Мальчик

Я задумчиво всматривался в рвотную массу, исторгнутую Виталием на пол подвального помещения. Утром я готовил яичницу, и сейчас голова Виталия предстала передо мной в качестве куриного яйца, а внутренности белого панциря – содержимым желудка. По этой логике как по шатающейся лесенке, я полез на яблоню ответов. Её плоды мне сообщили, что яйцо, вернее скорлупа, выбросом не родившегося дитя освобождает себя от ответственности. «А как же человек? Зачем он вмешивается», — спросил вылезший из яблока червь. «Человек ни за что не отвечает!» – прошумела яблоня, и червь упал на землю. Спрыгнув с яблони, я раздавил червя ногой и давил бы его до тех пор, пока бы он не исчез из моего сознания, но Виталий закашлял ещё сильнее и я остановился. Виталий кашлял, очищая гортань от налипших к ней кусочков непереваренной пищи. «Отчистись Виталик, — говорил я, будучи пьяным, — всё равно оно сгниёт. А ты думаешь, что она поддерживает твоё существование?» Из его глаз побежали горючие слезы. Я достал зажигалку и попытался их поджечь, но вместо этого опалил Виталику ресницы. Какой же он беззащитный мальчик, мужчина! Я люблю его примерно так же, как когда-то любил своего кота, одряхлевшего телом и постоянно молчащего, ни разу он не замяукал по-кошачьи, хотя для этого и вправду не было ни одной причины.
Хоть Виталик и страдалец, но мне, тем не менее, сегодня чрезвычайно весело – я ушёл из дома в подвал. Напившись и напоив Виталика, я отпраздновал свой семнадцатый день рождения. Я и не думал, что Виталик окажется таким слабым на алкоголь. Ах, эта приятная подвальная жара! Ах, это тёплое лето! Я сижу на теплой трубе, перемотанной рубероидом. Разгорячённый алкоголем мозг направил вздрагивающие импульсы по всему телу. Труба пригрела задницу так, что органы, прилегающие к ней, невзначай набухли. Простучали три секунды, за которые я окончательно понял, что мне нравится только Виталик. Впрочем, Виталик нравился мне всегда, вернее, с того момента, как я познакомился с ним.
Первого звали Лёшкой. Он был старше меня на год и в свои восемь знал, как мне казалось, гораздо больше положенного. Проживая в деревне, я любил гулять возле стоянки старых неработающих тракторов и машин. Вокруг неё не собиралось народу, и вообще, людям незачем было там находиться, а меня тянуло к этому одинокому месту. Что я такой маленький и могу бегать, и что они такие большие мощные машины ржавеют, не знал никто. Так я думал тогда, когда брал из дома акварельные краски, пытаясь закрасить очередную ржавчину. Кому какое дело до того, что маленький мальчик пытается найти людей, а вокруг никого: только деревья, деревня, бугор, а за ним ровное поле. Встанешь так в середину или с любого края, посмотришь вперёд, и ничего не выделяется. Хотя колос по шею, тем не менее, ничего не заостряло внимания. Хоть бы одна травинка резко вверх пошла, хоть бы какой-нибудь сорняк разросся – ничего не растёт высоко, даже те травы, которым предусмотрено смотреть на всё сверху вниз, подчинены общему росту. Только я выше их и мог им смело заявить о своём величии, упрекнуть их в ничтожном послушании, услышать тишину леса и убить её криком. Безусловно, я изначально ориентирован на большее. Но только не мог посмотреть на себя со стороны, стоящего посреди опостылевшего поля и произнести вслух с восхищением: «Да, ты велик, ты значимее гектара ничтожной растительности». И сколько раз я мечтал поджечь поле в желании увидеть высоко поднимающиеся, трясущиеся руки костра, которые он с вожделением тянет к небу. Я представлял, как он жаждет обжечь небо, и понимал, что пособником к этому могу стать только я. А что говорить до космоса, то он и так чёрен. Не верите? Включите радио и узнаете, что он чёрный, и ему до нас нет никакого дела, в отличие от города.
На самосвале из города к нам свозили щебёнку и сваливали гору рядом со сломанным трактором. Узнав у водителя, что эти мелкие камешки привезены из города, я сразу же представил город в сплошных горах щебёнки. Слово «город» превратилось для меня в неизвестный страх, в «неведомую тварь». Так говорили бабки на своих мужей, когда те уносили что-нибудь ценное из дома и пропивали.
Я залезал в разрисованный мною трактор и пытался уехать, но машина жестоко обманывая, предательски остывала, забыв, для чего создана человеком. Оставался единственный выход – я ложился на сиденье, закрывал лицо руками и засыпал.
Разбудил меня какой-то пацанёнок. Я увидел его впервые, и воображаемый миф о единственном ребёнке в деревне тут же рассеялся. Передо мной стоял корявый мальчик с обожжённым лбом и в разорванном сбоку от рукава к низу свитере. Он объяснял мне, что в тракторе нет двигателя. Я спрыгивал на землю и заглядывал в утробу железной машины. Ни разу до этого я не получал доступ к внутренностям. Не знал, что они у неё присутствуют. Действительно, в том месте, где по словам моего нового знакомого должен был находиться двигатель, зияла пустота. «Ещё не всё растащили!», — радостно восклицал он и принимался откручивать какую-то деталь. Содрав обоженные пальцы он вскоре отступил. «Давай вместе», — говорил он, и мы дали. Так я познакомился с Лёшкой.
Завинтив мысли на трактор, и ничего не открутив, мы оба с ободранными пальцами пошли к нему. Очень хотелось покататься на велосипеде. По словам Лёшки он стоял в сарае возле дома.
Лёшкин дом беднее нашего. Первая доска пола от двери гнилая. Лёшка предупредил меня об этом, но я от волнения перед незнакомым местом не всегда его слушал. Переступив через порог, чуть было не провалился, наступив пяткой на гнилую доску, но сумел поддаться вперёд и выйти из положения общей тревоги дома, которая могла возникнуть из-за моей невнимательности. Я оказался на кухне. Круглый, как бочка, холодильник в углу, капающий кран с железной раковиной, под ней мусорное ведро, над ней сушилка с посудой, на столе сигареты, спички, две наполовину чашки чая, блюдце, хлеб, на подоконнике мухобойка, две мёртвые мухи и одна жужжащая, бьющаяся между рамами, на стене картина с корабликом. В общем, всё как у всех. Лёшка вытащил из пачки две сигареты и спрятал её за картину. На звуки кухонного шороха из глубины небольшого деревенского дома в одних трико вышел Лёшкин отец: загорелый торс в светло — синих наколках, с добрым лицом и немного прищуренными глазами он походил на узбека. Лёшка же на узбека не походил совсем. Я постеснялся сказать об этом вслух. Мужчина, потрепав по голове Лёшку, сел на табуретку и закурил. На счастье Лёшки он не заметил пропажи сигарет. Перед глазами у него кружились какие-то химеры. Доставая сигарету, он не вникал в содержание пачки, даже если бы в пачке находились карандаши, то он бы, не раздумывая, закурил даже их.
-А я думал ты один из молодых в деревне, — говорил узбек Лёшке.
-Он тоже так про себя думал, — кивком головы показывал Лёшка на меня.
Узбек затягивался, и его наколки на теле оживали. Глядя на меня, он улыбался, выпуская дым из ноздрей, точно китайский самовар. Обведя глазами по кухне круг, я поворачивал голову в темноту прохода, в ту самую глубь, откуда вышел Лёшкин отец. В проходе, ведущем в комнату, вероятно, спальню, стояло трюмо: в нём мелькала голая женщина, впопыхах накидывающая сиреневый халат. Красивые плечи и озабочено суетливое выражение лица привлекали меня. До этого момента я ни разу не видел таких плеч и такого лица. У меня возникло непреодолимое желание оказаться в теле этой женщины. Я не хотел просто дотрагиваться до неё, я жаждал обладать этим телом, прикасаться к нему, находясь в собственных объятиях или в объятиях другого тела. Меня открыто манило стремление быть кем-нибудь обольщённым, тем, кого привлекает хищный вкус доступности, даже такой смешной груди, как у неё. Да, грудь насмешила. Тревожная, она тряслась, словно хотела убежать, но для этого ей необходимо было добраться до пола. Представил, как грудь убегает, уволакивая за собой женщину. Громко и надрывно смеялся. Никто не понимал над кем я смеюсь. Никому бы и в голову не пришло смеяться над красивой женской грудью, готовой убежать от недостойной её носительницы. Но носительница как раз казалась мне прекрасной из-за своей недостойности. Ею оказалась Лёшкина мать, пригласившая меня сразу к столу. Помня о её подвижных грудях, я отказался. Вместо этого мы с Лёшкой поехали на велосипеде.
Я ехал на передней раме, толкаемый в бок Лёшкиными коленками. Июньский пейзаж холодного лета изредка менялся. Мы катили быстро и, неудачно завернув на одном из грязных поворотов, повалились на землю. Велосипед оказался на мне, а Лёшка укатился с горки в кусты. «Поехали ко мне, — говорил он, когда мы поднялись. – У меня есть интересные фильмы». Я любил смотреть фильмы, и поэтому был заинтригован Лёшкиным предложением. Он поднимал велосипед и мы не спеша покатили.
Не доезжая до дома, он спросил меня, кем я буду: отцом или матерью? Ничего не поняв, я сказал, что буду отцом. Тогда Лёшка повернул руль велосипеда вправо, и мы поехали к оврагу.
Преддверье леса. Неглубокий овраг. На нескольких больших камнях лежал ржавый щит, рядом накидано всякого железного хлама. Мы проезжали чуть дальше в лес и заезжали с удобной для велосипеда стороны. «Я должен быть сверху», — говорил Лёшка и первым под щит пропускал меня. Легли, однако, рядом. Неприятное ощущение от острых камушков подготавливало меня к новому открытию: живот мой напрягался, а под сердцем ноюще защемило. Долго ждать не пришлось. Лёшка стянул с меня штаны, зажал его тремя пальцами и принялся сосать. Впервые в жизни я понял, каково быть отцом. Показалось приятным то, что делал Лёшка: после каждого засоса он сплёвывал в сторону, говоря, что так надо. Мы, два только недавно познакомившихся мальчика спрятались от всех под щитом деревенской свалки и занимались втайне от всего живого постыдными вещами. Но нам не было стыдно. Если тебе хорошо и приятно, и ты не причиняешь никому зла. Разве это может быть постыдным? Если честно, то мне было стыдно, но только не под железным навесом. Я смотрел на свет сквозь крохотную дырочку в щите и, гладя Лёшку по голове, думал, что же останется со мной, в конце концов: щит, свет или Лёшка?
Не знаю, сколько бы это ещё продолжалось, если бы я не услышал голос матери, вдалеке зовущий меня. Напоследок Лёшка целиком втянул его в рот и, поднимая голову к верху, хлопнул губами так, что звук напомнил выскакивающую из бутылки пробку. Мы спешно вылезли из-под щита. Мир изменился, хотя хмурый Лёшка так и остался хмурым.
-Ты чего такой? – спрашивал я.
-Я хотел ещё кое-чего, — грубо отвечал он. – В следующий раз принесёшь пачку «Примы».
Голос матери слышался всё отчётливее. Мы садились на велосипед и уезжали в объезд голоса.

Я находился дома. Смотрел телевизор. Звук постоянно пропадал, то и дело крутил переключатель. После встречи с Лёшкой по телевизору стали показывать другие фильмы и передачи, хотя они оставались в своей основе старыми. И фильмы некоторые я смотрел уже по нескольку раз, но любое изображение, любая картинка воспринимались мною иначе. Быстро и громко захлопнулась калитка. Прибежала запыхавшаяся мать, начинала кричать на меня, спрашивать где я был. Молча запрыгнул на диван и забился в угол. Мать вынимала ремешок из платья и бралась лупить меня по рукам и лицу. Но когда я сказал, что гулял с Лёшкой и, кажется, полюбил его, она, собрав всю свою силу, исхлестала меня до крови, запретив выходить из дома, и к тому же отключила телевизор.
Мать много курила. Большая, но не толстая с постоянно свисающей чёлкой, которую она заводила за ухо и с коричневыми кругами под глазами, она приучила меня к запаху дыма сигарет. Самому же курить не хотелось, слышал, что можно умереть. Боялся.
Лёшку видел ещё дважды. В третий раз Лёшка выглядел весёлым. Он с радостью принял от меня красную пачку «Примы», и в этот раз мы пошли в лес. Я брал его за руку, но он одёрнул её.
-Тебе не нравится? Нас же никто не видит? – говорил я.
-Что я девка какая?! – отвечал он с насмешкой. — Я хочу, чтобы ты сделал сегодня ещё кое-что. Пописаешь мне в рот? – произносил он на полном серьёзе.
-Как же так, ты же человек, — возмущался я, выбив из его пальцев сигарету.
Он толкнул меня, и я упал на траву. Лёшка поднял сигарету, посмотрел на уголёк и заплакал. Я встал на ноги, но, подойдя ближе, не решился обнять его.
-Пойдём быстрее, — говорил он, и я, еле поспевая, шёл за ним.
Мы забирались глубоко в лес, туда, где нас вряд ли кто-то мог увидеть. Лёшка вставал на колени и открывал рот. Спустив штаны, я начинал писать. Набрав за щёки определённую порцию мочи, жестами он просил меня остановиться. Когда я прекращал, он выплёвывал мочу, и всё повторялось заново. А когда запас моей мочи закончился, я присев на корточки так же, как и Лёшка, обнял его и заплакал.
-Не умирай, Лёшка, только не умирай, — произносил я. – Зачем тебе эти сигареты.
Мы долго ревели вдвоём, после чего он принялся делать то, что происходило на первой встрече. Лёшка сосал, но уже не сплёвывал. Он спешил, куда-то спешил! У него оставалась вина за то, что он делает, боязнь быть увиденным кем-то третьим! А мне было его жаль – я впервые полюбил человека.

Полностью рассказ «Мальчик» (3,7 а.л.) Вы можете прочитать, приобретя одноименную книгу у автора, предварительно связавшись по адресу novozhilov123@yandex.ru. В теме письма просьба указывать «для Белого негра».

Мальчик

Я задумчиво всматривался в рвотную массу, исторгнутую Виталием на пол подвального помещения. Утром я готовил яичницу, и сейчас голова Виталия предстала передо мной в качестве куриного яйца, а внутренности белого панциря – содержимым желудка. По этой логике как по шатающейся лесенке, я полез на яблоню ответов. Её плоды мне сообщили, что яйцо, вернее скорлупа, выбросом не родившегося дитя освобождает себя от ответственности. «А как же человек? Зачем он вмешивается», — спросил вылезший из яблока червь. «Человек ни за что не отвечает!» – прошумела яблоня, и червь упал на землю. Спрыгнув с яблони, я раздавил червя ногой и давил бы его до тех пор, пока бы он не исчез из моего сознания, но Виталий закашлял ещё сильнее и я остановился. Виталий кашлял, очищая гортань от налипших к ней кусочков непереваренной пищи. «Отчистись Виталик, — говорил я, будучи пьяным, — всё равно оно сгниёт. А ты думаешь, что она поддерживает твоё существование?» Из его глаз побежали горючие слезы. Я достал зажигалку и попытался их поджечь, но вместо этого опалил Виталику ресницы. Какой же он беззащитный мальчик, мужчина! Я люблю его примерно так же, как когда-то любил своего кота, одряхлевшего телом и постоянно молчащего, ни разу он не замяукал по-кошачьи, хотя для этого и вправду не было ни одной причины.
Хоть Виталик и страдалец, но мне, тем не менее, сегодня чрезвычайно весело – я ушёл из дома в подвал. Напившись и напоив Виталика, я отпраздновал свой семнадцатый день рождения. Я и не думал, что Виталик окажется таким слабым на алкоголь. Ах, эта приятная подвальная жара! Ах, это тёплое лето! Я сижу на теплой трубе, перемотанной рубероидом. Разгорячённый алкоголем мозг направил вздрагивающие импульсы по всему телу. Труба пригрела задницу так, что органы, прилегающие к ней, невзначай набухли. Простучали три секунды, за которые я окончательно понял, что мне нравится только Виталик. Впрочем, Виталик нравился мне всегда, вернее, с того момента, как я познакомился с ним.
Первого звали Лёшкой. Он был старше меня на год и в свои восемь знал, как мне казалось, гораздо больше положенного. Проживая в деревне, я любил гулять возле стоянки старых неработающих тракторов и машин. Вокруг неё не собиралось народу, и вообще, людям незачем было там находиться, а меня тянуло к этому одинокому месту. Что я такой маленький и могу бегать, и что они такие большие мощные машины ржавеют, не знал никто. Так я думал тогда, когда брал из дома акварельные краски, пытаясь закрасить очередную ржавчину. Кому какое дело до того, что маленький мальчик пытается найти людей, а вокруг никого: только деревья, деревня, бугор, а за ним ровное поле. Встанешь так в середину или с любого края, посмотришь вперёд, и ничего не выделяется. Хотя колос по шею, тем не менее, ничего не заостряло внимания. Хоть бы одна травинка резко вверх пошла, хоть бы какой-нибудь сорняк разросся – ничего не растёт высоко, даже те травы, которым предусмотрено смотреть на всё сверху вниз, подчинены общему росту. Только я выше их и мог им смело заявить о своём величии, упрекнуть их в ничтожном послушании, услышать тишину леса и убить её криком. Безусловно, я изначально ориентирован на большее. Но только не мог посмотреть на себя со стороны, стоящего посреди опостылевшего поля и произнести вслух с восхищением: «Да, ты велик, ты значимее гектара ничтожной растительности». И сколько раз я мечтал поджечь поле в желании увидеть высоко поднимающиеся, трясущиеся руки костра, которые он с вожделением тянет к небу. Я представлял, как он жаждет обжечь небо, и понимал, что пособником к этому могу стать только я. А что говорить до космоса, то он и так чёрен. Не верите? Включите радио и узнаете, что он чёрный, и ему до нас нет никакого дела, в отличие от города.
На самосвале из города к нам свозили щебёнку и сваливали гору рядом со сломанным трактором. Узнав у водителя, что эти мелкие камешки привезены из города, я сразу же представил город в сплошных горах щебёнки. Слово «город» превратилось для меня в неизвестный страх, в «неведомую тварь». Так говорили бабки на своих мужей, когда те уносили что-нибудь ценное из дома и пропивали.
Я залезал в разрисованный мною трактор и пытался уехать, но машина жестоко обманывая, предательски остывала, забыв, для чего создана человеком. Оставался единственный выход – я ложился на сиденье, закрывал лицо руками и засыпал.
Разбудил меня какой-то пацанёнок. Я увидел его впервые, и воображаемый миф о единственном ребёнке в деревне тут же рассеялся. Передо мной стоял корявый мальчик с обожжённым лбом и в разорванном сбоку от рукава к низу свитере. Он объяснял мне, что в тракторе нет двигателя. Я спрыгивал на землю и заглядывал в утробу железной машины. Ни разу до этого я не получал доступ к внутренностям. Не знал, что они у неё присутствуют. Действительно, в том месте, где по словам моего нового знакомого должен был находиться двигатель, зияла пустота. «Ещё не всё растащили!», — радостно восклицал он и принимался откручивать какую-то деталь. Содрав обоженные пальцы он вскоре отступил. «Давай вместе», — говорил он, и мы дали. Так я познакомился с Лёшкой.
Завинтив мысли на трактор, и ничего не открутив, мы оба с ободранными пальцами пошли к нему. Очень хотелось покататься на велосипеде. По словам Лёшки он стоял в сарае возле дома.
Лёшкин дом беднее нашего. Первая доска пола от двери гнилая. Лёшка предупредил меня об этом, но я от волнения перед незнакомым местом не всегда его слушал. Переступив через порог, чуть было не провалился, наступив пяткой на гнилую доску, но сумел поддаться вперёд и выйти из положения общей тревоги дома, которая могла возникнуть из-за моей невнимательности. Я оказался на кухне. Круглый, как бочка, холодильник в углу, капающий кран с железной раковиной, под ней мусорное ведро, над ней сушилка с посудой, на столе сигареты, спички, две наполовину чашки чая, блюдце, хлеб, на подоконнике мухобойка, две мёртвые мухи и одна жужжащая, бьющаяся между рамами, на стене картина с корабликом. В общем, всё как у всех. Лёшка вытащил из пачки две сигареты и спрятал её за картину. На звуки кухонного шороха из глубины небольшого деревенского дома в одних трико вышел Лёшкин отец: загорелый торс в светло — синих наколках, с добрым лицом и немного прищуренными глазами он походил на узбека. Лёшка же на узбека не походил совсем. Я постеснялся сказать об этом вслух. Мужчина, потрепав по голове Лёшку, сел на табуретку и закурил. На счастье Лёшки он не заметил пропажи сигарет. Перед глазами у него кружились какие-то химеры. Доставая сигарету, он не вникал в содержание пачки, даже если бы в пачке находились карандаши, то он бы, не раздумывая, закурил даже их.
-А я думал ты один из молодых в деревне, — говорил узбек Лёшке.
-Он тоже так про себя думал, — кивком головы показывал Лёшка на меня.
Узбек затягивался, и его наколки на теле оживали. Глядя на меня, он улыбался, выпуская дым из ноздрей, точно китайский самовар. Обведя глазами по кухне круг, я поворачивал голову в темноту прохода, в ту самую глубь, откуда вышел Лёшкин отец. В проходе, ведущем в комнату, вероятно, спальню, стояло трюмо: в нём мелькала голая женщина, впопыхах накидывающая сиреневый халат. Красивые плечи и озабочено суетливое выражение лица привлекали меня. До этого момента я ни разу не видел таких плеч и такого лица. У меня возникло непреодолимое желание оказаться в теле этой женщины. Я не хотел просто дотрагиваться до неё, я жаждал обладать этим телом, прикасаться к нему, находясь в собственных объятиях или в объятиях другого тела. Меня открыто манило стремление быть кем-нибудь обольщённым, тем, кого привлекает хищный вкус доступности, даже такой смешной груди, как у неё. Да, грудь насмешила. Тревожная, она тряслась, словно хотела убежать, но для этого ей необходимо было добраться до пола. Представил, как грудь убегает, уволакивая за собой женщину. Громко и надрывно смеялся. Никто не понимал над кем я смеюсь. Никому бы и в голову не пришло смеяться над красивой женской грудью, готовой убежать от недостойной её носительницы. Но носительница как раз казалась мне прекрасной из-за своей недостойности. Ею оказалась Лёшкина мать, пригласившая меня сразу к столу. Помня о её подвижных грудях, я отказался. Вместо этого мы с Лёшкой поехали на велосипеде.
Я ехал на передней раме, толкаемый в бок Лёшкиными коленками. Июньский пейзаж холодного лета изредка менялся. Мы катили быстро и, неудачно завернув на одном из грязных поворотов, повалились на землю. Велосипед оказался на мне, а Лёшка укатился с горки в кусты. «Поехали ко мне, — говорил он, когда мы поднялись. – У меня есть интересные фильмы». Я любил смотреть фильмы, и поэтому был заинтригован Лёшкиным предложением. Он поднимал велосипед и мы не спеша покатили.
Не доезжая до дома, он спросил меня, кем я буду: отцом или матерью? Ничего не поняв, я сказал, что буду отцом. Тогда Лёшка повернул руль велосипеда вправо, и мы поехали к оврагу.
Преддверье леса. Неглубокий овраг. На нескольких больших камнях лежал ржавый щит, рядом накидано всякого железного хлама. Мы проезжали чуть дальше в лес и заезжали с удобной для велосипеда стороны. «Я должен быть сверху», — говорил Лёшка и первым под щит пропускал меня. Легли, однако, рядом. Неприятное ощущение от острых камушков подготавливало меня к новому открытию: живот мой напрягался, а под сердцем ноюще защемило. Долго ждать не пришлось. Лёшка стянул с меня штаны, зажал его тремя пальцами и принялся сосать. Впервые в жизни я понял, каково быть отцом. Показалось приятным то, что делал Лёшка: после каждого засоса он сплёвывал в сторону, говоря, что так надо. Мы, два только недавно познакомившихся мальчика спрятались от всех под щитом деревенской свалки и занимались втайне от всего живого постыдными вещами. Но нам не было стыдно. Если тебе хорошо и приятно, и ты не причиняешь никому зла. Разве это может быть постыдным? Если честно, то мне было стыдно, но только не под железным навесом. Я смотрел на свет сквозь крохотную дырочку в щите и, гладя Лёшку по голове, думал, что же останется со мной, в конце концов: щит, свет или Лёшка?
Не знаю, сколько бы это ещё продолжалось, если бы я не услышал голос матери, вдалеке зовущий меня. Напоследок Лёшка целиком втянул его в рот и, поднимая голову к верху, хлопнул губами так, что звук напомнил выскакивающую из бутылки пробку. Мы спешно вылезли из-под щита. Мир изменился, хотя хмурый Лёшка так и остался хмурым.
-Ты чего такой? – спрашивал я.
-Я хотел ещё кое-чего, — грубо отвечал он. – В следующий раз принесёшь пачку «Примы».
Голос матери слышался всё отчётливее. Мы садились на велосипед и уезжали в объезд голоса.

Я находился дома. Смотрел телевизор. Звук постоянно пропадал, то и дело крутил переключатель. После встречи с Лёшкой по телевизору стали показывать другие фильмы и передачи, хотя они оставались в своей основе старыми. И фильмы некоторые я смотрел уже по нескольку раз, но любое изображение, любая картинка воспринимались мною иначе. Быстро и громко захлопнулась калитка. Прибежала запыхавшаяся мать, начинала кричать на меня, спрашивать где я был. Молча запрыгнул на диван и забился в угол. Мать вынимала ремешок из платья и бралась лупить меня по рукам и лицу. Но когда я сказал, что гулял с Лёшкой и, кажется, полюбил его, она, собрав всю свою силу, исхлестала меня до крови, запретив выходить из дома, и к тому же отключила телевизор.
Мать много курила. Большая, но не толстая с постоянно свисающей чёлкой, которую она заводила за ухо и с коричневыми кругами под глазами, она приучила меня к запаху дыма сигарет. Самому же курить не хотелось, слышал, что можно умереть. Боялся.
Лёшку видел ещё дважды. В третий раз Лёшка выглядел весёлым. Он с радостью принял от меня красную пачку «Примы», и в этот раз мы пошли в лес. Я брал его за руку, но он одёрнул её.
-Тебе не нравится? Нас же никто не видит? – говорил я.
-Что я девка какая?! – отвечал он с насмешкой. — Я хочу, чтобы ты сделал сегодня ещё кое-что. Пописаешь мне в рот? – произносил он на полном серьёзе.
-Как же так, ты же человек, — возмущался я, выбив из его пальцев сигарету.
Он толкнул меня, и я упал на траву. Лёшка поднял сигарету, посмотрел на уголёк и заплакал. Я встал на ноги, но, подойдя ближе, не решился обнять его.
-Пойдём быстрее, — говорил он, и я, еле поспевая, шёл за ним.
Мы забирались глубоко в лес, туда, где нас вряд ли кто-то мог увидеть. Лёшка вставал на колени и открывал рот. Спустив штаны, я начинал писать. Набрав за щёки определённую порцию мочи, жестами он просил меня остановиться. Когда я прекращал, он выплёвывал мочу, и всё повторялось заново. А когда запас моей мочи закончился, я присев на корточки так же, как и Лёшка, обнял его и заплакал.
-Не умирай, Лёшка, только не умирай, — произносил я. – Зачем тебе эти сигареты.
Мы долго ревели вдвоём, после чего он принялся делать то, что происходило на первой встрече. Лёшка сосал, но уже не сплёвывал. Он спешил, куда-то спешил! У него оставалась вина за то, что он делает, боязнь быть увиденным кем-то третьим! А мне было его жаль – я впервые полюбил человека.

Полностью рассказ «Мальчик» (3,7 а.л.) Вы можете прочитать, приобретя одноименную книгу у автора, предварительно связавшись по адресу novozhilov123@yandex.ru. В теме письма просьба указывать «для Белого негра».