Ad Infinitum

Посвящается одному хорошему человеку

Ночью бывают моменты, когда кажется, что мир перестал быть реальностью и существует только в твоем воспаленном воображении, являя собой лишь проекцию потаенных страхов и неудовлетворенных желаний…
В такие периоды чувствуешь, что, чем бы ты не занялся, что бы ты не сделал, смысла будет не больше, чем в суетливом кружении лохматой дворняжки, к хвосту которой дворовые шутники привязали консервную банку…
Но наступает утро, минутная блажь проходит, ты открываешь глаза, медленно выползаешь из скомканной влажной постели, бредешь к умывальнику, тянешься к пачке сигарет на кухонном столе, и вместе с горьким сизым дымом вдыхаешь решительность и сознание разумности и необходимости выполнения конкретных действий.
Впереди – день; заботы, суета, плодотворные встречи и болтовня ни о чем – в общем – мелкие повседневные эпизоды, складывающиеся в одно емкое понятие – жизнь…
Все живое движется, куда-то стремится, спешит, надеется, разочаровывается, переживает и вновь надеется и стремится, накапливая, достигая целей, строя и приумножая; и итогом множества незначительных действий и мелких достижений становится вещь основательная и значимая – фундамент, благоприятная среда для жизни следующих поколений, которые также будут бегать, суетится, надеяться и переживать, чтобы живущие после них…

Этим утром шел дождь. Мелкий и противный, он преследовал человека, торопливо шлепающего по грязи к станции, надоедливо стучал по опущенным полям шляпы, холодными струйками просачивался за воротник – в общем, делал все, чтобы спешащий господин чувствовал себя крайне неуютно в огромном мокром, затянутом липким туманом мире.
Но господину – то есть мне – было, в общем-то, наплевать на капризы решившей проявить дурной характер природы; в городе нужно было быть к десяти, а электричка уже подходила к перрону, и не выспавшиеся пассажиры готовились штурмовать двери переполненных вагонов…
Обидевшийся дождь еще преследовал меня несколько станций, напоминая о себе частой настойчивой дробью и струйками на запотевших стеклах, а потом отстал, и в город поезд вошел, победно сверкая на солнце железнодорожно-зелеными боками.
Протискиваясь сквозь привокзальную толчею, я привычно, наверное, уже в тысячный раз, поразился численности двуногих индивидов с обидным прозвищем Гомо Сапиенс, сконцентрированных на столь небольшом участке
земли. Люди любят создавать толпу, эта у них в крови, заложилось на генетическом уровне в те забытые времена, когда волосатые, грязные и дурно пахнущие мужики, собирающиеся в большом количестве по причине какого- нибудь их доисторического праздника, весело проводили время в танцах вокруг священного костра, а потом, в должной мере оценив эффект растущих на соседней поляне грибов с красными в белую крапинку шляпками, вдруг чувствовали себя Силой и, слегка пошатываясь, дружно отправлялись охотиться на мамонта, обалдевшего от такой невиданной наглости…
Аркадий Петрович уже дожидался меня, удобно устроившись с бокалом пива за столиком небольшого уютного кафе.
Я поздоровался, уселся напротив и заказал себе чашку кофе и гранатовый сок; Аркадий Петрович, как обычно ухмыльнулся в бороду – он не понимал моей неприязни к алкогольным напиткам, считая это блажью рафинированного интеллигента, не умеющего получать от жизни удовольствие, а я не собирался разрушать сложившееся у него мнение по поводу моей персоны.
Эх, видел бы он меня лет эдак… неважно, сколько назад, когда мы с поручиком Ланским, получив казенное жалованье, так бурно радовались жизни, что легенды о наших похождениях блуждали по первопрестольной; впрочем, уважаемый Аркадий Петрович видеть этого ну ни как не мог…
— Ну-с, Владимир Николаевич – первым нарушил затянувшееся
молчание Аркадий, — предмет я достал, подсуетиться пришлось изрядно, но он у меня, и чего греха таить, предмет первоклассный, у вашего брата коллекционера в большой цене, и думаю, вы не обидитесь, если я запрошу немного больше, чем мы договаривались.
Я не спеша, размешал сахар в кофейной чашечке, сделал пару глотков, оценивая напиток, и лишь потом ответил, глядя прямо в водянистые светло-голубые глаза собеседника:
— Ну, хорошо, и сколько же Вы, многоуважаемый Аркадий Петрович,
хотите сверх договоренной суммы?
Многоуважаемый Аркадий Петрович хотел пятьдесят тысяч… Я,
естественно сослался на финансовые затруднения и предложил накинуть двадцать.
Торг продолжался около получаса, в течение которого Аркадий, хитро щурясь и бросая на меня испытывающие взгляды из-под кустистых бровей, что и он и я знаем, что предлагаемая им вещь не значится ни в одном каталоге, что он диву дается, откуда я про нее узнал, что других коллекционеров она, к слову, тоже может заинтересовать, и вообще, операция по ее приобретению потребовала больших накладных расходов…
Наконец я сделал вид, что сдался, согласившись накинуть сверх первоначальной суммы еще тридцать пять тысяч, мы условились произвести операцию деньги – товар в пять часов вечера в пригородном коттедже Аркадия, обменялись рукопожатиями, и я покинул кафе, отметив про себя, что пронырливые насекомые, вроде моего нынешнего собеседника, что-то стали меня в последнее время нервировать…
— Стареешь, брат, — самокритично хмыкнул я себе, и не спеша, пошел в
сторону центра города, где находилась моя московская квартира. Я брел по бровке мокрого тротуара, топча яркие осенние листья и грустно размышлял о бренности отдельных вещей и бесконечности круговорота бытия…
Что такое круговорот бытия, и почему он бесконечен? Это очень просто: представьте себе совокупность всех людей, составляющих цивилизацию, которая движется по дуге воображаемой окружности, развиваясь и накапливая знания – сначала медленно и со скрипом, но с каждым внутренним толчком набирая все большую скорость, стремительно проносится через период своего расцвета и достигает критической точки, а затем также стремительно обрушивается вниз, по пути теряя все приобретенное; оказавшись в самом низу, начинает в бесчисленный раз упрямо карабкаться по крутому склону, искренне полагая, что движется вперед…
Усмехнувшись, я стряхнул с себя нахлынувшую меланхолию и бодрым шагом вошел в подъезд своего дома.
Несколько часов спустя, заехав в банк и сняв нужную сумму, я на такси отправился к Аркадию Петровичу; и моя утренняя хандра сменилась чувством возбужденного ожидания, испытываемым каждый раз, когда я отправлялся выполнять свою работу.
Все прошло гладко: я торжественно вручил Аркадию кейс, наполненный бледно-зелеными денежными знаками, он торжественно снял белый шелковый чехол с моей покупки.
С потемневшей от времени выщербленной доски не меня смотрело лицо.
Лицо c мягкими, немного непропорциональными чертами и удивительно живыми глазами, необыкновенно глубокого, особенного зеленого цвета.
Я стоял и просто смотрел, нет – мы просто смотрели друг на друга, нет, скорее друг в друга, вглубь, в сущность, в душу.. и время тихонько отошло на цыпочках, осознав всю неуместность своего присутствия.
Очарование момента иллюзии разрушил Аркадий, который неприлично громко начал восхищаться моим новым приобретением:
— Вот, я же говорил Вам, Владимир Николаевич, чудо, просто чудо. Ах,
просто фантастика! Ах, какой удивительный реализм! Ах, подумать только, в тринадцатом веке…
Очень хотелось послать этого бородатого… сами знаете кого, сами знаете куда; вместо этого я вежливо и дружелюбно распрощался с хозяином, уложил икону в свой кейс и тихонько поехал домой…
Вернувшись к себе на дачу, я сначала растопил камин, сварил кофе, затем, не спеша, выпил пару чашек, и лишь потом, прихватив сегодняшнюю покупку, по крутым каменным ступеням длинной лестницы спустился в свой Подвал.
Шагая по широким, ярко освещенным галереям, через переходы и комнаты, я рассмеялся, представив себе, выражение лица какого-нибудь книжного червя, лысого архивариуса, или любого другого любителя артефактов и прочих древностей; если кто-нибудь из перечисленных попадет сюда, то беднягу в лучшем случае хватит удар, а в худшем – он станет пожизненным обитателем веселого заведения, именуемого в простонародье психушкой, просто увидев мою коллекцию…
Я часто по ночам брожу здесь, подолгу останавливаясь у картин давно забытых или даже при жизни неизвестных художников, глажу руками статуи прославленных на весь мир мастеров, перебираю страницы толстых фолиантов из древних эпох в золоченых окладах или пролистываю брошюры совсем недавно ушедшего времени и вспоминаю. Вспоминаю Прошлое.
Я – Хранитель. Это моя работа.
Мир вокруг меня движется, несется с бешеной скоростью, подобно деревянной повозке, управляемой сумасшедшим возницей; а потом дорога закончится, и возница, в горячке и упоении вновь и вновь стегающий лошадей судьбы плеткой предопределенности, на всем скаку налетит на скалу неизбежности; и мир рухнет, и останутся от него лишь обломки, и кровь, и грязь; и мир новый родится в этой крови и грязи, и долго, очень долго не будет знать ничего лучшего…
Так было всегда. Да, так было всегда, но я хочу, я пытаюсь, и, может быть, сумею разорвать этот порочный проклятый круг.
Поэтому я – Хранитель.
Я вновь развернул полотно и бережно поставил потемневшую выщербленную доску на приготовленную для нее подставку.
И вновь увидел глаза. Я знал когда-то эту женщину, ту, которая вдохновила древнего мастера, чье лицо он видел перед собой, когда писал эту икону.
Это было в Рязани, жившей обычной неторопливой жизнью обычного древнерусского города; и она была обычной женщиной, и как все люди умела смеяться и плакать, радоваться и огорчаться…
Так было. А потом пришла большая Беда. Из далеких чужих степей
пришли орды монголов, сжигая все на своем пути; и стерли с лица земли город Рязань, и вместе с городом исчезли навеки глаза, подобные предутреннему небу в тот хрупкий и волшебный момент, когда на траве лежит предрассветная роса, а огненное светило только угадывается за горизонтом, и мир еще не расцвел пышностью красок и радостью жизни..
Я – Хранитель. И это означает, что я очень хочу, чтобы в будущем, новом мире, который будет после нас, в грязи и крови, во мраке невежества, в мути злобы и недоверия человеческого, путеводной звездой горели эти глаза, цветом подобные предутреннему небу…
Я поежился от противного холодка, строившегося из неплотно прикрытой двери, стряхнул с себя воспоминания и поднялся обратно в дом.
За окном было утро. И вчерашний надоедливый дождь. Но сегодня он почему-то не показался мне таким уж мелким и противным.
— Привет, старый приятель, — сказал я, и улыбнулся.
И дождь что-то ласково зашептал мне в ответ.