глаза. Мобильный телефон, ремень, часы, даже мелочь из карманов, сперва, перекочевали в плотные казенные конверты, затем, — в огромный, на полстены, сейф; глобальный, серый и отвратительный. Регистрационная запись в журнале, дежурные вопросы (фамилия, имя, отчество, год рождения), дежурные ответы на них, легкий тычок прикладом в спину в ответ на очередное требование позвонить (позвать начальника, провести очную ставку с потерпевшей, немедленно объяснить, что же именно происходит) и, наконец, тупое отчаяние, быстро переходящее в апатию. Нормально. Эволюция от господина к гражданину происходила быстро, но болезненно.
— Эгей, Вован, там жирного привезли, — услышал я и в помещении появился еще один персонаж: худой изможденный капитан с испитым лицом и засаленными, давно не стрижеными волосами. Мятый китель сидел на капитане, как бы это сказать, не очень. Ноги, обутые в искореженные тупорылые ботинки, стояли буковкой «М», или, как еще говорят, в раскоряку.
— Гражданин Зурабов? – радостно поинтересовался капитан, остановившись в аккурат напротив дверей моей персональной камеры. – Оччень хорршо. Имеем какие-нибудь просьбы, гражданин? Какие-нибудь желания? – хитрая физиономия капитана исказилась злорадной усмешкой. – Не стесняйтесь, обращайтесь! У нас — как в бюро добрых услуг. Все для клиента. Ну? Чего? Давай, говори быстрей. Время – деньги….
— Позвонить, — я облизнул губы. – Пожалуйста, разрешите. Я в долгу не останусь.
— Хе! – капитан крякнул, рассматривая меня с неприкрытым удивлением. – А у нас тут, гражданин, никто в долг и не верит. Никогда не верил, так что не получится и на этот раз. Позвонить, говорите? Этто можно. И ценник – гуманнее некуда. Штука! Смотрите, как все просто. Вы мне – штуку. Я вам – устойчивую связь. Хотите – даже междугороднюю. С вашей мобилки, разумеется. Договоримся? – капитан засмеялся, визгливо и противно. – Быстрее, быстрее, а то у меня дел – не поверите – буквально, невпроворот!.
— Так ведь, это, — я постарался придать словам как можно больше честной убедительности. – Я бы не возражал, только деньги-то все отобрали, подчистую! Как быть?
— Тю, — капитан развеселился еще пуще. – Тю, гражданин! У вас видно совсем соображалка отключилась от переживаний. Какие проблемы! Сейчас достанем из ваших вещей банковскую карточку, вы скажите мне код, а банкомат у нас совсем недалеко, около почты! Раз-два, — и все у нас с вами кучеряво. Ну? Работаем? Или будете сидеть да охуевать далее?
Верите ли, денег мне было нисколечко не жаль. Переоценка ценностей уже началась. Станет ли капитан скрупулезно выполнять условия нашего джентльменского соглашения, или же снимет с моей карточки все, причитающееся ему по праву сильного? Это было не принципиально. Менее принципиально, нежели сидеть в камере, наслаждаясь зарешетчатым видом на обновленный линолеум, уверяю вас.
Через пару часов в отделении появился взмыленный Серега. Следом за ним прибыл невероятно вальяжный и дорого одетый тип, представленный мне как адвокат Яков Ефимович. Зазвучали словосочетания «показания потерпевшей», «протокол задержания», «место преступления».
— Прикинь, — зашептал Серега, приблизившись к разделительной клетке, практически, вплотную. – Здесь начальником сейчас – Галушко! Он у меня, буквально, с рук кормиться, по сей день. Шевченковский район, сам понимаешь. Я только что в кабинет к нему заскочил, говорю: Коля, что за фигня? Ты зачем моего парня в камеру посадил? Ясно ведь, что он не при делах! Нужна ему эта прошмандовка! Если понадобиться, он с десяток таких купит, без проблем! А он: откуда ты, мол, знаешь! Может это действительно он! Прикинь? Сука ментовская….
— Серега, я ее не трахал. Ну, в смысле, раньше, — понятное дело, а вот вчера вечером, — ни-ни. Так что пускай рассказывает что угодно….
— Вот она и рассказывает, как я понял, — Серега настороженно покосился на соседние камеры. – Ты что, один здесь?
— Не, не совсем. Во-он, в той, что напротив, — какое-то лицо кавказской национальности.
— Хер с ним. Короче, она и заявляет: попытка. Попытка, понял? Ты, — набросился и попытался. Она, — вырвалась и убежала. Аллес капут!
— … объяснения. Почему до сих пор не сняты объяснения? Мой подзащитный….
— Никакой он не подзащитный! И нечего мне тут огород городить, уважаемый Яков Ефимович! – юридическая показуха за полуоткрытой дверью дежурки набирала обороты.
— Не знаю что делать, — Серега расстроено цокнул языком. – Такая гнилая тема – сам понимаешь. Ефимыч, конечно, сделает все. Все! Но боюсь, Галушко тебя не выпустит. Они и так уже заявили, что ты пытался скрыться. Тебе что-нибудь нужно? – его лицо стало озабоченным. – Может позвонить кому? Родственникам? Может вещи какие привезти? Деньги? О! Денежки тебе потребуются по-любому….
— Каккие ввещи? Серрега! Ттты чё, зздурел?
Дверь распахнулась и в коридоре показался невыносимо вальяжный Яков Ефимович.
— Все не так плохо, — заявил он, утирая запотевшее чело безукоризненно свеженьким платком. – Пока что вы даже не задержаны, а попросту доставлены для дачи объяснений. В данный момент следователь работает с потерпевшей. Закончит с ней, — займется вами. Произойдет это, — он бросил взгляд на роскошный Lohgines, — по всей вероятности, часика через три. Мы с Сергеем Леонидовичем отъедем попить кофейку, а потом вернемся. Никаких показаний без меня не давать. Надеюсь, это и так понятно. Посидите, подумайте. Поехали? – он выразительно взглянул на Серегу и поправил галстук. – Здесь пока делать все равно нечего.
— Верно. – Серега кивнул и заторопился. – Держись, старый. Мы – с тобой! – отсалютовав мне полусогнутой рукой, он двинулся к выходу.
Именно в этот момент я впервые осознал, что все люди на Земле, изначально, делились на свободных и не свободных. Первые уходили на встречу теплому весеннему вечеру в предвкушении чашечки ароматного кофе и теплого свежевыпеченного круассана. Вторые, — оставались метаться по крохотной пыльной камере в поисках невероятных ответов на еще более невероятные вопросы. Первые нынче же вечером комфортно плюхнуться в мягкие, по-домашнему уютные, постели и будут отдыхать на них после праведных трудов, сонно прижмуривая глазки на далекое мельтешение в телевизоре. Вторые проведут ночь, ерзая задницей по пластиковой табуретке, настороженно прислушиваясь к бормотанию лица кавказской национальности и звякающим передвижениям дежурной смены, а под утро будут проситься в туалет; долго и робко. И, возможно, их туда выведут, а возможно что и нет, — все зависит от перепадов милицейского настроения. И вообще: отныне они зависят от любых перепадов любых настроений. Потому как они уже, собственно говоря, никто. И звать-то их, собственно говоря, никак.
— Зурабов, выходим! – начальственный окрик бесцеремонно прервал мои высокохудожественные размышления. – Заснул, что ли? Давай, шевелись, следователь приехал!
Выпрямившись, я понял: затекли не только ноги. Шея, спина, поясница, — ныло все, не переставая, по нарастающей. Значит надо поменьше сидеть, побольше двигаться – да! В движении – сила! Двигаться и еще раз двигаться, делать гимнастику, крутить, вертеть, всем, что ни попадя! Вживание в тюремный быт прогрессировало семимильными шагами.
— Присаживайтесь, гражданин Зурабов! – следователь оторвался от бумаг, поднял голову и….
И я увидел перед собой Вадика Миркина.
— Вадька! Господи, это ты? Это ты, ёшки-матрешки. Это – ты. ТЫ!!!
— Валерка…. Валерка! Валерка, брат, что ты здесь делаешь? Что ты здесь делаешь, паразит, что ты здесь делаешь? А? – он тряс меня за плечи, задавал какие-то вопросы, а я только плакал и улыбался. Улыбался и плакал.
Слезы капали на стол и мне пришлось хозяйственно отодвинуть бумажный ворох в сторону.
— Ну, конечно же! Ты – Зурабов! – Вадик сочно шлепнул себя по лбу. – А я полдня не могу избавиться от ощущения, что где-то я эту фамилию, безусловно, слышал! – он засмеялся и запер дверь дежурки на ключ. – Хочешь чаю? С печеньицем! У меня с собой целая пачка! Свеженькое, шоколадное, пальчики оближешь!
Мы пили чай. Глаза Миркина беспокойно шарили по моему лицу.
— Так ты теперь живешь на Тургеневской?
— Да. Уже почти что год. Купил квартиру.
— Разбогател, что ли? Разбогател, бродяга! Молоток! – Вадик отхлебнул из чашки. – А я вот, как видишь, в уголовке. Работка та еще. Жена бросила, с дочкой теперь общаюсь по воскресеньям. Ты-то как? Дети есть?
— Двое! Дочки. Обе от разных жен. Эх, Вадька, о таком ли мы мечтали в восемьдесят пятом? Жизнь пролетает себе мимо. И не спрашивает, никогда не спрашивает о наших планах.
— Так ты что же, развелся с обеими?
— Ага. Не везет. Обе оказались суки корыстные. Пойми, мне не денег жалко. Мне противно. Знаешь, как противно, когда у бабы в глазах мельтешит, словно у Скруджа Макдака?
— Знаю. – Вадик произнес это так, что стало ясно: он действительно знает. И знает не понаслышке. – Слушай, а эта, Мельникова, она тебе кто?
— Манька? Да никто. Соска по вызову. Звонит иногда, когда хочет мужского внимания.
— Ясно. То-то я смотрю – несет какую-то муть. Ладно. – По-видимому, Вадик принял решение. – Давай-ка не будем терять время. Поеду я. Поеду и поработаю с этой Мельниковой как следует. Выпустить тебя прямо сейчас не могу. Но сделаю все, все, что только от меня зависит, чтобы это произошло как можно скорей. Тихо! – коротко, без замаха, он врезал кулаком по столу. – Разговоры, Валер, у нас будут потом. И, надеюсь, что не только разговоры. Не только, а?
Надо ли упоминать, что камера выглядела уже далеко не так мрачно и отвратительно? Так себе, нормальная, кстати, оказалась камера. Ремонтик, вон, был недавно. Покрашена аккуратно, не воняет. Жизнь продолжается! Есть еще люди; нормальные, настоящие, человеческие. Есть настоящие друзья и настоящие отношения. Все это есть, ублюдки, все это по-прежнему есть. Хотя вы всячески пытаетесь доказать мне обратное.
Когда изможденный и нестриженый капитан, мой давний знакомец, с плохо скрываемым раздражением отомкнул зарешеченную дверку и, зевая, пригласил мое величество на выход, я не чувствовал ничего. Ничего, кроме усталости. Радости не было. Тем более, — какого-либо подобия торжества.
— Распишитесь, — капитан пододвинул казенный конверт с вещами и документами. – Недолго вы у нас пробыли. Желаю, однако, больше не попадать. И с женщинами, господин Зурабов, будьте поаккуратней. Мне кажется, что подобного рода знакомые приносят большущие неприятности. А вот удовольствия доставляют немного. Всего доброго, — он протянул мне руку. – Надеюсь, без обид?
— На кого уж тут обижаться, — я сунул конверт в карман и подхватил многострадальную сумку. – Где тут у вас уголовка сидит?
— В здании прокуратуры, временно, — капитан расплылся в улыбке. – Что, кореша хочешь отблагодарить? Эт правильно. Эт, я тебе скажу, сделать просто необходимо. Потому как если б не он…. Эх, да что тут говорить. Тут уж что ни говори, а получается, вроде как, лишнее. Может, выйдем? Подышать да покурить?
Тихонько обтекал ночной Киев. Влажная апрельская земля пахла свободой и менструацией. Я стоял на милицейском крыльце. Передо мной расстилался целый мир, — множество дней, каждый из которых, отныне, будет совершенно не похож на предыдущий.
— Даешь себе зароки и обещания? – капитан оказался на удивление профессиональным психологом. – Брось. Неблагодарное занятие. Люди не в состоянии меняться, поверь. Сегодня, кажется – все поменяю! А пройдет день-два, — и все вернется в привычную колею.
— Ну, уж нет! – я швырнул сигарету в асфальт; миниатюрные снопики мельчайших искр разлетелись в разные стороны, похожие на светлячков и бенгальские огни одновременно.
— Нет? Возможно. Спорить не буду. Скажи-ка лучше, вы с Миркиным и вправду в Афгане были?
— Что, не похоже? Не вписываюсь в собирательный образ?
— Неа, не вписываешься. А вот с заявительницей он здорово поработал. Поймал на противоречиях, один раз, другой, потом, — прессанул. Ну, она и потекла. Пиздеть-то тоже надо умеючи, во-от! – капитан поучительно потряс указательным пальцем. – Ладно, Валерий Николаевич. Не смею задерживать. Меняйтесь сами, меняйте свою жизнь, но никогда не забывайте, где именно находится потаенная женская точка G!
— И где же? – мне стало любопытно. Уходящий день преподносил все новые и новые открытия, а некоторые из них всерьез претендовали на исключительность.
— На конце слова shopping, балда! – металлическая дверь захлопнулась, поглотив словоохотливого балагура и долгожданные сумерки (наконец-то!) обступили меня со всех сторон.
Не подумайте, будто я куда-либо шел, ребята. Я не шел, я торжественно парил над землей, закладывая замысловатые виражи в направлении ближайшего, гипер-пупер алкогольного супермаркета. За моей спиной, у подножия темнеющей глыбы гостеприимного отделения, мелькнули пронзительно-белые кружочки ксеноновых фар.
Вот, значит, и Яков Ефимович пожаловали. Решили вспомнить о профессиональном долге, а значит, — оказалися, в сущности, не такими ужо плохими человеками!
— Блажен, у кого деньжищ сажен, — я понимающе подмигнул темноте, отвернулся и перешел на легкий аллюр.