Величаевские дни

ВЕЛИЧАЕВСКИЕ ДНИ

Село наше Величаево… Среди многих других российских не более и не менее обезлюдело да захирело-зачахло…. Но стоит ведь покуда!
Пусть и не так величаво возвышаются избы, его по взды¬бившемуся утесом берегу речки Велички, как в былые времена, ког¬да после очередного нашествия иродова племени — хазар ли древних, татарских ли орд или недавних – белогвардейско-большевистских — хрен их разберет и ныне-то спустя многие ле-ты, кто за народ бился, а кто тоже за народ якобы, но под други-ми зна¬менами, возводились новые дома, золотящиеся на солнце тесовыми крышами.
И, видимо устал все-таки народ, в конце концов, отстраи-ваться да возрождаться после ка¬ждого нашествия; сломалось в душе у люди¬шек что-то и потикал он в разные стороны от род¬ных, пепелищ.
Я тоже немало поскитался, прежде чем вновь оказался в родном Величаеве то ли бежен¬цем с Севера, то ли реэмигрантом каким-то.
А когда-то гордился своим селом. И не только я … Ибо, как нам казалось, пацанам еще, что именно про наше село распевали песню и по радио, и на революционных праздниках. Не¬слась час-тень¬ко эта песня из горластых громкоговорителей – … штурмо-вые ночи в Паску, Вели¬чаевские дни…
Искаженное это словосочетание хранило какой-то притяга-тельно-непостижимый смысл, казалось какой-то то ли клятвой смертной, то ли тайной великой, прикоснутся к которым хоте¬лось, как до самого священного амулета. Где ж мне, да и сверст-никам моим было знать про дале¬кий Дальний Восток, про войну Гражданскую. Про войну эту, конечно, слыхали, знали, что в той войне «наши» — «красные» победили «белых», что «наши» войска возглавлял Чапаев, а не «наши» — Гитлер…
В наших детских военных играх «Гитлером» был бессмен-но Костя Пепо — смахивающий лицом своим да зачесом жидких своих волосенок на упомянутую личность. В его войско вхо¬дила вся сельская «мелкота» — я, дружок мой Сеня Дунин (Дуней звали его баушку — так уж заве¬дено в наших краях почему-то величать людей частенько не по отчеству, а по «материнству» либо вообще «по бабко-дедковству») и конечно Федюнько Понырь, который почему-то всегда умудрялся попасть в плен к «красным», где подвергался жестоким пыткам и допросам — бедо¬лагу и за ноги под¬вешивали на дерево и приговаривали «к смертной казни через повешенье». Слава Богу, ни разу до конца исполнить казнь не удалось при всей дури детской и бестолковости.
Песня же про «Величаевские дни» была непременным гим-ном «красных». Нам же прихо¬дилось петь «Интернационал», ибо сочинил его, как нам было известно, некий «немец» — Карл Маркс. Особенно впечат¬ляюще звучал «Интернационал», когда пел его прикрученный в очеред¬ной раз к ветле плененный По-нырь:
Вставай проклятым закаленный
возьми голодных у рабов…
И этой героической абракадабре слы¬шался такой могучий апофеоз, что «красные» не выдерживали и начинали «палить» по герою партизанско¬го подполья из всех автоматов иг¬рушечных и винтовок — та-та-та … бух… бух…, та-та-та… После этого По-нырь ронял голову на грудь, якобы сгиб в застенках и после этого экзекуция по отношению к нему заканчивалась. То¬гда мы не зна-ли про НКВД, про сталинские лагеря, но меня не покидает такое чувство, что иг¬рами нашими во¬дительствовала какая-то сила, внося в чистый светлый сумбур наших детских забав страшную правду, которую предстоит нам узнать спустя десятилетия — буд-то готовя: нас к этим жутким открытиям…
Над словами «Величаевские дни», над их смыслом ни я, ни друж¬ки мои не задумывались. Про Величаево поется в песне — так не про ночи же осенние, когда во тьме и грязи, непролазной тонет округа — петь. Про дни конечно…
Со «штурмовой ночью в Паску» было посложнее. Понятие этой фразы не сразу откры¬лось. Про то, что в церкви — в районном центре в ночь на Пасху крестный ход бывает, я знал от своей ба-ушки…
Почему же ночи эти называют «штурмовыми», помог разо-браться случай…
Как-то во времена посткукурузного бесхлебья поехали мы с отцом в город. Лошадь… Те¬лега… На телеге охапка, сена. А на сене мы с отцом восседаем. Он вожжи в руках держит — пра¬вит. По правую руку от него — в новом картузе на голове я примостил-ся. Важно так по городу едем. Тут видим толпа, стоит у магазина. Я уж читать по слогам мог, сложил буквы в слово – «Прод-маг». В магазин народ не пускали, люди к двери жались. Мат несусвет-ный, визг бабий, хохот… Всего помаленьку. Мы уж проехали почти мимо магазина – а тут, ви¬димо, и хлеб начали давать….
Взмыленные тетки и дядьки, старухи и мелкота чуть по-старше меня, держа чуть ли, не в зубах, какие-то листочки бума-ги в черную клетку, и хлеб над головой из толпы той продира¬ются на свет божий. Отец, увидев такое, остановил лошадь; голо-вой покачал:
— Во-как штурмуют… Как Смольный, верно…
Где ж нам темным знать, разницу между Смольным и Зим-ним дворцом… Есть такие дома в Питере и ладно. А который красногвардейцы штур¬мовали, который ходоки к Ленину – нам-то какая польза от того…
Зато я понял, наконец, что означает слово «штурмовые» в самой замечательной песне на¬шего детства.
С видом великого знатока, даже дружкам своим мог я те-перь растолковать смысл этой песни — мол, в пасхальную ночь, матерясь и хохоча; щупая баб и девок, которые от этого визжат и млеют, но ни почем не отступают — толпа народа лезет на па-перть. Там, получив по карточке хлеб «штурмуются» обратно. Днем же приносят, полученный на паперти хлеб, в Величаево, где и съедают оный…
Со временем, конечно, все встало на свои места. И лет три-дцать не вспоминалась та ис¬каженная песня. Покуда вновь не вернулся в Величаево.
После армии, как и большинство свер¬стников, в село свое не вер¬нулся, осев на жи¬тельство в городе. Да не в простом горо-де, а в самой что ни на есть, столице — в Москве. Москва тогда аккурат к Олимпиаде готовиться начала. И дураков простодырых, привыкших, за трудо¬дни чертоломить, сверх краев наполняя за-крома Родины, валом валило. И я тоже по комсомоль¬ской путевке угодил в стольный град. Однако ж, мне подфартило будто. И года не прошло, же¬нился на москвичке. Самостоятельным себя почув-ствовал – «бабки-то» по сравнению с колхоз¬ными немалые полу-чал, даже комнату снял в «комуналке», чтоб свой угол иметь. У тещи же сад был — работник нужен. А я для того, что ли из дерев-ни сбежал, чтоб на них куркульском огоро¬дище по выходным ко-рячиться? Нет… К тому ж теща еще и на шоферские курсы меня при¬строила, чтоб потом в таксисты опреде¬лить и по совмести-тельству в личные шоферы. Возможно, не так и плохо бы мне жилось под тещиным покровительством. К работе привычный. Теща на¬радоваться не могла, глядя на меня — я это чувствовал. Да и мне по-перву занятие огородное по душе пришлось. Да и теща-то не вредная была — не кричала, не указывала… А если что и про¬сила, то будто с виной какой, в голосе. Как с выходных едем в город — полную сумку всяких ово¬щей наложит, хотя и знала, что большую часть этого провианта в «общажке» оставим дружкам моим те аккурат не далеко от Яро¬славского вокзала жили, куда прибывала наша электричка. Прямо, с вокзала в «общажку» к мо-им армейским сотоварищам и заруливаем. Там сумку почти пол-ностью разгружаем. Мы то с Валюхой и за выходные всякой овощи наедались, так, что гля¬деть не хочется, ребятам же овощи свежие в радость… Тем более у них почти все деньги на пропой уходили — а жить-то и кушать хочется…
И сколько б это «куркульство» продолжалось, не знаю — может всю жизнь. Но тут, будто зуд какой-то в душе завелся — прямо напасть.
Спать лягу, и начинаю самоистязание – «батрак», «подкаб-лучник»… И каких только слов поганых на себя не наговаривал.
После одной такой бессонной ночи, проведенной в мазохи-стских мучениях, встретился мне вдруг армейский мой кореш Колюня Смирнов – с Вологодчины он. Поступил он на подгото¬вительное отделение в ин¬ститут, чтоб после на геолога учиться. И меня давай туда же сманивать.
Я на права водительские только-только сдал. Тёщушка моя по сво¬им каналам начала меня в таксопарк пристраивать, хотя бы слесарем первое время.
А тут нате — хочу учиться вместе с Колюней…
Валюша моя — в слезы. Теща войну молчанием объявила, а я же вят¬ский. Мне, кол на голове теши, я свое гну и не грамм на-попятно. В геологи хочу…
Поступил я, как и Колюня, на подготовительное отделение. Валюша к маме тихонько съехала от меня. От комнаты по причи-не бедности студенческой пришлось также отказаться. В «об-щажку» не пускают, мол, семейный. Колюня, дружок мой ситце-вый, спас. Он сам-то жил у дядь¬ки своего в двухкомнатной квар-тире. Один жил. Дядька-то у него гео¬лог, в Москве редко бывает, наездами только. Уболтал Колюня дядьку, чтоб и я жил с ним.
— Мы, дядя Володя, с Сергуней два года одной шинелькой укрывались, — уговаривал Колюня заезжего родственника. Тот покладистым мужиком оказался. Пошутил только:
— Ужель армия такая бедная, что шинелей на всех не хвата-ет?
— Хватает, дядя Володя… Но в окопах-то рядышком под од-ной ши¬нелькою теплее, — выво¬рачивался Колюня — скорей для формы, ибо понял, что отказу в его просьбе не последует.
— Ого… а слушайте ко, постояльцы, как у вас насчет окоп-ных марцифалей? Вдруг я сюда с дамой нагряну, а тут…
Колька — мы уж к тому времени хлебнули горячительного приличное количество — с яро¬стью в свой чуб вцепился:
— Да кабы мы … с этими… Разве был бы у меня такой чуб…
— Ладно, — примирительно и покровительственно обняв нас за пле¬чи, дядя Володя поста¬вил последнюю точку — коллегам на-до помогать… Живите… Платы — естественно никакой не надо… Но чтоб порядок был… У тебя, Сергунь, какое звание в армии было?
— Ефрейтор…
— А у тебя Колюня?
— Лучше дочь проститутка, чем сын ефрейтор, — высокомер-но ответил Колюня. Рядовой я 1143-го зенитно-ракетного пол-ка…
— Значит — старший по званию Сергуня? — уточнил дядя Во-лодя
— Угу… — согласился племянничек.
— Итак… Ефрейтор Сергуня, назначаетесь комендантом сего гарнизону.
Есть… — я вскочил и, выпятив брюхо, насколько смог, левой рукой нахлобучил на голову опустевшую салатницу, правой от-дал честь — что к пустой голове руку не прикладывают, не за¬бывал даже тогда, когда допивался до ушей в сметане и сметаны на ушах…
Так началось наше развеселое студенческое житье. Крыша над голо¬вой была. С хлебом насущным конечно посложнее было. Где и как толь¬ко не подрабатывали, из какой только пусто¬мятицы копеечку не извле¬кали…
Когда же студентами стали настоящими, то совсем славно зажили. Осенью с «поля» воз¬вращаемся с приличной суммой денег, да и приработки наши стали более определенными и при-быльными.
К тому же на втором курсе Колюня нашел постояльца. Рас-судили — зачем нам две ком¬наты, когда в кабинете можно поста-вить раскладушку для одного, другому на диване спать, боль-шую комнату можно таким образом сдать и получать за это каку-никаку «копеечку». Ска¬зано-сде¬лано…
Постояльца привел Колюня в такой день, когда мы уже на-прочь спустили и его, и мою «стипухи», чтоб похмелиться, со-брали бутылки, и Колюня пошел их сдавать. Возвращается — не один. С негром. Заходит — радостный. Вперед себя гостя подтал-кивает.
— Входи, ефиоп, входи…
Раздеться ему помогает. Со мной знако¬мит:
— Сергуня… Фрэнд…
— Серуня… — вторит ему «ефиоп».
— А это Ефиоп, — ко мне уже обращается и на гостя кажет. — Он будет жить у нас… Посто¬яльцем… Пошли на кухню — это дело на сухо не делается. Верно, Ефиоп?
— Верно… Я не эфиоп… — но мы его уже не слушали и про-шли на кухню. Следом, обозре¬вая стены и потолок, вошел «ефи-оп». Мы уже водку на стол выставили, еще какие-то бутылки с «ненашим» питием, верно «эфиоп» расстарался.
— Во, Ефиоп, — Колюня на заморские бутылки указал. — Этим и будешь с нами рассчиты¬ваться. С нас плату не берут за хату, и мы не будем. Но уваженье оказать хозяевам обязан…
— Я не эфиоп… Я… Он назвал название своей страны, имя свое, которые мы ни запомнить, ни тем более произнести не мог-ли. Да и не это нас сейчас интересовало. Колюня, как истый хо¬зяин, забыв, что есть в доме ефрейтор, взял бразды правления в свои руки. Колбасу порезал, хлеб. Откупорил бутылку «джина», по стаканам разлил. Ефиоп отказываться стал:
— Ми столько не пём… Мне сюда, — и указал на четверть стакана.
— В стакан не наливаю, — прикинулся непонимающим Ко-люня. – Ты, Ефиоп, не учи отца… Сам знаешь чему…
— Не Эфиоп, — вновь попытался поправить постоялец Колю-ню. Но тот уже стакан поднял, тост быстренько произнес: — За мир-дружбу. До дна.
Чокнулись. Колюня уже пивка до этого на улице хлебнул, посему «джин» заморский лас¬точкой в него впорхнул, меня же передернуло всего, перекосило. Но спустя какое-то время от¬пустило и некое блаженное тепло растеклось по телу. Ефиоп же бедняга, как не силился, не мог влить великое для него количест-во пития даже «за мир-дружбу». Колюня сжалил¬ся над ним:
— Ну не лезет, так не пей. Чо организьму насиловать. На, вона, корочкой занюхай, — и протянул «Ефиопу» черную горбуш-ку.
«Ефиоп» корочку понюхал, и впрямь помогло. За мир-дружбу пол¬стакана удалось ему таки осилить.
Помолчали. Но у Колюни прямо зуд какой-то приключил-ся. Давай «Ефиопа» поучать.
— Вот, смотри, Ефиоп… Сергуня — вятский, я — вологодский… Что он, что я – лапти. Лаптем и щи хлебаем… Понял?
— Понял…
— Так и ты… Раз с Африки — значит «ефиоп». А мы вот – «лапти». Вологодский да вят¬ский…
— Ляпот Серуня … Ляпот Колуня… — Ефиоп чему-то рассме-ялся. Глаза его заблестели — на них будто слезы навернулись ка-кой-то тихой радости…
Так и началось наше житье. Уже втроем. Ефиоп хорошо ус-воил урок Колюни, преподан¬ный в день знакомств и теперь при-ветствовал в соответствии с полученными знаниями нас:
— Здорово, ляпти…
— Здорово, Ефиоп… — в тон ему отвечали мы.
Однако иногда Ефиопу приходилось покидать нашу квар-тиру и пере¬селяться в гостиницу. Происходило это тогда, когда проездом бывал в своей квартире дядя Володя. Но это бывало только два раза в году по осени, когда ехал Колюнин дядя к морю и обратно. Остальное же время квартира была в нашем распоря-жении.
Еще негласно заведено у нас было, что в день получения нами сти¬пендии Ефиоп также исчезал на несколько дней, верно в гостиницу, ибо дважды он пережил попойки «за мир-дружбу», а третьего раза явно боялся, появлялся он точно в тот день, когда питие у нас конча¬лось, деньги тоже и мы начинали «помирать». Ефиоп появлялся неожиданно, будто звали его. Звонил в дверь. Когда же дверь, отворялась, не переступая через дорог, совал нам пакет, в кото¬ром были заморские пития и пара десяток…. Быстро произнеся:
— Квяртплата… — тут же ретировался.
Нам с «квартплатой» и без Ефиопа хорошо жилось.
Потом наступали трудовые и студенческие будни. И тогда Ефиоп, этот милейший и доб¬рейший парняга из Африки, стано-вился нам будто братом. Он говорил на своем потешном диа¬лекте, украшая свою речь нашими вятскими да вологодскими присловьями. Представляю, как где-нибудь в Африке наш сооте-чественник услышит когда-нибудь, русскую речь сдобренную всякими, «восеть» да «давеча».
После защиты дипломов мы разъехались в разные стороны — я на Север, Колюня к дядьке в Якутию, Ефиоп в свою жаркую Африку…
Я не знаю, как живется Колюне нынче в Якутии. Как жи-вет Ефиоп среди далеких «сахар» тоже не ведаю. Я же, прорабо-тав двенадцать, лет в геофизический экспедиции в полевой пар-тии, оказался два года назад совершенно не у дел. Стоял «на бирже» какое-то время, потом прорабо¬тал на изысканиях газо-провода Ямал — Западная Европа и вернулся, наконец, в Величае-во. Отец болеет сильно, мать еще в 89-ом году похоронили. К се-бе на Север отца везти, смысла нет в од¬нокомнатную келью. Да он и сам не согласиться…
Что на Севере нет работы, что здесь… Но здесь хоть огород, лес, река… У меня кой-какие сбереженья есть… Отец пенсию по-лучает. Свою пенсию я тоже заработал — полевого стажа с из¬бытком хватает — но толь¬ко по достижении пенсионного возрас-та… Жизнь надо с «нуля» начи¬нать. В тридцать девять лет, на-верное, не поздно…
А пока лето. В перерывах между огородными и хозяйст-венными «бедами», связанными с посадкой картошки, сенокосом и прочими делами — ловлю рыбу, грибки заготавливаю или про¬сто созерцаю сельскую величаевскую жизнь. С тех пор, как меня подхватила сперва столичная жизнь, после геофизическая роман-тика, пока носила нелегкая по городам и лесам жизнь в селе сильно изменилась.
И само-то село уже не селом стало, а захудалой деревень-кой, где половина домов за время моего двадцатилетнего бро-дяжничества ис¬чезла. Конечно, я приезжал почти каждый год в Величаево. Но приезды эти были непродолжительными с долги-ми и запойными гуляньями — где уж тут перемены замечать, и фиксировать.
В последнее время вроде обратное движение наметилось в связи с перестроечной нуждой — горожане к земле потянулись и по принципу «китайских домен» стали возводиться по забро¬шенным усадьбам избенки в два-три окна, огороды распахивать-ся, и засаживаться разной ого¬родной овощью.
До этого же, как было? Умрет хозяин, либо хозяйка дома, приедут наслед¬ники из разных краев страны, проводят родителя в последний путь и продадут избенку родительскую соседям на дрова по смехотворной цене рублей за сто-двести, тут их только и видели. Так и жили велича¬евцы до некоторого времени не столь, отдаленного — в одном доме живут, дру¬гим печки топят…
Я приехал в Величаево в конце марта. С первыми грачами. Об этом и объявил мне отец, когда я вошел в дом. Так уж устроен человек — много в нем инертности. Вот прилетели грачи, и сын приехал. Грачи прилетают каждый год в одно и то же время. Че-ловек ждет их, все в нем на¬строено на предстоящее событие. И когда оное происходит, все как бы на второй план отодвига¬ется. Даже приезд сына.
Вот радость-то, у нас какая ноне — грачи прилетели. Весна, знать в полну силу вступила….
— … Здорово, папа…
— Здорово… — отец уже плоховато видит, да и соображает туговато по этой причине. Верно, не сразу и понял, кто вошел в избу, мало ли кого какая неволя с утра принесла. Без дела-то не ходят. Правда, дела-то ныньче пошли какие-то пустые — чаще все на бутылку занимать приходят.
— О, Серенька… — наконец-то признал родитель свое блуд-ливое чадо. И сразу же за рас¬спросы принялся, кои непременно следует учинить с дороги:
— Как доехал-то?
— Хорошо… — еле успевал вставлять, я краткие ответы, в че-реду расспросов.
— В городе-то был ли у Нинки (это сестра моя)? Или суды сразу?
— Сразу «суды»…
— Оно и правильно… Они, поди, спят еще в рань-то такую. Этта я в осьмом часу к имям за¬вернул, как в церкву идти, хотел мелочи у них попросить, чтоб, нищим подать. Так, еле добу¬дился… Теперича и не хожу без нужды то большой к имям. Ты-то, в отпуск — али как?
— Али как…
— Понятно…
— Безработничаю, вот…
— У нас здеся тоже почитай одни безработные… Ладно – мы, старики, пенсию получаем… Так-еть и ее задерживают. Уж март-от кончается, а нам токо за февраль разносить позавчерась стали ее… А я ведь ровно чуял, оживился отец, перескочив, как, навер-ное, думал на более прият¬ное:
— Намет вязал новый. Правда, капроновых-то ниток не хватило — так простыми нит¬ками довязывал мотню-то.
— Ну а я во время безработицы-то «экранов» навязал, под-держал я оптимистическую ноту разговора, – Так что с рыбой круглый год будем.
— Да уж… Рыбаков-то много на реке ноньче… Ершиков бы наловил хоть, ухи-то похле¬бать охота больно…
— А это мигом, пап. Я – вон — и мотыля, прикупил …
— И денег не жалко на таку болесть…. Здеся б намыл…
— Да я немного – со спичечный коробок всего. Чтоб значит сразу и в бой…
— И ладно… — тут спохватился будто — У меня ведь и поись-то ничегошеньки нет.
— Да ничего… Я вот колбасы, привез — почаевничаем сей-час. Хлеб-от есть?
— Есть … Правда, позавчерашний… Черствый уж…
— Ну, мне-то и черствый пойдет. А вечером свежего схожу куплю. Отец поставил чайник на плиту газовую. Я принялся рас-паковывать сумку, в которой были полбатона колбасы, чай в па-кетиках и большая пачка листового.
— А здеся то чем думашь заниматься? — приступил отец к следующему этапу выпытыва¬ния, торопясь, расставит все точки над «и».
— Поживу месячишко-другой, а после на лето — может, к изыскателям определюсь.
— Ну и ладно… Отцу поможешь. А то с сенокосом-то прямо беда — руки не слушаются, ноги подгинаются, в пояснице — как прихватит — не согнуться, не разогнуться.
— А у вас тут везде «беда»… Дождь — беда. Сушь стоит — бе-да. Неурожай — беда. Урожай невиданный — еще страшней беда. Ты, пап, прикинь… Сена твоей корове много ли надо на зиму за-готовить?
— Это-эть не коза, много надо…
— Много… Молоко ты ешь?
— А как жо. Им да картошкой и живем…
— И много ль ты его ешь? — не унимался я.
— Ну, литру-то за день съедаю…
— А когда постишься?
— Тоды не ем.
— И куда деваешь?
— Ак-эть на творог… Да как…
— Творог-то ешь ли?
— Когда как… А то Нинке опять же отвожу.
— Теперь возьми — посчитай — сколько ты на эту корову тра-тишь сил и денег?
— Да каки-таки деньги… Разве когда хлеба горбушку дам…
— Хорошо — с другого боку подъедем… В день тебе надо литр молока… Полгода ты по¬стишься — не потребляешь его. Зна-чит — на год тебе надо литров двести?
— Ну… дак, это… Нинке вон через день отношу полчетверть, а то две.
— Нинке он относит… Будто Нинка на молоко не может за-работать…
— Дак-эть свое-то молоко лучче…
— Лучше… Так что ж они не помогают тебе с сенокосом-то?
— Роботают обое, ведь. Недосуг.
— А выходные?
— А в выходныя то эть и отдохнуть имям надо.
— А тебе, значит, не надо?
— А мне чо… Я всю жись в роботе. Какой-уж тут оддых. Тама и от¬дохну, не много ждать осталось.
— Я к чему клоню-то, пап, — смиренный его тон и я подхва-тываю — ведь, если сено, что ты накашиваешь продать, то выру-ченных денег тебе в окурат на молоко хватит на год.
— Так и есть — хватит, пожалуй…
— Ну и продай коровку свою. Козу купи, наконец, если со-всем не¬вмоготу без скотины-то.
— Верно, так и придется сделать… Уж больно хлопотно од-ному-то с коровой валандаться.
— До осени подержи — и продай.
— Угу…
Тут и чай приспел. Я крепкого себе заварил, по-геологически. На ломоть хлеба толстый срез колбасы положил. Отец же все по иному делает, чай по-величаевски жиденький, к колбасе вовсе не при¬тронулся, отрезал ломоть батона, что у меня с дороги остался, и с ним чай пьет — батон и без колбасы у нас в Величаеве за лакомст¬во почитается. С минуту молчали. Слышно было только, как ходики тикают, да радио тихо-тихо вещало о чем-то.
— А ведь нельзя без скотины-то в деревне, — изрекает отец и тяж¬ко вздыхает — корова — она и есть корова. Раньче то и лошадей дер¬жали.
Я после этой фразы чаем аж поперхнулся. Ведь только что убе¬дил вроде отца в том, что и без коровы можно прожить. Ан-нет… Снова, оказывается, начинать надо агитацию, и следует от-метить, что подобный диалог еще не раз и не два имел место; проходил примерно по одной и той же схеме и заканчивался все тем же — то есть ничем. Ну, хоть кол теши на голове у чело¬века…
Удочки зимние лежали в фанерном ящике. Отец зимой не промышлял рыбкой. Как уло¬жил снасти позапрошлой зимой — так и лежат. Оделся толь¬ко соответственно — валенки с кало¬шами; свитер теплый: поверх свитера энцефалитку натянул, фуфайку. В карманы энцефалитки положил курево и баночку с мотылем. С подловки льдобур достал, ножи проверил-подправил. Через пол-часа где-то уже первого ерша выхватил из лунки — масть пошла…
И потекло не шатко, не валко величаевское мое житье. За грачами и скворцы пожаловали в забубенные наши края. Ледоход с размахом и удалью протрещал по реке и уступил место буйно-му половодью, когда, глядя на многочисленные острова и кус-тарники, плененные полыми во¬дами, невольно представляешь дедушку Мазая на утлой долбленке, с рассевшимися по бортам зайчишками. Такого, конечно, видеть не при¬ходилось мне, но представлялось это довольно просто при виде переливаю¬щейся и бурлящей поверхности мутно-коричнивых вод. В половодье пригодился очень наметишко, связанный зимой. По крайней ме-ре, рыбкой обеспечены были свежей постоянно, к тому же в под-польи у отца картошка с морковкою водились: пол кадушки огурцов соленых остава¬лось: варенье малиновое, которое за зиму так и не попробовал отец. Не те времена нынче… Раньше кроме огурцов стояли в подпольи ка¬душки и с прочими соленьями — ка-пустой, грибами помидорами, варе¬ний несколько сортов вари-лось на зиму. А ныне — что старик наготовит… На эту тему тоже разговор затевали с отцом….
— Вот, — говорю, пап, если б в свое время посадили яблоней, да кустов вишни, малины, клубнику, то столько б ягод можно было собрать и на базаре продать — год потом работать не надо при ваших-то величаевских запросах.
Он соглашался. А в конце, как обычно, вздыхал глубоко и тяжко и тут же перечеркивал всю мою политграмоту своим то ли вопросом, то ли утверждением:
— Как без скотины-то в деревне…
За двадцать лет, что не было меня в Величаеве, многие ли-бо уеха¬ли, либо попросту по¬мерли, зато появилось много новых величаевцев. Из моих дружков детских — тех, кто чуть по¬старше, чуть помладше — остались немногие.
Но моему прибытию, когда уже с рыбалки вернулся, пер-вым зашел ко мне Федя Понырь. Он помоложе меня года на два, на три. В свое вре¬мя мы — кто постарше его — как только не изде¬вались над Федей. Но он упорно не хотел якшаться со своими сверстниками, все к нам тянулся. И за то, что брали его на все «блудные» дела, готов был переносить всякие унижения: то под видом пива подсунем бутылку с мочой, мол, попробуй Федя пив-ка, у пьяных мужиков украден¬ного; то средь бела дня (сами-то по ночам это делали) подошлем его угол дома кирпичом тереть в тот дом, где накануне довели хозяев до белого каления, ибо звук от трения кирпича об срез бревна многократно усиливается и в из-бе похож на звук пилы, которой пилят сухое бревно — то есть угол. Естественно при этом Федя был изловлен, отведен домой, где жестоко побил его батька — не за то, что охальничал, а за то, что послушался нас и попался к тому же. Феде и кра¬пиву в шта-ны ложили, и поленом вдоль хребта попадало через наши прико-лы — а он, будто Ии¬сус, все нам прощал.
Вот и сейчас он первым примчался ко мне выразить свое почтение. Ныне Федя был мест¬ным злостным безработным. Во времена развитого социализма переменил Федя множество ра¬бот, но нигде долго не мог продержаться, ибо, получив первую «копеечку» в виде аванса или по¬лучки запивал надолго либо тут же попадал на пятнадцать суток под административный арест — уж очень буйным и непредсказуемым становился. Раньше, на чем свет стоит, ругал коммунистов, ныне же вся его злость направле-на на демокра¬тов и в первую очередь на «главного врага всех трудящихся масс» — Чубайса, на то, что тот, получая по четыре миллиарда рублей зарплаты, скупил всю социалистическую соб-ст¬венность и ныне торгует оной с капиталистами всех стран. Идеалом Феди в настоящее время был генерал Лебедь, сменив-ший на этом посту Жириновского.
Федя и раньше-то узнавал о появлении нового человека в Величаеве или далекого гостя чуть не первым. Ныне же, когда он все дни просиживает дома у окна, то сам Бог ему велит раньше всех узнавать о прибытии того или иного субъекта. К тому же и интерес у него был к та¬кому делу, так как редкий гость, прибыв-ший в родное село не выста¬вит щедрое угощение не только свой-ственникам, но и всем, заглянув¬шим «на огонек». Ну а я у Феди в списке гостей был и особом счету, ибо раньше, когда работал в экспедициях, по приезду домой никогда не ску¬пился на угоще-ние. Правда, дома у нас застолий шумных не бывало, зато где-нибудь «на при¬роде» либо в гостях у кого-нибудь щедроты мои на выпивку были почти беспредельными — гу¬ляли до упаду. И последнее, Федя любил больше всего. Особенно когда продолжа-лось такое не¬сколько дней кряду. Потому и был он первым гос-тем в нашем доме. Где ж ему знать, что ныне мое положение не лучше, чем у последнего шаромыжки. Бутылка у меня была, ко-нечно, припа¬сена. Но я рассчитывал вечерком с отцом посидеть и приговорить ее. Но Федя, как клещ — сидит и не уходит. Уже я ершей почистил, уху сварил, а он все рассиживается, и про Лебе-дя болтает — Лебедь туды, Лебедь сюды. Я, наконец, не выдер¬жал:
— Федь, скажи ко, сколько у нас генералов умных да дей-стви¬тельно талантливых было?
— Много, Серега… Пальцев рук-ног не хватит, чтоб пересчи-тать.
— Ну – кого вспомнишь…
— Лебедь… Посля Суворов… В войну — Жуков был и Вла-сов…
— Власов же предателем оказался, — встрял я.
— Ну, ты, Серега, там не был с ним. А ноне пишут вот, что он, дескать, к Гитлеру-то за тем перемахнул, чтоб Сталина ски-нуть и в колхозах частную собственность для людей выправить.
— Сейчас много что пишут…
— А эть и, правда, сынок, — заступился за Федьку отец — пе-ред войной-то Власов, ох как, гремел.
— Ну ладно… Я не о том… Еще, каких генералов помнишь, Федь?
— А вот Лебедь… Я уж сказал… Потом Жуков в Войну… Су-воров…
— Ты уже говорил…
— Ак сбиваете сами… Шеин … Воевода…
— Ты смотри, куда его занесло…
— Ну, дак-эть, Серега, когда не пью, читаю много. И радио люб¬лю послушать. Там ноне много, чо говорят…
— И ладно… Уха готова. Тебе, Федь, наливать?
— Ак чо пусту то юшку хлебать…
— Федь, я ныне такой же безработный, как и ты…
— Ак дядя Гриша б, по случаю приезда-то из загашника вы-ставил бы по стопарику, — не унимался Понырина.
Отец сдается — а куда тут денешься. Козыри Федькины даже самый ушлый шулер не по¬бьет…
— Сергунь, достань из холодильника. Початая, правда… Ты, Федька, и колоду уговоришь…
— Разговорю, дядь Гриша, — обрадовался Понырь – Я ведь и в психиатрии малость куме¬каю. Потому знаю на кого и чем воз-действо¬вать.
— Ужель и в дурдоме побывал? — удивился таким словам я.
— Нет, Серега… Чо, я на психа похож? Говорю — читаю мно-го. Вот намедни в окурат дочи¬тал книгу про психов, «Психиатри-ческие эскизы» называется. Так там про всех правителей так и сказано — ненор¬мальные все раньше были. Теперь не лучче… Вот — Лебедь.
— Лебедь-то причем… Про тебя спрашиваю. И потом — коль уж ты разбираешься во всем, даже в психиатрии, истории — ответь ко — кроме твоего Лебедя кто-нибудь из перечисленных тобой генералов — лезли в правители?
— Нужды не было… Да и не пустили б.
— Конечно… А ныне вот демократия — все лезут в правите-ли… А. ты, Федь, чо от них от¬стаешь? Хуже их что ли — вон какой грамот¬ный…
— Хуже не хуже — не гожусь…
Пока так препирались — ушицу по тарелкам разлил. Отец бутылку раскупорил, в три ста¬кана поделил с какой-то небрежно-стью, но с удивительной точностью — ровень-вровень. Непол¬ную бутылку, какой смысл на два раза половинить и к тому ж в Вели-чаеве для затравки принято по полному стакану наливать. После первой бутылки только самый распоследний жмот вторую не вы-ставит. Посему я смирился уже, с тем, что придется и мою доста-вить — уж такой гость. Его теперь только вперед нога¬ми вынести можно. А до того не один стакан надо влить в его ахидское нутро. Покуда носом в стол не уткнется, не выпроводить Федьку.
Так и получилось в итоге… Ибо, выпив вторую бутылку. Федька еще дважды сбегал за питием — сначала в магазин, потом в «сквореч¬ню», что возле того магазина примостилась. И лишь, когда и эта емкость до донышка была осушена, Федька уткнулся лбом в угол стола. И от¬кемарил эдак минут двадцать; вскочил вдруг, будто ужаленный; нахлобучил на лохматую свою тыкву треух задом наперед и, набычившись, кинулся вон из дому — по-плохело мужику, назюзо¬лился таки под завязку.
Батя мой к тому времени также храпел уже в своем закутке. Я же яв¬но не добрал. Прилег. Не спится, встал. Покурил. Сигарет в пачке ос¬тавалось две или три штуки, следовательно, при¬чина пройтись до «скво¬речника» имелась. К нему и направился — благо недалеко…
Раньше «скворечника» не было. Жила рядом с магазином «скромная труженица» тетка, а позднее бабка Надя. И приторго-вывала по-тихому либо тем, что сами выгоняла, либо тем, что за-годя в магазине при¬купит. Ныне же дочь ее, Лидка, открыто тор-гует, даже что-то вроде па¬вильона мужики ей слепили. Можно подумать, что Лидка и не выходит из этой «скворечни» — в ночь-полночь приди, она там сидит и телик черно-белый допотопный смотрит. А, если передачи кончились, то кемарит, уткнувшись лицом в пухлые руки, лежащие на прилавке, будто прико¬ванные. Последнее было замечено глазастыми до «бревна в чужом глазу» сель¬чанами. И Лидку теперь звали не иначе, как Лидка Прико-ванная.
Я Лидку знал хорошо. Даже ухаживал за ней, когда учился в девя¬том классе. Но потом, учась в городской школе, влюбился в одноклас¬сницу Верочку, а посему, как человек честный, не стал хороводить на два фронта, дал Лидке отставку. Ну а Верочка мне. Я после этого попытался в обратную сторону клинья подбивать к Лидке. Но та встала в позу неприступной гордячки и, когда я од-нажды после танцев в клу¬бе попытался прилепиться к ней в про-вожатые, был ею без¬жалостно отшит.
— И без провожатых дорогу знаем…
Все это и вспомнилось по дороге к «скворечнику». Поэтому чувствовал некую раздвоен¬ность — с одной стороны досада, что сам в свое время отвернулся от такой нужной по нынешним вре-менам женщины; с другой — робость — верно, присущую каждому отвергнутому любовнику. Однако все оказалось проще, я лишь нагнулся к открывшемуся окошку, как услыхал радостный — так мне показалось — возглас:
-Сережа… Приехал…
— Да вот… Лида…
— Здравствуй… С приездом.
— Спасибо…
— Чо, за бутылкой? Празднуете?
— Ага… Немного отметили это дело.
— «Белой» бутылку-то?
— Ага…
— Чо разагакался? Надолго ли? — продолжала засыпать меня вопросами хозяйка единст¬венного злачного в Величаеве заведе-ния.
— Может навсегда… Не знаю… Видно будет…
— Вот те раз… Золота-то нашел сколько?
-Я нефть-газ искал…
— Ну, этого мазута и искать не надо … разочарованно протя-нула Лидка.
Пауза возникла. Мне б взять бутылку, сигареты и уйти. Но я — во-первых, не знал куда пойти, с кем распить бутылку приоб-ретенную: во-вторых, за язык дернул кто-то в тот момент:
— Вот выпить бы… Да не с кем…
-Уж не меня ли угостить хочешь? — игриво поддержала мой робкий натиск обитательница «скворечни».
-А будешь?
-Если угостишь…
— Конечно, Лида…
— Ну, заходи тогда. Дверь-то сзади…
Я зашел внутрь «скворечника». Что описывать его торговое нутро — коробки, ящики, кульки и прочая дребедень заморская, раскрашенная во все цвета радуги, чтоб заретушировать химиче-ски-отравную суть продукта, занимали практически весь объем заведения. Черно-белый телевизор «Юность» также стоял на ка-ких-то коробках. Сейчас экран его не светился, хотя ве¬щание еще не кончилось. Зато из заморского опять же матюгальника тихо лилось гнуслявое вос¬хваление детского мазохизма. Я лишь един-ственное и понял из слов песни-
— Мальчик хочет бо-бо… — из чего и заключил истязатель-скую суть «произведения». Где ж мне знать и понять, что совсем другое имел в виду тот мальчик. И что вовсе он и не мазохист, просто оставили его тамбовские «челноки» на рынке в Лужниках. До аэропорта ма¬лец добрался. А вот как на самолет попасть и в Тамбов улететь к родителям — не знает. Вот и сидит, кукует в аэ-ропорту. Не всяк ведь сообразит, что к самолету можно попасть, перемахнув через забор, либо в дырку в заборе пролезть — потому, как, если есть забор, то в нем есть дырка.
Посреди всего этого нагромождения сидела Лида на ста-ринном сту¬ле с согнутой спинкой. На плечи душегрейка накину-та.
— Присаживайся, вот, — указала она на ящик из-под водки — Пере¬верни токо, да вот до¬щечку положи…
— Благодарствую…
Я сел, посмотрел на Лидию.
— Как жись?
— Ничего… А ты? Надолго?
— Не знаю…. Говорил ведь уже… Ты, посудину давай.
Лида вытащила из-под прилавка упаковку разовых стакан-чиков, отде¬лила парочку и на прилавок поставила — один к себе поближе, другой передо мной. Пальцем указала на свой:
— Мне вот столечко…
— Ладно, не стесняйся… — и бухнул в каждый из стаканов почти до краёв.
— Первую до дна, — приказал и объяснил — Чтоб, значит, зла не оставлять…
— Да уж теперь какое зло… Это вот когда ты с Веркой …
— Ладно, вспоминать-то… — хлобыстнул стаканище. Как во-ду. Крыша то уж ехала поти¬хоньку, какой удерж… Лидия осилила лишь полстаканчика. Сморщилась. «Сникерс» какой-то схватила, разломила по¬полам. Одну половинку, не глядя, мне сунула, дру-гую сама надкусила, когда косорылье поотпустило. Помолчали.
— А знаешь, Сережа, как я тогда переживала? Когда ты с Веркой-то… Я даже стихи писать начала.
— Да ну…
— Вот и «да ну»… Так мне обидно было… Убить всех готова была, Верку в первую оче¬редь, потом тебе яду подсыпать, чтоб посмотреть, как ты загибаться будешь и пощады просить. Я же буду противоядие держать в руках и смеяться над тобой. А потом и себе того яду при¬нять…
— Ну, живы все, Слава Богу — и ладно…
— Я то стихотворение и сейчас помню. Хочешь услышать?
— Ну…
— Ты меня променял на ушастую Верку.
Ну и пусть… Я не буду страдать.
И не буду любовь вашу злую коверкать.
Буду медленно так умирать…
— Пушкин, ты, Лидья, да и только… — тут все плыть у меня перед глазами начало. Курить захотелось. Но курева не было. Попросил у хо¬зяйки «скворешни».
— Самых дорогих мне…
— Только за дверью кури…
— Здеся хочу… — понесло меня.
Так, слово за слово, вытолкала меня Лидка из своего заве-денья, бутылку недопитую в руки сунула, и дверь перед носом хлопнула.
— А сигареты….
— В окно подам.
Я к амбразуре.
— Каких тебе?
— Я же сказал — самых дорогих, вон тех, — и указал на «Вин-стон».
— Деньги давай.
Я сунул в окно какую-то купюру, как после оказалось «ты-сячную», ибо на другой день Лидка потребовала доплатить раз-ницу в цене и той «тысяче», что я заплатил, встретив меня на улице – «случайно».
— Сдачи не надо, — добавил, прихватив сигареты, и отпра-вился во¬свояси, где уже никаких препятствий не было, чтоб по-грузиться в забытье.
Вот так отпраздновал я свое возвращение в Величаево…
После этого началась рыбацкая страда. Пьянок я уже не ор-ганизовывал и в других меро¬приятиях, связанных с возлияниями, не участвовал.
Это питерским переселенцам — Жоре с Любкой — можно, пить не просыхая — у них денег, что у дурака махорки. Мне же двух моих миллионов и на месяц не хватит, сбегутся как все ха¬лявщики величаевские, поить их не перепоить. Ящик водки им в день надо, чтоб упиться и столько же, чтоб по загашникам наутро рассовать.
Страда моя рыбацкая началась в последних числах марта, когда вода в Величке подня¬лась, и лед от берегов оторвало. В эту-то проре¬ху между берегом и льдом и надо осторожно за¬пускать намет. Снасть отец на славу связан — ячея малая, мотня длинная. Вся рыба — мала и ве¬лика — моя.
Пару раз один сходил вечерком, после заката уж. Чуть не ведро шашкалды (мелочи по-нашему) наловил в первый вечер, крупных рыбин или приличных, с ладонь, хотя б не¬много попа-лось. Так, несколько сорожек, да подлещичков. Когда домой принес такую уйму шашкалды, думал, отец попрет меня, куда подальше с такой рыбой. Он же наоборот обрадовался. Я не по-нял — чему он так обрадовался. Но он быстренько меня просветил на сей счет:
— Консервы наварим — тьма, — и тут же принялся чистить и пот¬рошить рыбешку.
Я спать завалился — намерзся. Утром, когда встал, вся рыба почищенная в тазу плавает.
— До трех часов ночи с твоей рыбой валандался, пояснил отец, перехватив мой взгляд, брошенный на упомянутый таз.
— Да… — Не зная, что ответить, только и смог я вымолвить.
Вечером опять на реку отправился. Чтоб к реке идти, мне надо по улице несколько десят¬ков метров прошагать, а потом на другую сторону в проулок свернуть. Только войти в проулок, тетка Валя выходит (в крайнем доме справа в проулке живет; слева же дом во времена обезлю¬дивания на дрова растащили, но сейчас вновь объявился хозяин и об¬нес пустовавшую долгое вре-мя усадьбу забором). Она за водой направи¬лась. И в момент встречи нашей оказалась, естест¬венно, с пустыми ведрами. Хоть поворачивай домой — уж такая примета. К тому же и са¬ма тетка Валя баба-то больно склочная. Верно, ни одного величаевца нет, с кем она б не перелаялась ко¬гда-либо из-за чего-либо.
Тольку, сына ее, поколотим, бывало в детстве, с нами вой-ну затеет. Мужик ее — Иван — опойка старой закваски — лет восемь назад на свадьбе Толькиной опился. И своими похожде¬ниями не только веселил Величаево, но порой и страху кое на кого наго-нял. Зарулил как-то пья¬ный к соседям своим деду с бабкой вось-мидесятилетним, аккурат в упомянутый мной дом, ко¬торый по-том на дрова пошел. Давай у стариков деньги на выпивку требо-вать. Те в дом не пус¬тили, денег не дали. Иван и разошелся…
— Куркули, вашу мать… Весь дом по бревнышкам раска-таю… — не помогает. Тогда взял кирпич и по окну. Испугался, правда, и сам. Тихонько так до дому подался.
Поутру дед с бабкой явились к обидчику, мол, понимаем, что пьяный был, не сообра¬жал, но окно-то уделать бы надо. Тот лежит, с перепою ни рукой, ни ногой шевельнуть не может. Тетка Валя тут и начала гостей ранних чихвостить:
— Вы, чо, старые, — накинулась на них, — объяснить не могли мужику, что денег у вас нет?
Старики, одним словом, виноватыми и остались. Правда, дядька Иван, мужик совестли¬вый был, поутру бутылкой разжил-ся, взял столяра, и заделали с ним окно.
Толька, сын ихний, с Армии пришел – не пил, не курил. На девке женился, красавица из красавиц. Деток двое родились вскоре. Да сгубила парня коммерция нынешняя окаянная. У жен-ки-то брат в этом деле докой большим оказался. И Тольку при-строил к бизне¬су своему. А у них там, в коммерции, что ни день, то дела какие-либо вершатся, а по завершении обязательно вы-пивка, гульба. К тому ж и бизнес тот не в ладу с законом творил-ся — но это бы полбеды — но еще и с совестью неприживчив ока-зался. А Толька — парень тихий, смирный — и рад бы, верно, отвя-заться от бизнеса проклятущего — да утя¬нуло глубоко уж. Вот и начал спиваться. Бы¬стро без тормозов-то в опойку превратился. По-пьяному делу и угодил под машину.
Вот и бедует одна тетка-Валя. Вдовица-то Толькина прихо-дит изредка — помочь чем. Но у самой двое малолеток на руках. От них не больно-то упрыгаешь куда. С таким «приданным» му-жика уж не сыщешь. Да и надо ли? Хорошо хоть брат-коммерсант помогает.
— Ловится ли чо? — вопросом ответила на мое приветствие тетка Ва¬ля. Она и сама не прочь с наметом по реке полазить — на-денет сапоги Ивановы на пять размеров больше нужного; фуфай-ку ремнем подпоясает солдатским — натуральный вояка наполе-новский; к поясу сумку приладит. И держись рыба мала и вели-ка…
— Мелочь… — кратко доложил я.
— Ак-ведь и мелочь — тоже рыба.
— Рыба…
— Вон, отец всю ночь чистил. Консервы — говорит — делать буду.
— Ак чо…. Все еда….
— Ага…
С реки воротился уже в первом часу ночи. Больше вчераш-него нало¬вил. Ну, думаю, заму¬чается отец чистить всю эту ока-зию. А он, ока¬зывается, целый день думал, как процесс чистки рыбы ускорить. И надумал таки.
Сначала всю рыбу от чешуи очистил, помыл. И первая опе-рация выполнялась ножом. За¬тем нож отец отложил и взял в руки ножницы. И, как говорится, процесс пошел. Первое движе¬ние ножниц — чик, нет головы; второе — чик-чик, брюхо с плавником в сторону; третье — чик и хвос¬та нет, а четвертое движение — боль-шим пальцем кишки выдавит. Все, секунда-другая, и рыба оби-хожена. За два часа управился. Вот до чего ловок, оказывается, мой дедок может быть…,
Прознав про мои успехи в рыбном промысле, и Федька со мной на ры¬балку увязался.
— Чо, ты, один-то махать будешь наметом? Давай вдвоем, — пред¬ложил он. — По очереди — ты намахаешься, потом я…
Меня такое не устраивало — стоять рядом и мерзнуть, отды-хая будто бы, мне не хотелось. Но и отказать Федьке — причины, не нашлось. Но в следующий раз он и сам не захотел идти со мной. Ибо поступил я с ним после рыбалки очень даже жестоко. Верно, такой обиды парню давно никто не наносил. Может, не так обидно ему было, если б на, похмелье ему вместо пива, как когда-то в детстве, мочи налили — тем более ныне под питие мочи целую научную идею под¬вели….
Когда с реки вернулись, Федька у отца сразу два тазика по-требовал — рыбу, мол, делить. Но меня, с чего — сам не знаю, вдруг ужалил кто. Инициативу тут же перехватил у Поныря. Вы¬брал всю рыбу, что покрупнее — двух щуренков, налима, десяток круп-ных сорог. Ос¬тальное Федьке протянул:
— Мой намет, мой и крупняк…
Мне б опомниться, перевести все в шутку, но я молчал. Федька, ошарашенный моей сверхнаглостью, тоже молчал, гла-зами только хлопал. Наконец ожил вроде — взял сумку в руки и медленно удалился.
— Лучше б в морду мне швырнул ту сумку, — подумал я, но позднее раскаяние не подтолк¬нуло меня к двери, чтоб догнать Поныря. А, скорее всего — удержало меня то, что я знал безгра¬ничное Федькино всепро¬щение. Уж такова Федькина планида, а по-нонешнему менталитет…
— Зачем, ты, так-то уж, — укорил и отец меня. Но меня что-то опять вдруг взбесило:
— Ты, пап, вон слепошарый — и то за зиму намет связал ка-кой. А ему при его бездельи — три можно было связать за это вре-мя. И потом — отдохни сегодня от чистки рыбы. На пару чугунков хватит рыбы-то?
— Хватит.
— Вот завтра, давай, и займемся этим делом…
Спустя два или три дня начался ледоход. Движенье льда, как всегда, сколько себя помню, возвестило о своем зарождении сперва негромким, но все усиливающимся треском, разрываю¬щим тихую ночь. Отец растолкал меня
— Слышишь, сынок — пошла Величка то…
Сколько помню — он всегда меня будил послушать, как трещит лед.
Было в этом для него священное что-то. Может, отсчет времени велся таким образом в его крестьянской душе, думалось, наверное, при зву¬ках ломающихся льдин о том, что пройдет ле-до¬ход; обдуют земельку южные теплые ветры и начнется для хлебопашца трудовое время нелегкое — вспышка, сей, сенокос, уборочная.
Раньше при звуках, идущих от реки добавлял отец:
— Во! Силища то какая прет… Гэсу бы какую соорудить на Величке.
Ныне про «гэсу» — молчит. Раньше то не домысливал, что, если соору¬дить «гэсу» на Ве¬личке, то все население округи при-дется выселить в «столь отдаленные места», что уж ни од¬ному жителю не ступить не то что в родное подворье, в избу, где жил-возрастал, но и у забро¬шенного пепелища с памятью своей на-едине не побыть. Ныне при сей сумятице, многое все ж на свое место встает…
За ледоходом половодье редкостное последовало. В одну ночь растекалась Величка по лугам заливным, оправдывая тем свое название, прев¬ратившись одночасьем в величавый поток шириной более километра, когда стремнина реки потерялась меж широких разводий, заводей и островов. И это время всегда рож-дало радость и ожидание чего-то нового и свет¬лого.
Чего только не несло по реке в это время: и бревна-доски; и плоты целые и бутылки раз¬ные — от нынешних пластмассовых до невесть откуда взявшихся темного стекло старинных; и иг¬рушки — чаще всего почему-то мячи, вдавленные с одного бока.
А однажды прибило к нашему берегу кузов деревянный от «газончика». Борта, кроме пе¬реднего у кузова отсутствовали. А остальное все на месте. И обнаружили этот кузов мы втроем — я, Пепо, Понырь. Забрались на упомянутое плавсредство, оттолк-нулись и медленно по¬плыли по заливному лугу. Единственной палкой Пепо иногда поправлял курс нашего «судна». Тут и при-ключилась незадача — Костя оттолкнуться хотел посильней. Пал-кой уперся в дно, под¬надавил. А та возьми да воткнись в дно. Пе-по, чтоб с кузова не стянуло, палку выпустил из рук. Плот наш течением подхватило и понесло. Бедствие, да и только. Чтоб в реку не утянуло, руками гребем — да велик ли прок от такой греб-ли. Но все-¬таки стали к берегу медленно приближаться. И может, выгребли бы. Но тут кузов за кочку зацепился_- как не бились, не с места, будто при¬рос. А до берега метров пятнадцать, может бо-лее. Мы с Пепом в са¬погах были, потихоньку — где на носочках, где кочки, ногами нащупывая — выбрались на, берег. Понырь же в каких-то ботин¬ках был. На кузове остался, мечется туда-сюда. Мы на берегу тоже стоим — не знаем, чем по¬мочь. Сейчас-то по-нимаю — найти б веревку или жердь длинную, подать конец Федьке и к берегу подтянуть кузов вместе с Федькой. Но умишко детский неспособен иногда на здравое. А к тому же, как я уже — упоминал неоднократно, планида Федькина такая — не выходить сухим из воды. Спа¬сение «утопающего» взял на себя Пепко…
— Федька, — орет заложнику водной стихии, — Ты, когда зи-мой под лед одной ногой прова¬ливаешься, если ногу выдернешь резко из во¬ды, то вода ведь не успевает в валенок затечь. Так?
— Ну – у…
— Так вот,- ты и беги что есть мочи…
За эту «соломинку» и ухватился, «утопающий» Понырь…. Если б он прос¬то шел по воде, то, конечно, намочил бы и ботин-ки, и штаны до колен. И за это получил бы толику нагоняя от ро-дителей. Но он попытался спас¬тись от гнева родительского, вый-ти сухим из воды — и в пря¬мом, и пере¬носном смысле.
Увы… Такой фокус у Федьки не удался. Когда Федька ока-зался на берегу, то, глядя на него можно было подумать, что он не над водой летел, а полз по-пластунски по дну, огибая каж¬дую кочку, и заглядывая под нее — не сидит ли там налим либо рак — сухого места на пацане не было…
— В «скворечник» теперь заглядываю только, чтоб сигареты купить. У Лидки «Прима» по тыще, в магазине дороже. Вот и приходится каждый раз после бурканья в знак приветствия со¬вать в амбразуру «тыщу» или более и просить табак. На что Лидка обязательно ехидничает:
— «Винстон»?
— Сама его кури, — огрызаюсь я ж спешно ухожу. А вообще-то она баба неплохая. Тут даже мысль однажды явилась — не по-свататься ли к ней. Но подумал, что мне там беспортошному только и светит батрачья доля. А вначале размечтался — вот будем сидеть, с Лидкой по очереди в «скворечнике» — она будет стихи писать, а я рассказы (их я и раньше писал — так, для себя). Так и валяются в квартире моей — на Севере. А тут бы, может, и серьез-ней что напи¬сал — детектив какой-нибудь либо роман фантастиче-ский, фантазии то, в голове, хоть отбавляй. Но тут же сплюнул… Лидка стихи сочиняет – «тына-мыны у Мартына». Я же, приду-рошный, фантастику леплю о том, как коренной житель Крайнего Севера полетел на Марс и там своей берданкой наводит страх на марсиан своей бестолковостью и ужасным видом.
Лидку как-то подначил на эту тему. Мол, давай Лидия – бе-ри меня в мужья либо ком¬паньоном — по очереди будем сидеть в твоем заведе¬нии и писать — ты, дескать, стихи, а я — прозу.
— И чего ж мы напишем?
— Ну, ты не знаю что. А я фантастический роман…
— Сидючи здесь, я такой фантастики насмотрелась, что и сама такой роман напишу.
— Это как?
— А так… Чо только и не прут с утра мужики, чтоб опохме-литься — от разделочной доски до холодильника и телевизора.
— Это, Лидья, не фантастика. Это самый что ни есть постсо-циалистический реализм. Со¬циалистический то изучала в школе?
-А то вот один тут утюг принес, — не обращая на мое заме-чание, продолжила Лидка — но¬вый еще, в упаковке. Покуда мне совал — жена хватилась вещи и сюда сразу бежать. Сначала му¬жику тем утюгом чуть башку не раскроила. А потом на меня на-кинулась.
— С утюгом тоже?
— С матюгом…
Пожалуй, она права. В ее амбразуру только и видна наша беспросветная реальность. Це¬лые дни одни и те же опойные рожи — тому продай, тому обменяй, третьему в долг. Не позавиду¬ешь Лидкиному бизнесу.
В свой черед наступила Пасха. Отец мой в церковь собрал-ся с тет¬кой Валей. Они и в школу ходили когда-то вместе. Даже одно время за одной партой сидели. И как два ерша ужива¬лись — только гадать теперь приходится. Только тетка Валя из Величае-во никуда не уезжала. А вот мой родитель после Армии на Цели-ну укатил. Он на Украине служил. Там и невесту себе присмот-рел — хохлушку. После демобилизации прямо там и расписались. С месячишко пожили у родителей молодые супруги и на Целину укатили. Я там и родился под каким-то саксаулом и на¬половину хохол к тому же. Быстро, правда, приелось родителям житье це-линное. Приехали, по¬бедовав год, в Величаво мои родители.
На Украине у нас много родни — по нынешним временам – «родствен¬ников за границей», но они нас не очень жаловали все-гда. Когда-то приехали целым табором, посмотрели на жизнь ве-личаевскую и чуть не хором давай сманивать отца с матерью на Украину.
— Как вы тут живете…
— Нищета то у вас какая…
— Давайте к нам…
— По-людски хоть поживете… — на все голоса разагитирова-лась многочисленная делегация из дружественной Украины.
Отец мой — мужик упрямый. К тому же вспыльчивый. В родном Величаеве удавится, не признает, что где-то лучше мес-те есть на Земле.
— Вона, вам, Бог… Вона Порог… Выметайтесь.
Выгнал, одним словом родню заграничную. Еще маме ска-зал:
— Хошь — езжай с имя, но Сережку мне оставишь. Мама ос-талась. Но, верно, не только из-за меня. Ей в Величаеве, в отли-чие от родни, нравилось….
Накануне Пасхи были с отцом на ее могиле, прибрались. Ей бы только шестьдесят в этом году исполнилось. Подумалось, вдруг, если и мне столько же суждено прожить, то, значит, уже две трети жизни позади. А что останется? Квартира однокомнат-ная где-то на Севере. Да не¬сколько глав в геологических отче-тах…
К пасхальной всенощной отец собирался, будто под венец. Я это подметил, но подначи¬вать стал не в лоб, а издалека — с под-ходцем.
— Как на парад собираешься…
— Ну не совсем, чтоб на парад, но… У тебя, сынок, нет ли денег мелких — нищим подать?
— Сейчас посмотрю — и стал рыться по карманам джинсов и куртки, вытаскивая из всех за¬кутков никуда ненужную ныне ме-лочь, продолжил, между прочим, плести свою интригу, — Мо¬жет, присмотрел там кого, на паперти-то?
— Не подначивай ко отца-то… Грех…
— Уж, конечно… Грех … — ехидно соглашаюсь.
— Мама говорила – ты на Целине в партию вступать соби-рался….
— И собирался… Ак чо?
— Да ни чо… А не вступил-то почему?
— Сложилось так. Если б в партию то вступил, тогда уж в Величаево не вернулся так скоро.
— А сейчас никуда возвращаться не надо…
— Ну, сынок, о душе-то никогда не грех подумать.
— Не знай… Раньше вона, с детских лет к вере приучали. По¬смотри на царскую семью, что в Свердловске расстреляли — все детки — чистые, ангелочки. Дочки в особенности. Крылышки при-ладь — готов ангел. А по ним из «шмайсера»…
— «Шмайсеров» тогда не было.
— Ну, из «максима»… Какая разница…
— Теперя другое время. Одумались многие. Все в церкву хо-дят. Да¬же вон — Ельцин со всей командой на Пасху в храме быва-ет.
— А мы и рады… Будто стадо баранов. Ельцин в церкву — мы туда же; Ельцин в партию — мы за ним.
— Осуждать-то хорошо… Все горазды….
— Это да… А яйца чо не красил? — перевел я разговор на другое, ибо ничего, чтобы потешило мое ехидство, найти в словах отца не мог.
— Валя занесет…
— Кстати — за что ее Фугой-то прозвали? С фугасной бом-бой сравнивали что ли?
— А за то и прозвали, что правду всегда, в глаза и за глаза чешет.
— А всегда ли нужна ее правда? Излишней бывает.
— Не бывает… Некогда мне… — Пошел. И тут облом… А на-счет правды в глаза и всегда мо¬жет и прав отец. Только стоит ли соседской девчушке пятилетней объяснять, когда та объяснила через дверь тетке Вале, что папа с мамой еще спят и открывать никому не велели дверь, пояс¬нять:
— Не спят оне, дурочка, а е… Ночи имям не хватает. — Но это так, к слову пришлось. Уж та¬кой человек, тетка Валя… Отец ушел. Я один в доме остался. Телевизор включил — там дре¬бедень какую-то крутят. Выключил. За книжку, взялся — не читается.
Тут стук в окошко слышу. Подхожу, штору отдергиваю. Федька стоит.
Но всему видать — навеселе.
— Серега, ты чего делаешь?
— Ничего… Так… Заходи, не заперто…
— Лучше ты выходи.
— Зачем?
— К Питерским пойдем. Приглашают…
— Чо делать то у них?
— По дороге обскажу… Пошли…
— На халяву водку пьянствовать? Так лучше дома… — я уже начал понимать, почему мне и не читается, и от телевизора воро-тит. Праздник ведь. Грех не расслабиться малость.
— Ну, ты, Федь, зайди. Я пока одеваюсь, в двух словах рас-толкуешь.
Федька соглашается на это. Шаги его бухают по крыльцу, дверь на улицу привычно всхлипывает. Еще секунда — и вот он Федя — в избе, будто месяц ясный, нарисовался. Глаза бле¬стят — уже хлебнул за праздничек.
— Они, понимаешь, вчера приехали с Питера, «проценты» привезли. Теперь гуляют. Меня зазвали, но я сказал – без Сереги пить не буду. Дак они за тобой послали. Познакомиться хотят.
— По дороге все равно бутылку надо взять, наверно, у Лид-ки.
— Зачем? Там все столы бутылками уставлены.
— Неудобно… Нет, Федя, возьмем…
— Ну, бери… У меня только ни копейки нет.
— На твою «копейку» и не надеюсь.
Я оделся довольно быстро — что выряжаться. Это отец в церковь по¬шел — ему пристойно выглядеть надо. А я же в Содом иду на Гоморру смот¬реть, можно и в рубище заявиться.
Бутылку мы по дороге взяли, Понырь к Лидке пытался в амбразуру голову просунуть – похристосоваться. Увы – отвер-стие не было рассчитано на христосование.
Изба Питерских в этот вечер выделялась во всем Величае-ве. Еще толь¬ко смеркаться на¬чинало — а у них во всех окнах свет прямо полыхает. А сами же окна растворены настежь. И толи во-пли, толи музыка оглашали округу, разрывая, казалось, на части сумеречную вуаль тишины, сата¬нинским ором. Под окном, на проросшей едва травке кружком — почти правильным — сидели пять или шесть дворняг — ожидали хозяев, сгинувших на долгое безвременье в недрах свисто¬пляшущей Гоморры. Кем и когда было за¬ведено в Величаеве такое, что у каждого опойки была ка-кая-нибудь беспоро¬дистая собачонка, неизвестно. Привязанность меж беспутным хозяином и двор¬нягой была неимоверной, идиот-ски-крепкой до такой степени, что несчаст¬ные собачонки, не-кормленые неделями, награждаемые за верность пьяной слез¬ливой лаской, да пинками — рады были за своими «господами» и в огонь, и воду.
Так как в этот вечер весь опойный свет гулял на приеме у Питерских, то собачонки были в полном сборе перед столь высо-ким представительством «колыбели революции» в отдельно-взятом Величаеве и терпеливо ждали, буд¬то холопы верные, сво-их « высокочтимых господ».
В избе стоял дым коромыслом. На столе стояли пустые и полные бутылки в каком-то не¬вообразимом количестве. Среди них, будто бедные родственники, по краям стола притулились пяток тарелок разномастных с какой-то снедью. Куски хлеба — надкусанные и целые заполняли пустующую поверхность стола между бутылками и редкими тарелками вперемежку с окурками, проб¬ками от бутылок, смятыми пачками «Кэмэла» и «Примы».
Колонки магнитофона стояли на окнах, потому все тамбов-ское бо-бо, лилось, как дерьмо из поганого шланга говновоза, на улицу. В самой из¬бе, перед тем самым местом, где у прежних хо-зяев висели иконы, молотила видеодвойка, демонстрируя иску-шенной публике прелести бусурманского видеопроизводства, последние новинки столичные — жуткие сцены пыток, чеченски-ми нелюдями наших плененных солдат. Следует отметить, ради справедливости, что сцены эти никого не интересовали, ибо больше всего занимало гостей большое количество спиртного на столе, и всяк торопил¬ся заполнить поскорей свою утробу, вос-хваляя при этом неви¬данную, хлебосольность хозяев.
К тому же вся эта жуткая картина Содома с Гоморрой усу-губляется страш¬ной вонью. Ра¬ботая на Севере, я бывал не в од-ном «бичбараке», но тако¬го противного смрада не припомню. У меня даже пропала всякая охота при¬соединиться к этой компании и убежать. Представил себе, как же пропахнет моя одежда после пребывания здесь хотя бы в течение часа. И, когда отец при¬дет из церкви, где все чисто и возвышенно, когда по дороге домой после службы в храме нады¬шится свежим весенним воздухом, вдруг нечаянно ударит ему в нос вонь от моей куртки — не¬удивительно будет, если его тут же вырвет.
Сбежать, однако, не удалось. Понырь схватил меня за рукав и поволок пред очи хозяев. Я уже встречал их на улице Величае-ва. Увидев их впервые, я подумал тогда, что шаромыжки на Мос-ковском вокзале в Питере выгнали этих двух отеребков из своих рядов за непристойный вид, порочащий зва¬ние БОМЖа. Сейчас же предстояло с ними знакомиться. Благо только наполовину, ибо хозяйка дома уже валялась в отключке на дорогом диване, пуская сопли и слюну на бар¬хатную обшивку дивана.
Хозяин, правда, был потрезвее. И даже присмотревшись к нему, после стакана выпитого за знакомство, отметил, что в нем есть все-таки что-то разумное.
В этот момент увидал меня Костя Пепо, потянулся через стол, но неожиданно рухнул в центр, бутылочного сухостоя.
— Серега… Я это… – вымолвил, приподняв лицо от стола, только и смог он молвить. Руки у него разъехались и разные сто-роны, сметая со стола бутылки, а сам Костя вновь повалился ли¬цом на стол. Но предпринял, собравшись с духом, еще одну по-пытку подняться и сказать нечто важное:
— Серега, увези меня, ты, в тундру…
— Увезу, Костик… — помог ему подняться, и поволок на ули-цу, в ду¬ше благодаря, его за то, что помог мне выбраться на свет Божий.
На улице усадил Костю на лавочку под окном. Рядом с ним сел. Его белая собачонка тут же подскочила к хозяину и преданно уставилась на него.
— Белка… — разглядел, наконец, Костя своего преданного друга, точнее подружку. Та взвизгнула радостно, зад, от земли оторвав, вильнула рыжеватым хвостиком, головкой мотнула, будто барышня целомудренная.
— Белка…— вновь подал голос Костя. Но тут же глаза, за-крыл, обмяк как-то и, привалив¬шись плечом к углу избы, зады-шал глубоко и тяж¬ко, а спустя минуту захрапел.
Я глянул на собачонку.
— Все, Белка, доставил тебе хозяина и господина… Сиди да охраняй. Сказав это, подумал:
— Что-то есть все же в этом безумном падении наших опоек — величаво-трагическое и псевдоблагородное. Уж больно участ-ливые к ним вот такие жалкие, беспородистые собачонки. А мо-жет их мир и наш схожи? У них также в цене царственность особ с родословной в противовес жуткой беспросветности существо-вания других. И весь мир живой так устроен, верно, что одни особи облечены роскошью и благополучием, а другие нищетой и падением. Как два полюса од¬ного магнита. И нет силы, способ-ной уравнять их, но существовать одно без другого не может. Видимо поэтому и преклонялись цари пред юродивыми.
Возвращаться в избу содомскую мне не хотелось. Бутылка, купленная в «скворечне» у Лидки так и осталась во внутреннем кармане куртки.
— К кому бы еще зарулить…- подумалось. Но путного ниче-го на ум не шло, — У Лидки ку¬пил, к ней и пойду… – все-таки вы-питый стакан, стимулировал мыслительный процесс, уверен¬ность и легкость появились.
Сказано-сделано. Лидия, увидев меня, не стала расспраши-вать — куда и зачем — поняла. Сегодня она скучала, ибо вся опо-ечная братия гуляла у Питерских. Водки те набрали явно сверх потребного, и до утра вряд ли возникнет у них необходимость дополнить запасы пития.
Я опять уселся на ящик из-под водки, положил поверх его туже де¬журную дощечку. Расположившись на этом наседале, по-ставил бутылку на прилавок. Но Лидия отодвинула ее:
— Нет, Сережа… Давай хорошего вина выпьем. Хотя бы вот этого… Мы с мамой пробовали на Новый Год — понравилось. — И взяла с витрины квадратную бутылку «Амаретто», протянула мне, — Открой…
Покуда я с бутылкой разбирался, Лидия задернула шторку на витрине и подсела рядом со мной — благо дощечка узкая, но по длине вполне достаточна, чтоб сидеть на ней вдвоем. Лишь под-винуться мне пришлось чуть, чтоб не нарушился центр тяжести. Но что-то сказал на этот счет. Не помню — может и смешное. Но Лидия засмеялась, поперхнулась, будто и уткнулась в мое плечо головой. Я свою повернул башку. От волос ее пахло чем-то по-заморски приятно.
— Верно, шампунь какой-нибудь особый, — подумал я, ле-гонько отстранившись от Лидии, поставил открытую уже бутыл-ку на прилавок.
Лидия тоже выпрямилась. Опять разовые стаканчики поя-вились на «сто¬ле», тот же «Сни¬керс» на закуску. Только настрое-ние другое. И воздух другой. Весенний что ли. Без всякого звона сошлись в чоканьи разовые стакашки. Выпили.
— Христос воскре…
— Воистину… — я не успел ответить до конца положенную фразу. Губы Лидкины замкнули уста мои. Поцелуй этот пасхаль-ный растянулся во времени, явно перерастая в нечто иное — дол¬гое и сладостное.
— Сережа, возьми меня в жены….
Я опешил от неожиданного предложения, хотя и не исклю-чал чего-нибудь подобного.
— Куда?
— В жены… Сережа, я буду женой, каких не бывало.
— Лида, я же не работаю. За душой у меня ничего нет.
— Нам и не надо работать.
— Это как? – я, конечно, понял, что она имела в виду, но та-кое принять противно было мне.
— Хватит моих денег, — пояснила Лидия.
— Лида, давай не так сразу чтобы…- тут я смешался, замолк.
— Хорошо… — она сникла сразу как-то. Глаза заблестели — видно слезам не терпелось из¬литься на щеки Лидкины — то ли от бессилья, то ли от обиды.
— Лида, — осторожно встрял в ее уныние — Давай за тебя вы-пьем.
— Давай… — тихо согласилась хозяюшка заведенья.
— За то, чтоб всегда была такой же красивой, — уже бодрее вставил я в затянувшийся тост шаблонную фразу.
— Я, правда, красивая? — Лидия пропустила мимо ушей из-битость и несуразность произне¬сенного, но не потому, что была некрасивой, многие величаевцы в разное время клинья к ней под-бивали, увы, неудачно.
— Конечно …
— А почему в жены не хочешь брать?
— Лида, не сейчас… Понимаешь… Я столько скитался по разным краям. Теперь, вот, вер¬нулся. Мне б оглядеться надо… Решить для себя — как дальше жить….
— Сережа, не думай ни о чем. Я тоже мечтала, думала… И вот, скоро сорок лет уже, а я … — тут она не выдержала всхлипну-ла тихонько, но в следующий момент уже плакала горько…. По¬успокоившись малость, будто дополнив недосказанное, прогово-рила. – А у меня никого не было… — и опять всхлипы как бы про-глотили это горькое признание.
— Прости, Лида… — только и нашел я очередной словесный шаблон.
— Не надо… — вроде поуспокоилась. Я думала, что ты, нако-нец, вернулся. Ко мне вер¬нулся… Я же ждала…
Что я мог сказать ей в утешение… За двадцать лет перека-ти-польной жизни я по году, а то и более не вспоминал о ней. А тут… Не врать же ей. Я не вел, конечно, монашеский образ жиз-ни. И женщины были, и любовь, казалось, намечалась (если такое выражение уместно к редким ув¬лечениям). После развода с Ва-лентиной раза три или четыре собирался жениться, но в послед-ний момент обязательно случалось, что-то непредвиденное, рас-стра¬ивающее мои планы по обрете¬нию семьи.
Не судьба ли оберегала меня для Лидии — будто озарило меня.
— Если тебя мои деньги смущают, — продолжила Лидия — ка-питалы мои, то нет их у меня. Вернее, враз не будет.
— Дело не в этом…
— А в чем? Хочешь – мы на все деньги, что у меня есть, уст-роим медовый месяц где-ни¬будь на краю света? А потом начнем жить, как все…
— Лида, неинтересно «на краю света». Был я там… Поверь… Величаево оттуда тоже краем света видится.
— Все равно я с завтрашнего дня лавочку свою прикрываю. Оставлю двери открытыми — кому чего надо — то и бери. В честь праздника — день открытых дверей. Уж такая, радость для некото-рых будет — давно мечтают смести с лица земли.
Лидия явно захмелела. И уже не слезы в глазах ее побле-скивали, а злость какая-то. Я по¬пытался отвлечь ее от безрассуд-ных мыслей.
— Слушай, Лид, запри свою лавку до утра; возьмем эту бу-тылку и к реке пошли.
Идея моя Лидии понравилась.
— И костер разведем там… Как цыгане… Как в фильме про Будулая…
— Ну да…
Быстренько натолкали в сумку припасов из Лидкиных за-кромов, бутылку недопитую и целую прихватили и направились к речке.
Величка уже к тому времени вошла в берега и блестела где-то под яром.
Дрова для костра впотьмах собирать не хотелось. Поэтому поступили просто, воспользо¬вались тем, что тетка Валя с родите-лем моим в грехах каются в церкви, набрали по охапке дро¬вишек из поленницы, что выложена была вдоль забора по проулку, спускающегося к реке. Уда¬лившись на приличное расстояние, чтоб никто не смог увязать наш костер и близлежащую по¬ленницу, как источник дров для тепленки, расположились на ночной пикник.
Запалить сухие поленья — дело одной минуты. Гитары — из-вечного спутника ночного ко¬стра — не было. Зато маленький кас-сетный магнитофон вполне смог заменить нам музыкальный ин-струмент. К тому же вкус песенный у Лидии был отменный. Под музыку пили «Амаретто»; танцевали, неуклюже цепляясь ногами за небольшие бугорки, оступаясь в неглубокие ямки. И, конечно воспоминаниям о днях ушедших конца не было. Лидия повеселе-ла.
Дрова у тетки Вали не один год сохли, поэтому пламя было высоким, жар от костра об¬жигал лицо. От жара этого да от выпи-того лицо Лидкино пыла¬ло, освещалось «светом огня», тени гу-ляли в такт играющему пламени. Лидия сделалась вдруг задум-чивой, стихи стала свои читать. Я в них не смыслю, но в них все же был какой-то смысл. И я начал вслушиваться. Она читала:
-Не по мне ли смертушка кручинится?
Не по мне ли вьюга голосит?
Может где-то под кустом рябинушки
успокоюсь средь лесов Руси…
Тут я остановил ее:
— Лид, а это не песня, случайно?
— Песня, наверное…
— Так спой.
— Какая из меня певица… — и запела. Голос у нее был хоро-ший. Песня получилась протяж¬ной и печальной. Я вновь вслуши-вался в понравившийся мне текст, вгляделся в озаренный кост¬ром милый лик и подумал:
— Верно, так и рождаются из беспросветности нашей извеч-ной песни великие и душевные, становясь потом народными. Под воздействием таких вот дивных видений русалочьей красоты на берегу раки в ночную пору только и может сложиться сказка про аленький цветочек.
И душа мне Лидкина высветилась заполночным огнем. И представил я шалопутную свою натуру на миг рядом с ней. Не по себе стало, будто в калашный ряд с соответствующим рылом. Все равно, что друга моего Ефиопа на оленя посадить да стада в тундре оленьи пасти заставить.
И остальные стихи были неплохие — рифма, смысл, красоч-ность…. Я сказал ей об этом. Но Лида как-то странно поглядела на меня, ответила также загадочно:
— Ничего ты не понимаешь. А когда поймешь — поздно уж будет…
Эх! Знать бы мне какой смысл таился за этими словами…
Дрова мы сожгли к рассвету. Когда по¬дошли к Лидкиному дому, было уже совсем светло. У ворот расцеловались торопливо и скорее в соответствии с наступившим праздником, пожелали спокойной ночи друг другу — с тем и расстались.
Утром рано разбудил меня взъерошенный и не проспав-шийся Понырь. Я думал он похме¬литься прибежал — помнит ведь гад такой, что бутылку брали накануне, и, наверное, просчитал, что она у меня осталась. Но причина столь раннего появления Федьки оказалась в другом. Я только глаз один открыл, а он уже орет:
— Прикованная повесилась… — и непонятно чего было боль-ше в этом вопле — то ли радости оттого, что первым разносит та-кую новость, то ли печали — живой человек все-таки повесился.
— Чо-о… Ты, чо Понырь несешь-то…. Так и скажи, что по-хмелиться хочешь — я уже понял всё, но словами этими пытался оттолкнуть хотя бы на мгновенье тяжесть свалившегося, чтоб дух перевести что ли, с си¬лами собраться, до того как обрушится груз беды всей своей неподъемной массой на меня.
Федька меж тем продолжил:
— Да… Повесилася… Мать успела из петли-то вынуть. А то б хана пришла бабе.
— Значит, жива? — с надеждой и предчувствием облегчения перебил Понырево словоблудье.
— Жива. Только в больнице…
— Сколько времени-то счас?
— Семой час… А чо?
-Ты, Федь, в куртке бутылку возьми — а я побежал…
— Куда? — растерянно посмотрел на меня Понырь.
— Куда надо…
Я плоховато соображал с утра. Как одевался — не помню. Как до города шагал, задыхаясь и останавливаясь ненадолго, чтоб дух перевести, из башки напрочь вылетело. Около больницы малость прочухался.
В состав районной больницы входит несколько отделений. Каждое из последних распола¬гается в отдельном корпусе. В ка-ком из этих корпусов находилась Лидия, не знал. Дорожки в больничном городке подметала какая-то женщина — дворничиха, наверное. К ней и подошел…
— Извините…- тут я замешкался, сбился с мысли, не зная, что сказать и замолк.
— Чо, сердешный, — пришла мне в помощь женщина.
— Скажите… Тут сегодня девушку привезли на «скорой».
— Рожать что ли?
— Нет… Она на «скорой»… Вешалась…
— А… Да… Есть такая. Муж что ли?
— Да… Нет… Ну… — заспотыкался вновь мой язык.
— Понятно. Вот в том она зданье, — и указала на двухэтаж-ный дом в конце дорожки, на ко¬торой мы и стояли, — Только не пустят туда….
— Ага… — и побежал к указанному корпусу. Меня не пустили к Лиде. Но поуспокоили, что страшного ничего нет, что все поза-ди. А сви¬деться, возможно, и разрешат — но после зав¬трака.
— Вот и мать еённая сидит, дожидается, — медсестра указала мне за спину. Там и правда сидела мать Лиды. Я подошел к ней.
— Здравствуйте, тетя Надя…
Та демонстративно отвернулась, платок к глазам поднесла.
— Тетя Надя, я, правду не знаю в чем дело. Мы у костра си-дели, музыку слушали… И Лиду домой потом проводил. Все лад-но вроде было.
— Ладно? Ладно!? А чего ж она кричала – «Не хочу жить!» — и тетка Надя опять уткнулась в платок. Я отошел. Что я мог ска-зать… Утешитель из меня никакой — хуже сделать мог. Впрочем — куда уж хуже…
Так и стоял пень-пнем, уставившись в окно на кроны тол-стенных берез, еще не одев¬шихся листвой, но уже обживаемых перелетными постояльцами — грачами, чья кочевая жизнь по сравнению с моей все же имела смысл.
Тетку Надю, наконец, пригласила сестра в палату к Лидии. Я тоже было направился сле¬дом. Но тетка Надя обернулась и так глянула на меня, что я тут же замер, как вкопанный. А, опамято-вавшись, вновь вернулся к окну. Я все же надеялся, что пройду к Лидии после. Зачем – никак не мог соо¬бразить и надеялся, что все при встрече с Лидией встанет на свои места и слова найдутся, и мысли выстроятся в какую-либо череду.
Минут через двадцать вышла тетка Надя. Я к ней…
— Ну что, теть Надя?
Он оглянулась на меня, но уже без злобы — как мне показа-лось.
— Слава Богу… Но ты к ей не ходи, – не велела.
Что ж — я уже и сам не рвался. Что я скажу?
Дома меня поджидал отец. Он уже знал о Лидкиной попыт-ке удавиться. И уже, верно, знал, что я к этому делу косвенно то-же руку приложил. Сурово окинул меня с ног до головы взгля-дом, прокашлялся:
— Не успел приехать, а уже напакостил…
— Папа… И ты — туда же…
— А куда же? Вон, все Величаево про тебя только и говорит да про Лидью….
— И чо говорят? А, впрочем, мне какое дело до того….
— Значит и дела никакого? Загнал девку в петлю, и хвост трубой? Аки кот шелудивый, нашкодничал и за печку?
— Да я то чем нашкодничал?
— Уж известно чем… — съехидничал родитель. Но я, не обратив внимания на подковырку, про¬должил свое:
— Ну, посидели в «скворечне» еённой, поболтали… Потом на речку пошли — костер пожгли там. Нельзя что ли?
— Сидеть да костры жечь не возбраняется. А девку, зачем обижать понапрасну? Она ведь, покуда ты по тундрам шаромыж-ничал, неединова про тебя спрашивала. Как встретится на улице, так обязательно – «Дядя Гриша, как Сережа поживает? Дядь Гриша, что Сережа пишет?» А ты…
— Объясни, пап, толком, в чем хоть меня обвиняют? Я что — сразу жениться должен?
— Раз до венца совратил, то должен…
— Да не совращал я ее. Может и рад бы — да не умею, так сразу…
— А чего ж она давиться надумала?
— Почем я-то знаю…
— Так значит — ничего не было? — уже примирительно и с об-легчением переспросил отец.
— Не было, конечно… Болтали… «Амаретту» пили немного… А после до дому проводил.
— От-эть народец то. И чего токо не наплетут…
Ну, тут хотя бы ясность появилась и определенность наме-тилась. Конечно – такое собы¬тие. Давно в Величаеве никто не вешался. Тихо мирно жизнь текла. В последние лет десять одни старики только, помирали. И тут понятно все — отжили и на по-кой. В данном же случае такая тема появилась для слухов и до-мыслов. Целое соревнование, верно, кумушки величаевские уст¬роили, кто кого перефантазирует. И отцу наплели – я так пони¬маю — совратил, мол, Лидку; в луга утащил, как Змей Горыныч, да обесчестил.
Вроде успокоилось в доме все. Я уже сел к столу и попы-тался осмыслить происходящее. Но отцу неймется:
— Так значит, не было меж вами ничего?
— Да не было — говорю же…
— Значит блажь женская. Имям ведь, чо в голову взбредет, никакой дубиной не выши¬бешь…
— Наверное… — тихо поддержал я эту мысль отца и опять по-пытался уйти в размышления. Но отец вновь отвлек:
— Тут Федька оставил пол бутылки. Может, выпьешь — легче станет…
— Ничего, пап… Уже не так свербит, как утром.
— Все равно, давай по маленький — праздник эть…
— Давай. А не грех?
— Пьянство всегда грех. Но одним грехом больше, одним меньше…
Сели за стол. Отец бутылку из холодильника достал, за-тычку бумаж¬ную из горлышка вытащил.
— А чем закусим-то? — поинтересовался я.
— Чо уж тут закусывать — по сто грамм несчастных. Вон, Ва-ля яичек крашенных занесла – имя и закусим.
Не спеша, почистили яйца, выпили. Посидели, но разговора не клеилось. Я уже хотел схо¬дить еще за одной бутылкой, но вспомнил, что магазин ещё не открыт, а Лидка в больнице. Сле-довательно, идти за водкой некуда. А по соседям искать водку — только этого мне и не, хва¬тало. Однако выпи¬тое все же подейст-вовало и меня, потянуло на дрему. Зевнув, сказал отцу:
— Подремлю, пожалуй…
— Конечно…
Сейчас — уже глубокой осенью – когда я вновь оказался на Севере и в ожидании полевого сезона пишу эти строки, мне не-ожиданно пришла мысль, что почти на каждой странице, в каж¬дом эпизоде присутствует нечто — так или иначе связанное с пьянством и водкой. Какие б не про¬изошли события в Величаеве, в них непременно одним из первоплановых участников действа является спиртное. Правда есть еще одна тема — скотина, покосы и огород. Что поделать, если поразило Величаево какое-то поме-шательство. У одних – это пьянка; у других — скотина. Верно, по-тому и не прижился я в Величаеве, что у меня поражение мозгов произошло от другой «анг¬лийской говядины» и проявляется в другом. Водку я, бывает по несколько месяцев, в рот не беру; скотина для меня что есть, что нет. Моя паранойя в другом. И никакой «центр алкоголизма «ДАР» не излечит – не вправит моз-ги мои. Север — мое помешательство…
После пасхальных торжеств и невзгод жизнь в Величаеве постепенно вернулась в русло покоя и затишья. Лидка уже через три дня с перебин¬тованным горлом сидела в «скворечнике». Пи-терские продолжали гулеванить. Дворняги величаевских опоек под окном у них заимели каж¬дая свое персо¬нальное лежбище и с той же стойкостью ожидали каждый день появления — своих бес-путных хозяев. Иногда той или иной собачонке везло и хозяева появлялись.
Но чаще лишь для того, чтоб сходите в магазин за очеред-ной партией пой¬ла.
В мае навалились огородные заботы. Недели на две при-шлось забросить рыбалку. Но, ко¬гда огород был засажен и у нас, и у тетки Вали (ей мы с отцом только картошку помогли, поса¬дить да навоз на огурешную грядку натаскали — но время все рав-но потрачено не малое), тогда я полностью отдался во власть еще одной душевной хвори — рыбалки.
Садился утром раненько на старый велосипед, увешанный рыбацкими причиндалами; за¬кидывал на горб вместительный рюкзачишко с провиантом на два дня и уезжал вниз по Величке километров за десять. Места там были более рыбные, ибо проте-кала речка среди соснового леса и была несказан¬но красивой, а что самое важное для меня, безлюдной и тихой, напоминающей мне северное таежное приволье. И омута поглубже-пошире, и плесы по¬загадочней да попривлека¬тельней, а в лесу родничок та-кой чистый, с такой водой, что только из-за того чтоб попить из него да чайку заварить из той воду, — стоило крутить педали час или более.
В одну из таких поездок увязался со мной Федька. Я тоже сперва поду¬мал, что вдвоем по¬веселей будет, пожалуй. Но он по-пал в такой день, когда дул восточный ветер, при котором река будто вымирает. Мне же все равно — главное процесс. А Федька прямо изнывал от безрыбья. К тому же с похмелья был дикого. Среди ночи ему вдруг чьи-то глаза стали мерещиться, и он никак не мог угомониться. А под утро в реке бобры, стали валандаться. Понырю же чудилось, что это рыбина огромная в сеть запута-лась; бьется и он, не выдержав, хватал фонарик и бежал све¬тил на воду. Увы, в ней и утром даже тощей шишклейки не оказалось. Ночи светлые, какой ду¬рак в сеть по¬лезет. Но Федьке этого не докажешь… Приутемилось ему на пирог рыбный поймать рыбы крупной, вот и уговорил взять сеть. Рыбы в итоге, не наловили. Ночь из-за Федькиных ме¬таний без сна провели. И, наконец, сво-им нытьем до¬пек меня Понырь, пришлось, не дожидаясь вечера, когда ехать на велоси¬педе не так жарко, возвращаться домой. Больше Федьку я не брал с собой. Так и растолковал ему, когда домой приехали:
— Я, Федь, рыбы тебе давать буду и на уху, и на рыбник, ко-гда улов хороший выдастся, но ты за это со мной больше не езди и не просись.
— Ладно…- обречено согласился Федька. Положительно, дружба у нас с Федькой не скла¬дывалась. Хотя видно, что тянет его ко мне. Впрочем, и мне порой хотелось поболтать с ним о чем угодно: о Лебеде том же, о психах, о Питерских, которые послед-нее время в связи с быст¬рым таяньем денег с пьянками слегка притормозили.
Собаки уже не колготились на лужайке, перед их домом. Уже дней десять не оглашали Величаево дикие вопли из окон магнитофона или обитателей опойного притона. Федька гово¬рит — корову хотят купить, хозяйством об¬заводиться собрались. Верно, допились до ручки…
Наверное, следует упомянуть, как питерские Жора с Любой оказались в Величаеве. Они и впрямь жили до недавнего времени в Петербурге. На самом что ни есть Невском проспекте в боль-шой трехкомнатной квартире, доставшейся им от родителей, по-моему, Любкиных. И пона¬добилась их квартира некоей фирме, желающей расширить свой офис. Жоре с Любкой пред¬ложили отступного чуть не вдвое больше рыночной стоимости за кварти-ру.
Причем предложение было, говоря нынешним погано-замудреным языком, безальтерна¬тивным: либо соглашайтесь, мол, либо будем договариваться с людьми, которых, после смер-ти хозяев нынешних поселят, и, которые, помня участь, предше-ственников, будут явно поклади¬стей. Их и впрямь не обманули — деньжищ отвалили сверх всяких щедрот. И вот уже второй год гуляют Жора с Любашкой почти беспросыпно. В Величаево они приехали попроведать армей¬ского дружка. Жориного — Костю Пепу. А тут как раз бабушка по¬мерла одинокая по нынешним временам, ибо имела лишь дочь, уехавшую на БАМ да застряв-шую там, верно, навеки. Однако ж каким-то образом выбралась на похороны матери. А перед тем, как навечно в «ссылку» сибир¬скую отбыть избушку материну продала, наверное, денег на об-ратную дорогу не имела. В это время Питерские гуляли в Вели-чаеве, понравилось им здесь. Они и купили избу ту…
В день Независимости нашей ребятки не на шутку разгуля-лись, будто наверстывали не¬выпитое за предыдущие несколько дней тяжких раздумий о заведении в своем хозяйстве ко¬ровы. Поднабравшись, в светлый праздник освобождения, выползла вся опойная команда на улицу и прошествовала всей чумной свитой в сопровождении четвероногого лакейства сперва ко «скворечни-ку», где и затарились водкой и всевозможной сникерсью, а за-тем на Величку, так сказать, «на природу».
Впереди шел Жора. Он кому-то угро¬жал. Верно, тем «но-вым русским», которые лишили его питерской жилплощади.
— Костя, ты ведь наводчик?
— Ну…
— Я возьму тебя на «Аврору», — излагал свой план октябрьского очередного переворота Жора.
— На какую «Аврору», — не сообразил Костя.
— На ту, которая революции делает. Её покуда буржуи не разобрали на металлолом, за границу по частям не продали. Мы её на колеса поста¬вим…
И запел:
Броня крепка и танки наши быстры…
— Мы ведь артиллеристы, Константин!
— А то, как же…
— И выкатим «Аврорушку» нашу на Площадь Восстания. Потом к наше¬му дому подъедем, который буржуазное окаянство захватило. Все пушки на ихнюю контору наставим и скоман¬дуем: «Буржуинство! Выметайсь! Кон¬чилось ваше время, пролетарьят хочет жить в хоромах.. «Мир хижинам — война дворцам». А не выйдет буржуи, не сдадутся, тогда мы, Костя, за¬рядим на «Авро-ре» все гаубицы ядерным оружием и как шарахнем… и так далее, в том же духе на все Ве¬личаево орал Жора, покуда ихняя процес¬сии не вышла на берег реки и не расположились ново¬испеченные маевщики на том самом месте, где мы с Лидией сидели в Пас-хальную ночь у костра и она читала мне свои, стихи, и я, дубина, не понял, что прощалась она с белым светом и, верно, со мной непутевым…
Как там у нее?
— Не по мне ли смертушка кручинится?
Я о ней часто подумываю… Иногда мне кажется, что тогда, я сильно просчитался, может, и впрямь жизнь у нас наладилась бы совместная… Но потом другая мысль приходит, что, пожа¬луй, за деньги большие, что у Лидии имеются, через месяц-другой я б её возненавидел. Почему? Я и сам не могу ответить на этот во-прос. Но уверен — случилось бы именно так.
Пока же отношения наши абсолютно никакие. Несколько раз, приходя В «скворечник» за сигаретами пытался я затеять раз-говор с ней, но попыт¬ки эти результата не имели. На все мои расспросы следовали три варианта ответа – «Да…», «Нет…» или молчание. Впрочем, я не сильно, и до¬саждал ей праздной болтов-ней. Казалось, что еще рано, еще не время. Но что объяс¬нения наши впереди, не сомневался. И с надеждой ждал.
В предпраздничный вечер, когда колонна «демонстрантов» под револю¬ционные призывы Жоры проследовала на Величку, когда уже не ожидалось посещение «страждущими» Лидкиного заведения, я все-таки решился пого¬ворить с ней — о чем и как — не знал. Кривая за язык горбатого до Киева доведет …
Чтоб как-то обосновать свой поход, в ту сторону, к отцу с предложе¬нием обратился — тот телевизор смотрел, но так, что по нему видно бы¬ло — от скуки и, не вникая по тому в суть дела.
— Чо, пап, может, ради праздника разговеемся? Я схожу…
— Выпить хочешь?
— Не знаю… Вон «кумпанья» то, как гуляет…
— Что ж — сходи. — И, когда я у дверей уже был, остановил. — По¬годи… Ты, это… Если чо, так не торопись. Я не больно и хочу пить… Отец понял меня…
Увы… Поход, мой к скворечнику оказался напрасным. То, что с бу¬тылкой вернулся, при¬обретенье невеликое. Все то же – да, нет или молчание и безразличие. Может Нинку — сестру — по-дослать — подружками были когда-то все-таки…
Отец дремал, так как не сразу прореагировал на мое воз-вращение. Лишь когда подошел к нему и собрался до плеча до-тронуться, он вздрог¬нул слегка, обернулся.
— Уже вернулся…, — то ли спросил, то ли просто констатиро-вал мой приход.
— Да… Идем…
Сели за стол. Бутылку раскупорили, нехитрую закуску по столу рас¬ставили.
— Ну, давай, сынок, за ихнюю эту Независимость…
— И, чтоб пенсию вовремя давали вам, — добавил я.
— За это отдельно пить надо…
Махом проглотив водку, закусили нехитрой снедью. Спус-тя пяток минут выпили еще по одной. Но настроение не улучши-лось. Поговорили о погоде, о близком сенокосе.
— Трава-то нонче хорошая уродилась … — умильно-мечтательно начал отец разговор на любимую тему разведения крупнорогатого скота в отдельно взятом величаевском подворьи.
Меня так и подмывало подначить его, мол, зачем тебе сено, если корову зимой держать не собираешься. Но удержался. Не тот случай…
Еще о грибах перемолвились. Что первый слой их отошел быстро очень. Потому и гри¬бовницы толком не отведали. Но и эта тема не получила развития. Помаявшись молчанием, за¬печатали недопитую бутылку коньячной пробкой и разошлись по закуткам почивать.
В канун самого сенокоса тихое теченье «величаевских дней» смутилось очередной бе¬дой…
В один из июньских вечеров вернулся с реки, аккурат рюк-зачишко свой разбираю. А тут Федька прибегает. Я уж подначить хотел, мол, на рыбца и ловец пожаловал. Но вид у него мне пока-залось странным глаза диковатые какие-то, так и блуждают — кру-ги выписывают. Не поздо¬ровавшись, ошарашил сразу же:
— Серега, ты завтра на рыбалку снова?
— Наверно… Рыба хорошо эти дни идет.
— Ты б не ездил завтра… А? — моляще попросил Федька.
— А чо?
— Могилку рыть надо… — вот так всегда — как обушком по темечку. Я подумал — мать у него померла — болела много. Но тут другое оказалась.
— Кто помер-то? — на всякий случай уточнил.
— Леньку – племянника моего – машина задавила…
— Ох… Не чо себе… — только и смог сказать.
— Да… Вот… Эдакое дело… — замельтешил Федька.
— Конечно, Федь. Во сколько подойти-то?
— Ак, когда встанешь, тогда и подходи. Часам к восьми. И проедем. Еще о чем-то спросил-переспросил Федьку. Из сумбур-ного словоизлиянья Федькиного узнал подробности Ленькиной гибели.
Отца у Леньки не было. Сгорел (просто страшная какая-то обыденность величаевская) по пьяному делу. Мать в городе жи-ла. Ленька же с двумя сестрами старшими жили все лето в де¬ревне — у бабушки. Здесь они были (как и все ребячье народона-селение вёличаевское) полностью представле¬ны себе. Только и заявляются домой, чтоб откушать нехитрых харчей, да переноче¬вать. И мы также росли. До нас дикими побегами взрастала ве-личаевская людская поросль. Верно, и в будущем этот порядок не из¬менится.
В злосчастный день понесло ребятню то ли в город, то ли на свалку — городскую. Они по¬сле и не помнили куда шли, ибо происшедшее с Ленькой их прямо ошарашило.
Хоть на свалку, хоть в город — идти надо какое-то время по асфальтированной дороге, а за небольшой речкой, даже ручьем следует свер¬нуть — влево на свалку, вправо на тропинку, что ве¬дет в, город и нес¬колько спрямляет путь. На мостике через упомяну-тую речушку и останови¬лась ребячья компания. Стали палки в воду кидать, Ленька тоже щепку бросил в речку и через про¬езжую часть кинулся — на другую сторону мостика, чтоб посмот-реть, как вынесет теченьем щепку, им брошенную. Со стороны города КАМАЗ ехал. Его-то Ленька пропустил и сразу же бежать. А по встречной полосе «Жигуленок» выскочил из-за КАМАЗа. Что-либо предпринять водитель легковушки не смог. Хотя и ско-рость невелика бы¬ла — дорога перед мостиком — яма на яме, не разгонишься. Но времени и пространства для маневра не оказа-лось нисколько. В резуль¬тате, насмерть зашибло парнишку. На тех же «Жигулях» повезли Леньку в «скорую». Но куда там… Не успели…
Теперь вот предстояли хлопоты печальные.
На следующий день — еще восьми не было — к Федькиному дому подошел. Под ок¬нами стояла единственная величаевская кляча Кума, впряженная в единственную также ос¬тавшуюся от былого колхоза телегу. Кроме охапки сена уложен был инстру-мент — две лопаты штыковых, одна совковая, топор. На лавочке под ветлой сидели Костя с Жорой и покуривали. Попривет¬ствовав их, рядом уселся и тоже закурил. Разговоров не заводили — не до них. Наконец появился из дому Федька с большой сумкой на плече, в которой позвякивали бутылки с водкой и стаканчики.
Ответив на наше тихое приветствие легким кивком, Федька отвязал вож¬жи от ветлы, спя¬тил Куму и уселся.
— Садитесь, мужики,- пригласил нас.
Жора с Костей уселись в телегу. Я отказался.
— Прогуляюсь, — объяснил кратко мужикам, а у Федьки уточнил — Где могилу-то ко¬пать будем? Рядом с батькой?
— Угу… Телега тронулась. Тут Жора соскочил с нее.
— Я, пожалуй, тоже пройдусь пешочком.
Так и двигались в сторону кладбища — телега с Кумой впе-реди; чуть сзади мы с Жорой топали. Кладбище располагается на окраине города. До мостика, на котором погиб Ленька, шли, не обменявшись и десятком фраз. Пройдя мост, сперва посетовали на нелепость гибели пацана. После на другое переключились. Сначала о Севере Жора заикнулся, мол, работал там после «зо-ны» четыре года.
— Да, после «зоны» многие по экспедициям скитались-маялись, — поддержал я тему разго¬вора.
— Я-то не маялся, — не согласился мой собеседник, — в Питер не хотелось возвращаться. Кто меня там ждал? С кем учился в институте — дип¬ломы получили – разъехались, либо такими дело¬выми стали — не подступись… А я кто там… Ладно, вот Любку встретил как-то… У нее тоже жизнь несуразная выходила — то с одним живет, то с другим… В кабаке пела. А там знаешь ведь как — ночь гуляют, день дрыхнут. И так изо дня в день. Так бы может и жила в гульбе. Да однажды горло застудила, голос пропал по-сле этого напрочь — все, финиш. Кому нужна? Тогда и позна¬комился с ней. Десять лет не был в Питере — шесть лет зоны да четыре года по экспедициям. По¬тянуло проведать старые места. Приехал – «бабки» есть, а приткнуться негде. Но все-таки опре¬делился и с этим – у Любки хата большая. Сначала-то и жили не-плохо вроде. Попивали, ко¬нечно… Отойду бы¬вало от запоя, зову на Север Любку. Мол, поработаем там, то-сё… Она ни в какую… И меня не отпускает…
Я слушал рассказ Жоркин. И постепенно вырисовывалась беспутная его жизнь. Чем-то на мою похожая, впрочем. Детство… Юность … мечты свет¬лые… И потом все пе¬решло в какую-то унылую, беспросветную тягомотину. Я, правда, в «зоне» не си-дел. Но чем наша геофизика лучше каторги… Только тем, что добровольная…
И финал одинаков, сошлись пути-дорожки в Величаеве на-ши…
Незаметно, за беседой да разговорами добрели до-кладбища. Причем приотстали заметно. Кума, понурив голову, стояла возле кладбищенского забора. И в ее позе было столько безразли¬чия к окружающему — к лету, к мухам, к страстям-горестям нашим, что, глянув на это замучен¬ное изва¬яние, не-вольно плечами передернул. Даже вожжи Федька не примотал к забо¬ру. Просто набросил их на небольшой куст, примостивший-ся к ограде.
Федька с Костей уже «пузырь» распечатали и по стопарику выпили. Ког¬да мы подошли, они уже цыгарки докуривали. Федь-ка указал нам на «стол»:
— Выпейте, мужики…. Да я покажу, где копать-то.
— Потом… — я отказался. Жора плеснул в стакан грамм пять-десят, вы¬пил махом.
Федька меж тем лопатой стал намечать место могилы. Но Костя не дал ему эту разметку докончить, инструмент отнял у не-го:
— Показал — и ладно. Дальше сами управимся.
— Ага… — Федька согласился – Вы, мужики, копайте тута, значит… А я за гробом поеду. Этта, в сумке еще «литра» есть и закуска. Я опосля еще подвезу… И за вами приеду…
Жора эту скороговорь остановил:
— Кончай, Федь… И этого много… Выкопаем и сами придем. У тебя и так делав выше го¬ловы.
— Верно, Жора… Вы уж тута… А я… — уже покидая нас, раз-брасывал междометия этот не¬суразный, но добрейший мужи-чишко. Я проводил его взглядом. И, если б выпил до этого, то, верно, прослезился б, умильно глядя на Поныря, ибо подумалось с какой-то горечью и обидой:
-За что ж нас так то? То со штыками против танков, то из кол-хозного «рая» да в перестройку и переделку, то просто за людей не счи¬тают. А коли скоты мы безмозглые, то почему, в отличие от Ку-мы бессловесной, брыкаемся все ж, страдаем, слезу роняем, смеемся, бывает сквозь застилающие глаза потоки и верим…
Земля на старинном кладбище была действительно «пухо-вой» — умели все-таки пращуры не только для поселений место, душу радующее, выбрать для жизни, но и для пристанища по¬следнего человеческого отыскивали такие уголки в тихих окрест-ностях городов своих, чтоб не в сырую землю и вязкие глины опустить домовину с изжившим телом, а в уютное чрево земное — праматеринское.
Работали по очереди. Не обращая вни¬мания на жару… В горле сохло нещадно. Когда уж в рост человеческий выкопали могилу, без всякой команды, без оговорок сели передохнуть. Раз-лили водку по стаканчикам. Выпить собрались. Но Костя остано-вил:
-Погодите. Я за водой схожу… — и, взяв опустевшую бутыл-ку, отпра¬вился к водонапорной башне, что соседствовала с клад-бищем со стороны города.
Покуда Костя ходил за водой, мы с Жорой почистили от скорлупы яйца, хлеб порезали, соль на газетку насыпали, рядом лук зеленый разложили. Долго за трапезой не рассиживались. Выпили, закусили слегка и за ра¬боту. И часа не прошло, как мо-гилка была готова. Засиживаться после окончания трудов не ста-ли. Инструмент собрали, разобрали, какой кому под руку попал, и в Величаево направились. Был полдень. Тащиться в жару са-мую по тракту не хотелось. Свернули поэтому к Величке, мол, искупаемся заодно.
На речке ладно расположились — возле обрыва, под ветлой.
— Окунемся сперва. Потом тяпнем по стопарику, — «пара-дом» командо¬вал Костя.
В былые времена прямо с обрыва сигали в речку. Но нын-че, сотворить такое, боязно было. Потому вошли в воды Велички в стороне от обрыва, прямо по лопухам, ежась, и нерешительно. Покупались славно. Даже про выпивку, ожидающую нас, забыли, так славно плавать по теплой во¬де, ощущая под собой глубины кажущегося бездонным омута; полежать между водными заба¬вами на песке горячем, отрешась от земных дел… После купания долго сидели в тени ветлы об¬дуваемые ветерком, о чем-то болта-ли, пили водку, хмель от которой почему-то не брал. На душе, однако, сделалось покойно, мрачные мысли не свербили в мозгу, по телу после трудов да купа¬ния разливалась благость отдохно-вения, зна¬комая каждому труженику… Всегда бы так…
Леньку хоронили на другой день. На горячем столе долго не засижи¬вались.
Так случилось, что с кладбища возвращались с Лидией. Но разговора с ней не получилось — не располагало происходящее к беседам, может, и пе¬рекинулись несколькими фразами. Но та¬кими незначительными и пустыми, что память их даже не зафик-сировала. До выяснения ли от¬ношений на похо¬ронах…
Но все же сдвинулось что-то в делах наших сердечных. Что-то беззвуч¬ное, как предосен¬ние зарницы, пронзало молчание неслышимыми разрядами тихой радости и невольной близости кажущейся предтечей будущего и дол¬гого счастья. Так бывало в ранней юности, когда шел зим¬ними ве¬черами, провожая после школьных занятий во вторую смену городскую девчонку Веру. И тогда падал снег большущими хлопьями, а молчание казалось сказочным и величественным, тайная суть которых понятна лишь нам. Но, увы. Закончилось все тогда прозаическим «давай ос¬танемся друзьями»…
Сейчас верилось, что произойдет иное. Более надежное что ли. Земное и без причуд про¬стое…
Сенокосная «беда» в очередной раз оторвала от страстей рыбацких. Отец с зарей уходил косить. Я же продолжал дрыхнуть — из меня какой ко¬сарь, я и пятки себе поотрубаю, и косу из¬веду донельзя. Одним словом, не знаю я, что такое грабли, покуда они сами не назовутся. Зато все остальное на мне было. То, что на зорьке отец накосит, мне переворшить в полдень предстояло; за-тем привезти скошенное и высушенное сено на садовой тележке к дому и закинуть на сеновал. И так это размеренно и ладно у нас получалось с отцом, что я уже просчитал, за сколько дней мы с этим делом управимся. Но природа попортила мои планы — дож¬ди пошли.
Началось ненастье с грозы. С утра жарило нещадно. Отец откосился в тот день быстро. Вернулся, доложил:
— На тележку накосил тебе, сынок, а более не стал — дождь, верно, будет…
— И ладно…
— Чо ладно-то?
— Так лето ж не кончилось…
— Лето, конечно, не кончилось… А как зарядят дожди?
— Грибы пойдут, — я уже просто язвил родителю.
— Вот такие вы — молодежь. Бесшабашные какие-то, — ворчал отец.
— Зато вы – «шабашные»… Помешались — кто на водке, кто на ско¬тине, — нужно ж как-то отыграться за прерванный сон.
К полудню стали облака в тучу грозовую кучковаться. Пришлось те¬лежку ваять и отпра¬виться на луга, чтоб привезти скошенную траву и сло¬жить возле дома в копешку.
Надел наш соседствовал с Лидкиным. Она тоже в это время на лугу «воевала» — сгребала сено. Я уж тележку нагрузил, а она и половины не сгреб¬ала — тетка Надя поутру явно переусерд¬ствовала в косьбе. Туча меж тем угрожающе разбухала. Как-то помочь надо б ей. Подошел — Ли¬дия вся в мыле.
— Лид, слушай, ты сгребай пока. А я телегу отвезу, возьму пленку — прибегу. Накроем кучу-то, — подсказал выход в ситуации возникшей.
— Спасибо, Сережа… Только быстрей… То не успеем…
Просящий тон ее голоса подвиг меня на резвость неслы-ханную-невиданную — тележка, груженная недосохшим, сеном летела за мной, будто пух в ней был, а не влажная еще трава.
И даже в этом случае едва поспел. Сено в копешку Лида сгребла, уже дождь накрапать начал, а я только прибежал с плен-кой. Накрывали сено уже под дождем, жердины сверху пленки укладывали, когда гроза разошлась во всю свою природную дурь и мощь.
Я в одних плавках был — поэтому, глядя на меня, можно было подумать, что я только что из реки вынырнул. Простенькое платье Лиды вымокло напрочь и прилипало к телу.
Бежать в деревню было поздно. Пришлось залезть под туже пленку, дождь не проходил. После гонки с тележкой да соревно-вания с грозой по укрытию сена стало холодать. Лидия тоже дрожала. Я осторожно обнял ее. Она не противилась.
Капли стучали по пленке уже не так интенсивно, как в са-мый разгул небесной стихии. И уже одиночная дробь дождя утихла. А мы сидели и сидели под пленкой. Было покойно и уют-но. Но должно же закончиться это умиротворение. Ужель опять ничем?
Я повернулся к Лидии, в плечо ее поцеловал, в шее… По-том нашел гу¬бами ее губы…
Из-под пленки мы выползли, когда грозовая туча нависала где-то да¬леко над полями, а над лугами, над округой висела ра-дуга. Платье Лидии скомканной мокрой тряпкой лежало в траве вне навеса. Сами мы облеплены были мелким сеном, будто леша-ки какие. Пришлось по¬этому лезть в речку.
После купания, Лидия свое платье пополоскала, отжала. Я помочь в последнем пытался, но она огрела мокрушей меня вдоль хребта. Веселясь и дурачась, на берег взбежали. Лидия в платье протиснулась, поправила его, на сколько можно. Головой мотнула, чтоб волосы с глаз отбро¬сить…
— Пошли домой,- и добавила (мне показалось шутливо) — муженек…
Вот ведь зараза-то человеческая — язык его. Мне б принять этот – пусть и шутливый — тон… Но я… Какой леший тянул меня за язык с поправкой, будто «Народного артиста СССР — депутата Госдумы»
— Любовник… — и тут же поперхнулся
Лидия сникла враз. Веселость на лице трансформировалась в гримасу боли.
Как тут дело поправишь? Я плелся рядом с ней побитым кобелем. Когда вышли из про¬улка на улицу, промямлил:
— Лида, переходи ко мне жить… И прости….
Она посмотрела на меня, как мне показалось презрительно. Усмехнулась зло.
Промолчала. Повернулась и пошла.
Мне б кинуться во след. Но опять же сатана какой-то, за язык кото¬рый тянул, в ноги вце¬пился и не пускает. По башке б сатану того или меня…
После дождей грибки пошли в лесу. Сперва по соснякам маслята слез¬ливыми «пятаками» полезли; следом обабкам да красноголовикам очередь приспела порадовать появлением сво-им перелески наши. Лесных массивов вокруг Величаева нет. В основном вдоль оврагов причудли¬выми изгибами тянулись поло-сы лесные, пряча за березовыми опушками темные еловые дре-ми…
Наконец и товарищество наше с Федькой наладилось. Ча-сов в шесть утрa, a то и раньше будил он меня. Попив чайку, и заправив литровый тер¬мос тем же напитком, садились на вело¬сипеды и катили по известному лишь Федьке маршруту. Инициа-тива в этом деле полностью была передана моему сотоварищу. Он и, правда, знал, где какой гриб собирать. Я охотно следо¬вал за Понырем, ибо рыбалку пришлось забросить. Весь июль дул про-хладный восточный ветер — рыба при нем будто обмерла. И дож-дей весь месяц не было, и жары обычной для середины лета не наблюдалось — такое вот летечко выдалось.
На ниве грибоискательства уему Федька не знал. Если б где-нибудь к полудню не начи¬нал я ныть, что хватит, грибов на сегодня, что их еще обихаживать надо — Федька так и носился-с по перелескам до самой ночи.
К тому ж пыл своего, друга я еще сби¬вал тем, что часам к девяти пришпиливал его ультиматумом – «чай не пил … совсем ослаб». Федька корил меня — дескать, что за геолог такой хлип-кий. Но я в деле чаепития был непреклонен, и это было единст-венное моё условие в безус¬ловном «федькопочитании». Я обычно чай пил горячим, прямо из термоса в кружку и в рот — по-геологически, обжигая губы и нутро, вопреки теплой (относи-тельно Се¬вера) погоде. Федька же налитую кружку отставлял ми-нут на пятнадцать в сто¬рону — остывать. А остывший чай выпивал залпом — будто воду или водку. Для него чаепитие не было такой необходимостью как для меня. Он вполне мог попить водичку из ручейка, болотца или лужицы, загрызть это дело хле¬бушком, по-сыпанным солью — и сыт. Зато, покуда кружка Федькина стояла на выстывании, преподавал он мне уроки забулдыжной своей философии. Мне нрави¬лось его слушать, хотя учения его были смешны и наивны.
— … Ты… Это… Серега, верно, смеешься над нами величаев-скими…
— Да нет, Федь… Я и сам то величаевский.
— Ну да… Ты, вона, и в столицах живал… В институте учил-ся… Весь свет исколесил…
Предположив, куда гнет Федька, я встрял:
-… Золота не нашел только…
— Золото немногие находят — читал об энтом. А не величаев-ский ты теперь по другой при¬чина. У тебя этот… не тот… Как его… Рыба такая… Вспомнил — минтай… Так вот менталитет у те-бя не величаевский.
Приговор этот меня рассмешил. Но я удержал смешинку, лишь хмыкнул, сдерживая ее. И хотя Федька заметил мою ус-мешку, но не смутился и продолжил:
— Во… Смеешься. А мы тута тихо живем…
— Не сеем и не пашем…
— … не сеем, не пашем. На хрена нам это. Мы что не посеем, все Москва сожрет с комуня¬ками нашими, либо в промот пустят. Просто живем и все. И все у нас размеренно и вечно. Ты вот приехал, шустрить сразу начал. К Лидке клинья подбивать…
— Старая любовь…
— Именно, что старая. Тя б не было и она б жила — ни слуху, ни духу. А тут раз — и в петлю залезла. И сейчас пришибленная какая-то ходит. Не в себе — одним словом.
-Точно не в себе…
-Ты ж уедешь… Вон и батька твой жил бы с теткой Валей… Последнее мне в новость, было. Я догадывался, что не спроста они на па¬ру в церковь ходят. Но, что до женихачества у них дело дойдет, никак не предполагал.
— Чо ты мелешь-то, — только и смог сказать.
— Ни чо не мелю… Сам подумай…. Он ведь, батька то твой, тебе ука¬зывает…
— Чего указывает?
— То и указывает. Вот женился он на хохлушке, а рядом женщина жила — не замечал. Ты туда же. На москвичке женился. А тут — рядом такая девка пропадает. И сейчас рыло воро¬тишь. Потом хватисся, поздно будет…
Было, над чем призадуматься… В одну из поездок наткну-лись на целую плантацию груз¬дей. Я никогда столько не видел так много. Федька объяснил, что лето для них нынче самое под¬ходящее — холодное. Грибы поэтому не успевают очервястеть. У отца на этот случай кадушка нашлась. Правда рассохшаяся, лет пять в де¬ле не была. Но отец ее подправил, замочил. В итоге двухведерная кадушка с грибами заняла в подполье забытое свое место.
Мне же хотелось еще рыжиков насобирать. Раньше их вдоль оврагов на лужайках среди можжевеловых кустов да мел-ких елок много было. Вкуснее жареных рыжиков я, кажется, ни-чего не едал. И соленые они не менее бесподобные. Но, увы… Подевались эти чудные грибы куда-то. Нашёл их штук пять — на что они годны в таком мизерном количестве. А один, как ни странно, нашел прями на пашне возле опушки леса. Удивился премного. Но потом понял, что это просто одно из помеша-тельств нынешних, которым даже наша величаевская глухомань поддалась, ко¬гда вслед за людьми все живое и неживое, движу-щееся и не движущееся стронулось с места и понеслось-поехало, куда не попадя. Даже рыжики обжитые овраги покинули и пода-лись в одном только им ведомом направлении: то ли осваивать Крайний Север вслед за кабанами, чтоб сги¬нуть там навеки, то ли в стольные города за эмэмэмэшной радостью. Благо хоть птицы перелет¬ные еще возвращаются в безлюдеющую нашу глухо-мань…
Осень… В. И. Даль в своем толковом словаре объясняет это слово, как “время года меж лета и зимы». Где же начинается это время — время пере¬хода природы из состояния летнего рас¬цвета к зимнему сну и упокоению, трудно заметить. А начинается оно чуть ли не в самом зените лета — в начале августа.
И самым первым признаком приближения осени является выпадение по утрам холодных рос. Первый спас…
О том, что приближается осень, поймешь, когда обнару-жится, что ласточки улетели. Уже не видать их – мечущихся над омутами рек. Уже не предскажут они погоду, носясь в поднебесье перед ведром, и, пролетая над самой головой к ненастью. Следом за ласточками и другие птицы поки¬дают наши края. Замыкают перелет журавли. Следом за ними всегда выпадает первый снег, который через несколько дней истаивает. Но ненадолго. И спустя малое время окончательно укутывает снег своим покровом тихую нашу сторон¬ку…
Предстоял и мне путь далекий. Только в отличие от перна-тых на север. Если «молодых» — отца и тетку Валю — явно тянуло друг к другу, что было заметно и без Федькиной подсказки, то мои дела сердечные зашли в самый что ни на есть тупиковый ту-пик. Лидия со мной и разговари¬вать не хотела.
В конце августа позвонил друзьям своим — изыскателям. Работу они обещали подыскать. И даже предложили выехать не-медля. Я же хотел подумать. На том и сошлись — я недельку-дру¬гую думаю — и либо выезжаю, либо нет.
Чтоб лучше думалось, смотался на три дня на реку. Впро-чем, думал там мало. Ры¬балка увлекла напрочь. Решение же ехать вызрело враз и беспово¬ротно.
В рыбацких моих угодьях в одной из стариц, упрятанных в ивняковых зарослях и осоке, обитала семья журавлей. Летом частенько их видел, как взрослые птицы, верно, по очереди ле¬тали в поисках корма для птен¬цов.
А тут «экраны» проверять выплыл, глянул в небо — двена-дцать птиц в высях дымчатых, вся семья их. И в клин выстраива-ются, и «гуськом», и к солнцу летят, и от него, и в выси заби¬раются и вдоль долины стелются будто. Долго глядел на их уче-нья перед полетом долгим. Тут и решенье, буд¬то само собой оп-ределилась — пора на Север…
Тут же собрался — и восвояси. Третий день к тому же за-канчивался. Остальные дни, взя¬тые на раздумья, не понадоби-лись. Дома лодку просушил, упаковал. Причандалы рыбацкие тоже на место определил до будущего приезда. Покончив с упа-ковкой снастей, в город отправился, чтоб узнать, как автобусы на Киров идут. А на следующий день вечером уже сидел в общем вагоне, сверхпереполненном пассажирами, поезда №680 Киров — Котлас.
В городе же разузнав расписание, к Нинке завернул. Объя-вил ей о предстоящем отъезде. Нинка поохала-поохала для при-личья. Но подытожила свои причитания вполне спокойно и здра-во:
— Правильно, Сережа, едь. Чо те здесь делать? Сопьешься или обирючишься, как Федька.
— У Федьки своя линия жизни,- заступился за друга.
— У мужиков ныне одна «линея» — от стакана до стакана, — пригвоздила сестренка…
По пути домой отважился с Лидкой словечком перемол-виться.
— Привет… — я склонился к амбразуре, чтоб разглядеть в не-драх «скворечника» дорогое мне лицо.
Но там сумеречно было — свет не горел, телевизор выклю-чен. Лидия музыку слушала. Тихо на мое приветствие ответила и «матюгальник» свой выключила — явно, чтоб услышать от меня что-либо путное. Но от меня разве дождешься…
— Уезжаю, вот, завтра…. — и снова молчу, жду ответа.
— Ну, дак чо, — маска безразличия, всего лишь маска, содрать бы. Но куда мне…
— Вот… Думаю – попрощаюсь…
— Прощай…
— И все?
— И все.
— Лида… — но оконце захлопывается. Стучу. — Дай бутылку, — отвори¬лось.
— Какую?
— Вон ту, литровую…
Бутылку взял, на дорогу вышел. Стою, будто оглоблей уда-ренный. Куда пойти? К Федьке? Он «философиями» замучает. А тут бы в одиночестве побыть. Ноги, однако, сами путь выбрали — к Величке. Туда, где сидели когда-то с Лидией. Место за лето было вполне обо¬рудовано под посиделки — брев¬на по квадрату уложены, в центре кострище половинками кир¬пича оконту¬рено и конечно стакашки имелись. Я меж тем не стал рассиживаться на этой импро¬визированной беседке, а оттащил одно из бревен к бе-регу реки, на него и сел. Бутылку рядом по¬ставил. По другую ру-ку сигареты и зажи¬галку положил.
— Закуски-то нет, — спохватился. Но рукой махнул — И так сойдет. Однако встал, к кост¬рищу вернулся. Собрал все остатки былых пиршеств: соль, рассыпанную, на бумажку сгреб, лук топ-таный-перетоптаный подобрал. Чуть в стороне огурец недоеден-ный и хлеба кусок валялись — и их прибрал. Все пойдет. И ста-канчик выбрал, что почище…
Наконец приготовления к пиру закончены. Для начала пол-ный стакан зелья хватил — чтоб забрало сразу и бесповоротно. Корочкой занюхал хлебной, перышком луковым — позеленей вы¬брал, закусил. И следом за луком сигаре¬ту в рот впихнул. Сделал все быстро — будто боялся, что помешает кто-ни¬будь или сам пе-редумаю экзекуцию над собственным организмом устраивать.
Дальше все уже, в замедленном кино будто, крутилось-вертелось: пил; на реку смотрел осоловело; бобру, выплывшему на вечернюю надобность, доказать пытался, что не права, мол, Лидка — но тому не до меня было, сво¬их забот предостаточно — послал меня куда подальше и унырнул, чтоб с пьяным не связы-ваться. Даже не в глубь величкинскую — привык к тому, что пе-риодически выходит на берег реки чумная компания: орет, поет, дерется, слезу пускает.
Захмелел я сильно. И было с чего — почти всю бутылку вы-лакал. Стемнело уж, бобер за¬кончил свои вечерние дела, звезды на небе яркостью своей предосенней холодной кренделя вы¬писывали — то ли, в самом деле, то ли в глазах моих — а я все сидел и сидел на колодине. То вслух разговаривал неизвестно с кем и неизвестно о чем, то в голове моей мысли скакали не¬суразной чехардой и, наконец, их заколодило – «не по мне ли смертушка кру¬чинится…», «не по мне ли вьюга голосит…»
Домой пришел вдрызг пьянющий уже заполночь. С недо-питой бутылкой в руке. Отец еще не спал, а может, проснулся и встал, чтоб встретить чадушко свое полуживое. Бутылку на стол поставил:
— Ну, бать, давай за ваше счастье выпьем…
— Где это ты так нализался? — пропустил он мимо ушей мой «тост».
— Где надо…
— Ложись ко спать. Утром похмелишься…
— Утром нельзя … Ехать надо…
— Куды это?
— А мы пойдем на север… А мы пойдем на север… — совсем не с ума понес какую-то околе¬сицу. Но все же какая-то здравая мысль проскользнула в задурманенном мозгу – разулся, прошел в комнату и, не раздеваясь, упал на кровать.
Тяжело было уезжать. И не только оттого, что похмелье тяжкое на утро терзало. Почему-то казалось, что навсегда. И, прощаясь с Федь¬кой на автовокзале, подумалось вдруг с горе¬чью великой:
— И похоронят-то даже не здесь … А как бы хотелось…
С работой не заладилось у меня сразу по приезду. Но за то написал это повествование. Поставлю сегодня в нем последнюю точку, а завтра на¬конец-то в «поля». Но не радует почему-то предстоящий выезд на работу, как в прежние годы. Не пускает, удерживает что-то. Может Ли¬дия… А, ско¬рее всего и то и другое. Ибо заезженной пластинкой, крутится в голове несуразная песня:

НЕ ПО МНЕ ЛИ СМЕРТУШНА КРУЧИНИТСЯ…
ШТУРМОВЫЕ НОЧИ В ПАСКУ….
УПОКОЮСЬ СРЕДЬ ЛЕСОВ РУСИ…
ВЕЛИЧА — ЕВСКИЕ ДНИ….