По темечку ананасом

По темечку ананасом….

Костя Панов, на трындычишном нашем наречье Костепан — мужик работящий. На работе за двоих успевает дел наворотить — не всяк за ним угонится. После еще и редкий день на колымной шабашке не задержится. И только потом домой идет, как принято говорить, «усталый, но счастливый».
После колыма, обычно, с друзьями отметит окончание дела — как без этого. Но в застольи этом не перебирает. Лишь лицо обветре-лое от улыбки блаженной облиняет до солнечного окружья. С такой улыбкой и домой идет.
А дома что? Лишь Костепан через порог шагнет, жена Настя вмиг всю улыбчивость с мужика сшибает. И пропойцей его назовет, и шаромыгой, и дурнем из дурней. Да еще кучу всяких слов подобных, неизвестно из каких закромов бабской башки выудит. Да всей этой «артиллерией» по мужику. По мужику. А заканчивает свой «речита-тив» одинаково, пеняя мужу:
— …. Нет, чтоб, как все люди нормальные, взял бутылку да до-ма за столом и выпил бы культурно…
Теща при этой головомойке присутствует обычно. Молчит. Смотрит на зятя понимающе, но слова поперек дочери не решается сказать. Однажды попробовала, было вступиться за мужика — работа-ет, как черт, мол, так и не грех, что выпьет малость. Домой ведь после идет, а не гулеванит. Но дочь и маму на одну «алкашную» скамью усадила, припомнив, как та однажды на свадьбе, чьей то напилась так, что отец ее на руках тащил.
Костепан «бабу» свою слушает и в толк не возьмет, в чем же его провинность. Зарплату домой полностью до последней копейки приносит, даже на табак загашника не оставляет. От колымных денег, если оторвет «копейку», то без этого нельзя, не по-людски. Компанию чтобы поддержать и все. И не засиживается в тех компаниях до пол-нейшего опойства. Пока речи у мужиков здравые, то, что не погово-рить. После пары стаканов уж больно затейно всяк говорить начинает. А истории при этом сыплются — одна занятней другой. Да и про жизнь нынешнюю много умного говорится. И все в точку. Что про пере-стройку минувшую с ваучерной обдираловкой; что про «фекации» — электрическую, коснувшуюся каждого с пользой, и газовую маячив-шую несбыточностью обещанного когда-то коммунизма; что про пра-вителей нынешних и прошлых; что про начальников — непомерно жи-реющих и жирнющих.
Но лишь начинают языки у мужиков за кочки-зуботычины цепляться, тут и про дом Костепан вспоминает. Прощается с мужика-ми и восвояси.
В доме и около него обделано у Костепана все «по евростан-дарту». Котельная на угле и дровах. Вода из собственной скважинки — и холодная и горячая. «Удобства» не в углу двора в щелястой будке, а в избе. С цепочкой, за которую дернешь и слушай минутное бурлыка-нье в трубах, будто в городской квартире. А недавно телефон справил — «мобельный» по самому выгодному тарифу, если не говоришь, то и не платишь. На телевизоре лежит трубка украшением. В руки возьмет его Костепан, повертит. Бывает, даже полномера чьего-то наберет, но потом выключит.

Внял Костепан женкинам словам. После очередного Колыма домой возвращается в обычном радужном настроении, перед домом своим остановился, любуется. И есть чем. С мужиками опойничать не стал. «За успешное окончание дела», да «посошок» (правда, двойной) выпил и домой. По дороге в магазин зашел. Для «культурного» засто-лья покупки сделать. Себе поллитровочку. Сыну и теще, Васильевне, по паре бананов. А женке — «бабе» своей разлюбезной — ананас афри-канский покрупнее выбрал. Для пущей «культурности» покупки в целлофановый пакет с ручками, на котором девка костястая рот до ушей раззявила, будто дареный конь, а сбоку надпись «Fine 120», упа-ковал.
Стоит Костепан и на дом свой любуется. Старую поговорку на новый лад переиначил:
— Изба крепка, а санки наши быстры…
Сам словам таким подивился. В Армии Костепан танкистом был. Вспоминал то время часто. И поговорку про броню и скорость часто упоминал к месту и не к месту. А в тот момент, исказившись, слова той поговорки, имеющей песенные корни, в самую точку при-шлись. У мужика нашего и изба крепка и броня.
В самом светлейшем расположении духа в избу вошел. На стол пакет поставил и стал покупки раскладывать. Когда пакет опус-тошил и свернул его аккуратно, чтоб в карман положить, вдруг почув-ствовал позади, какой то холод за воротник скользнул. А после и во-все почувствовал, как пространство позади него разделяться стало. Да так, что в итоге оказался он, будто на краю оврага. А все семейство: сын Васятка, кот Васька, жена Настя и теща Васильевна по другую. И даже показалось, что, если обернется он сейчас, то голова у него за-кружится и сбрящит его в самую низь овражную. Оглянулся таки.
— Дур-реннь…- накинулась на него жена.
Васька от вопля этого вырвался из рук Васятки и кинулся к порогу. Но дверь в сени закрыта. Он обратно — под стол. И затаился там, но мордочку настороженную и любопытную из-за ножки стола высунул.
В полнейшем оцепенении стоит Костепан. Вроде все сделал, как жена учила. Бутылка для семейного культурного застолья, фрук-ты. Разве, что коту ничего не прикупил. Можно было и ему пару мой-вин взять. Но разве же все мелочи предусмотришь.
А Настя меж тем громкость чуть сбавила, зато обороты и час-тоту звука увеличила.
— У всех — мужики, как мужики. А мой…
— Что «мой»? — не выдержал Костепан. Слово за слово. Уже и он словами брызжет. На слово жены полусловом, большего при всем желании не достичь, отвечает. Настя меж тем ананас в руки взяла. Костепан контрмеры принимает, бутылку прихватил. Грохнуть ею, конечно, не грохнет никого, но для безопасности и целостности посу-динки подумал. Шваркнет ее о пол баба, и вся «культурность» по избе разлетится. Пятиться стал к двери. Настя поняла маневр супостата. Замахнулась фруктом. Но Костепан успел, выскользнул в сени и далее во двор. С горячки хотел шибануть бутылку о ворота, но удержался. Кабы ананас в руках был, так и раздумывать не стал бы. А тут пол-литровочка. На тяжкой шабашке заработанная, бабским помойным благословением сдобренная. Уж нет…
Во дворе взгляд его на лестницу упал, к веранде приставлен-ную. Недавно дымоход чистил. На крышу слазил, а лестницу так и ос-тавил прислоненной к летней комнатке. Что его погнало по этой лест-нице вверх, и сам не сразу понял. Гонит нелегкая и все тут — чего по-нимать. На веранду влез и хотел на ней расположиться для «культур-питейства». Но показалось, что и Настя на такую то высоту залезет, не пинать же ее. Хоть и вредная, но ведь не всегда.
Переведя дух на крыше веранды, стал к коньку избы караб-каться. Весело ему стало. То ли от ветерка гуляющего меж домов, то ли от далей на миг открывшихся с верху. Даже запел. Точнее заорал диким голосом несуразное:
— …. На крышу дома своего…
А в голове уже и мысль родилась, усесться на конек крыши, и выхлестать назло бабе всю бутылку, трубадуря на виду у всей улицы.
— Я т-те, покажу крышу…, — Настя, скво его разлюбезная — Око Орлицы, Мозги Ослицы, Рука Чингачгука-Бондарчука запустила ана-насом в Костепана. И угодила подлая в самое темечко мужику. В са-мую точку, где волосенки чахлой пшеничкой на колхозном поле, едва скрывали нарождавшуюся проплешь.
Костепан выгнулся. Встал во весь рост. И падать стал. Руками замахал, будто кур ощипанный. Бутылка из руки выскользнула и по замысловатой гипербе, кувыркаясь в воздухе, прилобилась в итоге на голову тещи. Удар пришелся вскользь. Но и этого хватило, чтоб рас-сечь Васильевне голову. Даже не охнув. Она медленно пала наземь..
Васятка с перепугу присел. Васька, рыкнув кратко, взлетел на яблоню. И, примостившись в развилке стволов, зорко следил за про-исходящим. Ананас, отскочив от Костепанова темечка, упав, едва не попал уже в его мелкую, не годящуюся для мишени башку. Если из ружья стрелять. А, если бананом или ананасом, то и аккурат.
Настя к матери кинулась. Но увидала, что дурень ее по крыше катится, отшатнулась от родительницы и кинулась мужа ловить. Руки расставила. Угадала. Удержать тушу не смогла, но удар смягчила. Костепан вгорячке, рухнув на землю, вскочил было. Но тут же пова-лился на бок. Нога оказалась сломанной и вывернутая в сторону каза-лась, будто чужой и лишней.
Настя хотела мать поднять. Но у нее тоже одна из конечно-стей, занятых непосредственно в совершении подвига, отказалась слушаться. Даже пошевелить не может левой рукой. Но реагировать надо на происходящее. И тогда она заорала, сколько дури в глотке хватило:
— Уб-би-ли.… Убил-ли…, — кого она имела в виду, непонятно. Сама орала — знамо не убитая; Васильевна уже пошевелилась и поста-нывала, лежа на травке, истекая кровью; а Костепан матерился, на чем свет стоит, обвиняя в беде своей африканских колонизаторов, которые возят награбленные ананасы в нашу страну.
Наконец здравое прорвалось сквозь антиколонизаторские при-зывы:
— «Скорую» вызывайте….
— Как? У нас же телефона нет…
— Ты что, дура…. У нас же есть этот, — смешался — Модель-ный…. Который в кармане носят…
Настя орать перестала. К матери подскочила. Вокруг нее суе-тится, одной рукой машет, не зная, что делать.
Видя, что от нее ничего не добьешься, на Васятку закричал Костепан:
— Ты, то, чо, пень-колода, таращишься…. Не видишь, родители погибают.
Принес Васятка «модельный» телефон. Однако номер набрать страдальцы не могут. Все же домучили аппарат. Отозвалась «скорая».
Все разом орать в трубку стали, взывая о помощи: и Костепан, и Настя, и Васильевна, и Васятка, и Васька с яблони.
В «скорой» поняли, что произошло ужасное: муж, перепив-шись, укокошил все семейство, а сам, забравшись на крышу и выпив там для «храбрости» сиганул вниз, чтоб инсценировать нападение на всю семью и на него в том числе.
Потому первыми приехали ОМОНовцы. Целый УАЗик. По-выскакивали — в кусках, бронежилетах и с автоматами. К приезду «скорой» бойцы уже разобрались в происшедшем и, хватаясь за живо-ты, с трудом заползая в машину, ржали молодецким хохотом, отчего Васька, вконец запутавшись в происходящем и в целях полнейшего самосохранения, взобрался на вершину яблони. Но там не усидел, сучок, на который он уселся, не выдержал тяжести. Васька упал на Васятку, поцарапав ему руки.
Приехала вскоре и «скорая». Оказал врач первую помошь по-страдавшим. На одни носилки Костепана загрузили; на другую тещу. Настя сама в машину села. На улице остались два сиротинки — Васька да Васятка. Как ребенка оставить одного дома? То ведь полбеды по-куда случилось, а что если болесть-напасть продолжит химерствовать в доме Костепана?
Шофер предложил «сирот» к соседям определить. Костепан не согласился.
— Надо с собой взять хотя бы Васятку. А кота можно и соседям оставить.
Шофер ругаться стал:
— Я что, всю улицу должен загрузить?
Костепана это возмутило. Он мужик начитанный. Много вся-кого из книг мудрого почерпнул. В том числе и про медицину:
— Ты, что, клятву Гиппопократа не давал, олух?
Шофер было смутился. Но ин не меньше мудрости хлебнул из всяких источников, но больше из телевизионных. Больше всего он — душа дорожная — про путешествия разные любил смотреть. И лазаю-щий по крыше Костепан напомнил ему шарпа, карабкающегося на Эверест с ящиком водки для российских альпинистов.
— Чав-во… Помолчал бы уж шарап гималайский, — и по газам.
Машина резким вывертом взад дернулась. И дикий вопль тут же пронзил пространство.
— М-м-я-у-у… — это Васька, испугавшись взревевшего чудища, вырвался из рук пацана и стрелой, пущенной сослепу в сторону боло-та, на котором давно уже не живут лягухи, юркнул под УАЗик. Но проскочить не успел. Колесо машины наехало на хвост коту. Машина заглохла.
Настала очередь и Васятке свою долю семейного «подвига» свершить. Он бесстрашно кинулся на выручку четвероногому оруще-му другу. Но друг не понял порыва Васятки и вцепился когтями в ро-жицу спасителя. Парнишка отскочил. Две, будто сходящиеся к гори-зонту полосы трехрядного шоссе, царапины пролегли по щекам Ва-сятки, разбегаясь от подглазья.
Васька же самостоятельно выбрался из свершившегося конфу-за. УАЗик лишь слегка дернулся, а кот уж хвост вырвал и по лесенке, не касаясь, казалось, перекладин, взлетел на самый конек крыши. Ту-да, куда стремился хозяин, но, не добравшись, рухнул с высот невели-ких. И то, что не допел, допив, хозяин, исправно довел до логического конца его кот. А уж как коты свои свирели выводят, описывать не на-до…
Врач из машины вышел, глянул на Васятку:
— Ну, ведь не тридцать седьмой год, чтоб родителей в казенной машине увозить от детей, — и усадил плачущего Васятку себе на коле-ни. Скомандовал:
— Поехали… Кот, если-что — не наш клиент, а ветеринаров. У них и хирург есть — хвост вправить если, либо пришить…
В больнице Васятке замазали всю рожицу зеленкой. Васильев-не зашили и забинтовали голову. Насте наложили гипс на сломанную руку. Ну а Костепана увезли из операционной в палату. Сердешному «Шарапу» требовалось отлежаться некоторое время на больничной койке.
Пока Костепан пребывал в больнице, думал, куда могли после происшествий описанных деться бутылка и ананас. У Насти, навес-тившей его в больнице с Васяткой, спросить не решался. Попытался «обходной маневр» совершить:
— Ананас то, Васятка, скушал?
Но Настя поняла хитрый ход Костепанов:
— Ты, все еще, ирод, не угомонился….
— Да я ни чо… Да я так… К слову пришлось.
— У тя все со слов начинается, а посля дел таких наворотишь, что и не знаешь, умом ли думал или еще каким местом…
— Это вы, бабы, место для мыслительности имеете, а мужика…
— Костя… — строго произнесла, осаждая всбрыкнувшего мерина козлинного, как она говорила, пола. — Я, эть, слушаю-слушаю, да оби-хожу твоим же костылем. Не гневи лучче…
— Ну … — только и пробубнил муж.
Вернулся из больницы Костепан через неделю с лишним. В дом заковылял, цепляясь всем и за все, а там — стол накрыт, как на ска-терти самобранке всего наставлено. Бутылка злосчастная посреди стола на почетном месте — «для культурности» застолья. А рядом в блюде с яблоками ананас.
Костепан на миг даже про костыльки забыл. Вскочил. Ананас схватил и на одной ноге к окну заскакал. И на скаку швырнул фрукт-овощь вредный в растворенное окно. И чуть вся канитель-карусель в обратном круженьи не завертелась. В это время под окнами ехал с пруда рокерок на древнем мопеде сосед дед Федор. Он уж так привык к дороге, что позволял себе во время движения вздремнуть чуток. Раньше, покуда к такой езде не приноровился, падал несколько раз. Но в последнее время дремал во время езды очень чутко. Для пущей безопасности приспособил, привезенную с войны для непонятной да-же самому надобности, немецкую каску. Чтоб не приняли его за «про-клятого фрица» уговорил внука нарисовать по бокам по красной звез-де.
Ананас лишь скользнул по каске. Дед мотнул головой — про-снулся. И обнаружил, что в дреме проехал мимо дома. Быстренько развернулся и все же шваркнулся, наехав на ананас. Но к падениям уже привыкший, лишь обматерил, валяющуюся на дороге «шишку»:
— Вот, Пиночет их Бушу в задницу, каких мутанцев в лесу на-росло, что и не проехать теперича по улице, не то, что раньче быва-ло…
Поднял взревевший было и замолкнувший мопедишко, и пока-тил его к дому. Отойдя метров десять от места падения, обернулся и сказал что-то совсем уж непонятное:
— Под Сталинградом «лимонка» под ногами не взорвалась и вот опять…. Видать заговоренный я…. А вот Костя выйдет на улицу и, пожалуй, запнется да вторую ногу сломает.
Поставил мопед к забору. Вернулся к ананасу и зашвырнул его в канаву. При этом съежился. Видимо, вспомнил вновь про «лимон-ку»…
Костепан же смотрел, как дед воюет с вредным фруктом, и думал. О чем?
ДУМАЛ И ВСЕ ТУТ … ЕЩЕ И ДУМАТЬ, О ЧЕМ ДУМАТЬ ЧТО ЛИ?
06 августа 2004 г.