МАЛЕНЬКИЙ ЦВЕТОЧЕК

Once upon a time…
(Всё так начинается)

Слушай, дружок.
Было у одного отца три дочери. Две, как водится, ведьмы–ведьмами, а третья – ничего, приятная такая девушка, симпатишная. Что характерно – матери у них вообще не было, и куда она подевалась, никто не знал.
Старшую, самую страшную, звали Угума. Оно конечно, для нашего уха имя непривычное, да мало ли каких имен на свете не бывает – Клеопатра или там, наоборот, Джулия Робертс. Не то чтобы папа Угумин был африканского роду–племени, он как раз брянских лесов уроженец, только глуховат уродился, как пень, и говорить по той причине не выучился. Как же он научится, когда не слышит ничего. Стал быть, когда повитухи спрашивали: – Как дочь твою, любимую, в метрику записать? – отвечал: – Угума.
Славилась она страхолюдством далеко в округе и потому пошла по наклонной плоскости, стала путаной плечевой. Многие водители–дальнобойщики те края за сотни верст объезжали, солярку почем зря жгли, чтобы только на дороге Угуму невзначай не встретить. Знали, если повстречаешь – все, каюк. Говорили, что бегала она как гепард и даже лучше, и колеса на бегу прокусывала.
Враки конечно. Сами подумайте, как на бегу можно колесо прокусить – рот ведь занят, им дышать нужно.
Вторую дочь звали Угума и славилась она рукоделием. Такой оно силой волшебной обладало, рукомесло её, что – как кто глянет, тут же и купит эти тапочки, за любые деньги, чтобы только отвязаться. Вот на эти пару тысяч у.е. в неделю они и жили не тужили.
Третью, младшенькую дочку–красавицу, как сами понимаете, звали Угума и была она… – да никем она не была. Не овладела пока профессией достойной, а оттого сидела сиднем и плакала. Но мечтала, как все девочки, школу с отличием окончить и замуж за олигарха или шейха арабского выйти.

Вот собрался как–то отец ихний по делам, в город заграничный. А перед тем, как поехать, он через личного переводчика, с глухонемого на русский, вопрошал дочерей:
– Дочери вы мои, любезные, отправляюсь я в края далекие, иноземные. Ответствуйте, каких гостинцев привезти вам из стран чудесных–невиданных?
Старшая дочь подошла, скривившись – она как раз лобковых вошек «Доместосом» гоняла – и тут же себе «Чупа–Чупс» заказала. На палочке, конфета такая. Сла–адкая… слаще сахару. Ей про ту конфету драйвер один рассказывал.
Средняя дочь левым глазом моргнула (правый у неё загноился малость и не открывался) и с фортелем, этак, говорит:
– Мне, папенька, по причине любви нерастраченной и девственности непотерянной, привезите направление в монастырь имени «Собора Парижской богоматери», чтобы там обрести покой и закончить праведные дни. Слыхала, что есть там вакансии для девушек с мятущимся сердцем и стенающей душой.
Подивился отец речам таким и к третьей дочери, самой любимой Угуме обернулся. А Угума стоит бледная как мел, ни словечка не проронив, трясется вся. Только слезы по щекам градом катятся, потому что лук она перед тем резала, чтобы в котлеты положить «по–урюпински», папе в дорогу. Лишь руками развела и показала нечто невразумительное.
Ну, так тому и быть. Оформил отец загранпаспорт, визу получил, как полагается, сел в свой «Порш», оттюнингованный в сервисцентре ВАЗовском и уехал, подгоняемый попутным ветром.

***

Чудная стояла на дворе эпоха. В воздухе, как всегда, пахло революцией, прокисшими щами и мокрыми овчинами. Хотелось вздрогнуть и напиться, а оттого всем было грустно. Вечерами девушки собирались грустить в большой зале, танцевали менуэт и слушали печальную музыку Шопена и Оззи Озборна, а младшая Угума плакала: – Ой си–и–ироты мы – си–ироты…
Год пролетел, за ним второй промчался – нет от родителя весточки. Так, незаметно, прошли восемь лет, девушки уж собрались в Интерпол на розыск подавать, как вдруг, со станции, с нарочным, телеграмма – «папенька приехали»!
То–то радости было!
А через трое суток и сам папенька пожаловали на тройке вороных запряженных в «Порш» у которого в зажигании что–то сломалось, а починить тамошние умельцы не сообразили. Вышли навстречу девушки–красавицы, умницы–разумницы в сарафанах и банданах празднишных отца хлебом–солью встречать, а с ними соседей сорок сороков. Оглядел их отец:
– Лыхаим, дочери любезные и гости дорогие! Рады вы мне али грусть–тоска вас кака съедат али предчувствие гложет?
Это он так подумал, а вслух ничего не сказал, потому что переводчик заболел во Франции чумкой и умер в страданиях и конвульсиях.
Тут обрадовались ему дочери и соседи, кинулись поклажу разбирать, подарки разглядывать, да на чудеса заморские дивиться, а отец жестами поясняет:
– Это вот «Чупа–чупс» для старшенькой, это повестка в Собор богоматери для средней дочери, а это Угума–любимая младшая дочь, поглянь–ко, такой вот трабл.
И протягивает ей грамотку невелику, а сам закручинился и ликом черен стал.
Открыла Угума грамотку и читает.
Dear Sir.
I am very glad… – и дальше на чистейшем американском языке. Но Угума–то с детства была девушка образованная, знала что такое этилендиаминтетрауксусная кислота и свободно читала на шести языках, потому и перевела безо всякого затруднения всем любопытным, что данная долговая расписка выдана главе японской мафии по имени Якудза, в том, что он получает в полное и безраздельное пользование младшенькую дочку.
Сказала Угума: – Ай! – и упала от радости без чувств.
Вылили на неё ушат холодной воды, поднялась она, обвела всех блестящими от счастья и слез глазами и молвила:
– Папенька любимый, отец родной, кормилец! Волю твою выполнить я готова, как скажешь, так и сделаю, – и головку набок склонила. Ну, чисто – горлица.
Тогда отец евонный, тоже обвел всех блестящими от слез и радости глазами и молвил знаками:
– А вам, соседи мои, любезные, открою я тайну великую. Была у дочерей моих мать, и жили мы душа в душу. Была она чемпионкой мира по дрэг–рейсингу и арм–реслингу, тут–то и увидел её Якудза на передовых страницах желтой американской прессы. Отправил он своих янычаров и опричников, похитили они мою любимую, мою ненаглядную и целых шестьдесят три года я не знал, где она находится. А вот теперь, когда у неё выпал последний зуб, опостылела она Якудзе и готов он отпустить её домой, но за то требует младшую дочь. И я, как настоящий отец, не колеблясь ни минуты и не задумываясь, согласился. Дочерей у меня целых три, а жена одна. Потому, повелеваю тебе, дочь любимая, ступай к Якудзе и освободи мать твою! Такси уже заказано, под окном пипикает.
И дочь его, Угума, покорно склонила головку (ну, чисто – горлица) и как была в тапках на босу ногу и сарафане празднишном, пошла и села в такси. Водитель, хороший парень, симпатичный такой, грузин по имени Валико у неё спрашивает:
– Куды, дэвушка, паедим? В аэропорт, на вокзал?
– Вообще–то, мне в Японию надо, к матери, – сказала Угума.
– Ха! – сказал Валико. – Поехали твой япона–мать искать.
И поехали они прямо в Японию – страну восходящего солнца, мафии и микроэлектроники.

***

Скоро дело делается, да нескоро сказка сказывается.
Чу! То не ветер в чистом поле свищет, то не гром гремит, то такси–автомобиль, стремглав несётся в страну Японию.
Пока они ехали, у них трое детишков народилось: две девочки и девочка. Тут в голову Угуме пришла замечательная мысль, и как крикнет она нежным голосом:
– Сворачивай, Валико, на хрен, сворачивай!
– Куда, дорогая, – испугался Валико.
– В Саудовскую Аравию.
– Непонятное существо женщина, с какого боку не подойди, – грустно подумал Валико, – но зато сзади и спереди есть на что посмотреть, – подумал он веселее и повернул руль на юг.
Вспомнила Угума, как читала в одной арабской книжке, на арабском языке о том, что аравийские шейхи очень богатые и добрые и, наверное, они ей помогут освободить мать. Так все и получилось. Один шейх по имени Салех Салех Аль Бимбади, который сидел в Саудовской Аравии и курил кальян, тут же с ней познакомился и, прихватив на всякий случай мешок золота, влез к ним в такси прямо как был – в тапках на босу ногу и домашнем халате. И поехали они дальше, а Валико всю дорогу удивлялся – как же так, ведь принципиально одна конструкция, но у арабов получился кальян, а у русских самогонный аппарат.
И приехали они в Японию и спросили сидевшего в медитации сенсея:
– Не будете ли вы так любезны, почтенный, указать нам место, где скрывается хитрый и кровожадный Якудза?
И сенсей, у которого кундалини как раз поднялась до шестой чакры, получил такой облом, какой получал только его пращур во время правления династии Мин, но как истинный самурай в восемнадцатом поколении, виду не подал, а лишь невозмутимо моргнул правым глазом в сторону священной для любого японца горы Йоко–оно заросшей сакурой, розами и рисом.
Отправились путники в том направлении, куда он моргнул и вскоре подъехали к подножию священной для любого японца горы Йоко–оно заросшей сакурой, розами и рисом, и увидели они у самого подножия табличку с каллиграфически выполненными иероглифами «к главе японской мафии Якудзе–сан», а неподалеку от таблички стоял его дом, да и сам Якудза–сан сидел на террасе и совершал чайную церемонию в окружении гейш и фейс–контроля. Внимательно посмотрел он на гостей, и ужас исказил его некрасивое лицо.
И молвила скромная, но гордая Угума, самому главе япона–мафии Якудзе, показывая на Салеха Салеха Аль Бимбади:
– Вот мой законный муж и ему я буду вечно покорна, а тебе, криминальному оттопырку, не видать моего российского организма, как твоих японских ушей.
Захохотала она, как налоговый инспектор и плюнула прямо в раскосые глаза. Пристыженный повалился он на персидский ковер и начал делать сеппуку, но тут распахнулась бамбуковая дверь и вышла чемпионка мира по дрег–рейсингу и арм–реслингу, мама Угумы, Агафья Тихоновна с новой микроэлектронной вставной челюстью, и как дала Якудзе в левый глаз правой рукой, которой она бы запросто даже Сильвестра Сталлоне завалила, так что Якудза–сан безо всякого сеппуку помер в одночасье без ихнего японского покаяния.
А путешественники присмотрелись к Агафье Тихоновне повнимательней и увидели, что она за шестьдесят три года заточения стала Будда-Матерью Самантабхадри и у неё вместо одного тела появились целых три: Амитабху – Беспредельный Свет, Тело Дхармы – Богов Лотоса, мирных и гневных и Тело Блаженства, Падмасамбхаву, защитника сущих, Призрачное Тело. И скромная, но гордая Угума озадаченно спросила:
– Маменька! У вас и раньше тулово было чисто–конкретно ширины необьятной, а теперь у вас их целых три, и как же все мы в такси нашу поместимся?
На это Агафья Тихоновна ответила:
– О дочь благородной семьи, слушай. Сейчас чистая яркость абсолютной сути сияет перед тобой – познай ее. О дочь благородной семьи, в этот миг чистая пустота стала природой твоего ума, он теперь не обладает никакой природой вообще — ни веществом, ни качеством подобным свету; это чистая пустота, абсолютная суть, Будда-Матерь Самантабхадри.
На что Угума молвила:
– Ага, – и покорно склонила головку (ну, чисто – горлица)

***

Тут опять все сели в такси и вскоре прибыли на Родину, в страну заходящего солнца, мафии и энергетических ресурсов, и ликовали и радовались, и Родина щедро поила их березовым соком, березовым соком. И оказалось, что сестер на самом деле зовут Анастасия, Лукерья и Машенька. А мать их, Агафья Тихоновна, усталая но довольная, достала из своей необъятной пазухи маленький японский цветочек, который сорвала шестьдесят три года назад для дочерей любимых и прочитала какайку, которую написала специально к долгожданной встрече:

Как три слезы росы на лепестке
Так голые вы бегали по полю, кувыркаясь
Как вдруг повсюду рассвело

И подарила она цветок вместе с какайкой Машеньке за храбрость и отвагу. Машенька, усталая но довольная, в знак глубокой благодарности, отвесила земной поклон и хотела пропеть частушку, которую тоже написала специально к долгожданной встрече, но ей сказали, что по правилам в сказках матерно ругаться не дозволяют, и Машенка просто вдарила плясака. А потом все стали хороводы водить, петь Рама–Хари Хари–Рама и завалились честным пирком да за свадебку, по–нашенски, по–российски. Из двух зол женщина выбирает то, которое с добром, и вышла Машенька замуж за Салеха Салеха Аль Бимбади, потому что он шейх и за Валико. Нельзя же детей без отца оставлять.
И я там был, мед–пиво пил и еще много чего–всякого. А со мною и соседи выпивали, все сорок сороков. А как мы допили мед с пивом до самого донышка, так сразу и поняли, что Добро всегда побеждает Зло, а баяны и акыны, собравшиеся на халяву в несметном количестве, разнесли ту весть по всей Руси великой.
И стали все жить поживать, да клубы Челси наживать.
Тут и сказке «The End», а кто слушал – молодец!