«ЖДЕТ НАС НА НАРЦЕТЕ»….
Взмыл вертолет, наш аэробус рабочий,
Цепляясь за воздух крылом.
Ждет нас на Нарцете геологоточка
С прицелом на нижний Девон.
Все дальше и дальше уходят от меня дни, когда я занимался бурением глубоких и сверхглубоких нефтяных скважин. Практически все сознательные молодые и зрелые годы были отданы тому, о чем я никогда не мечтал в детстве и юношестве. Больше всего я любил свое поле и петь песни. Прошло уже двадцать лет, как я вплотную не занимаюсь родной профессией, но вновь и вновь я встаю во сне на ту трудовую вахту. Ведь это же не война и пули там не свистели над головой, но почему тогда каждую ночь я утверждаю своё дело, делю с товарищами радость побед и горечь поражений. Почему?.. Получился характер, который меня вполне устраивает. Жаль, что многими забыты слова Павки Корчагина о жизни, что «даётся человеку один раз и прожить её нужно так, чтобы не было мучительно больно»…Поменялась страна. Те, кто были наверху, поделили её собственность между собой. А кто создавали и создают эту собственность, как всегда, молчаливо взирают на несправедливость и почёсывают затылки. Станет ли человечество умным по настоящему и отмежуется от инстинктивных привычек своих братьев меньших? Неясно.
Много, очень много мной сделано просчётов и ошибок из-за неопытности и доверчивости на своём пути. Зачем мне нужно было в 1963 году отказаться от должности инженера по тех. безопасности, что предлагали в конторе бурения№1 Саратовнефтегаз, когда я учился в МИНХ и ГП им Губкина?
Меня тогда мучила совесть, как молодого коммуниста, что вдруг на меня покажут пальцем, как я сижу и протираю штаны вместо того, чтобы выводить свою скважину из природного катаклизма. А был я тогда в бригаде рядовым рабочим. Кончилось это для меня печально. Не каждому по плечу работать от души по 12 часов с бездорожьем и затем штурмовать науку до двух часов ночи. А какими мы были тогда упорными. У нас в бурении был учитель- профессионал по скоростному методу Рыжов В.И. В Заволжье ему равных не было. Мы, молодые, направленные в бурение из тех. училища: Семёнов Г., Передреев И., я и некоторые другие, специально оставались в его смену, чтобы перенять его индивидуальные навыки в работе. После ликвидации нашей конторы, двое из названных друзей и я- самый молодой, оказались в Светлогорском УБР Белоруссии, а затем и на крайнем Севере, в городе Инта. Разве можно забыть, как мы принимали месячные обязательства по скважине третья «Тишковская» под Гомелем, буровым мастером которой был уже Передреев И.А. Бригаде тогда, был запланирован месячный план по бурению скважины в 1200 метров. Каждая из четырех смен, во главе с бурильщиком /бригадиром/,брала на себя обязательства, которое она сможет осилить в течение месяца. На пуске буровой всегда присутствовало главное руководство управления буровых работ. /Каждая буровая скважина- это минизавод в степи, лесу, тундре./На этом собрании три вахты обязались пробурить в месяц от 307 до 315 метров, а четвёртая вахта, которой руководил я, наметила пробурить 600 метров. Над нами, помню, смеялись, и настаивали взять меньше, но мы не сдавались и решение в конце концов было закреплено подписями. Месяц пролетел, как один день. Пора подводить итоги. Наша бригада тогда выполнила свой план, пробурив около 1300 метров, из которых 627 были нашими. Прошел приличный срок и мы- уже, будучи буровыми мастерами, приходим бурить скважину№19 «Макарихинской» площади в интинской разведке Коми АССР. Приходим туда: я- старшим буровым мастером и Семёнов Г.В.- начальником буровой. До нас на этой площади было закончено 17 скважин, кроме скважины под №17. На этой площади было немало передовиков производства и лучшему из них Белозёрову И.С. было присвоено звание Героя соц. труда. Расчёт срока на бурение нашей скважины определяли по скоростным, пробуренным там. Итак, срок бурения на всю скважину был нам запланирован в два с половиной года. По случайному совпадению, первый месячный план был нам дан, как когда-то в Белоруссии 1200 метров. Несмотря на неудачное начало/мы потеряли более трех суток- некачественно заливали направление одним агрегатом/. Пришлось вручную, во главе с мастером, перетаскать сотни мешков цемента, резать их и заливать шлангом.Утром шестнадцатого числа я передал в экспедицию о выполнении месячного задания. Семёнов Г.В. находился на слете буровиков в городе Ухта и я все полмесяца находился на буровой, и обучал каждую вахту скоростному методу бурения, как когда- то в Белоруссии. На следующий день к нам прилетела группа геологов на вертолёте, для проверки метража. Оказалось даже на энное количество метров больше, чем я передал по сводке. Бригадой эта скважина была успешно завершена за девять месяцев. Правда, мне заканчивать её не пришлось из-за того, что меня, как коммуниста, отправили на аварийную скважину №17, о которой я говорил выше. По семнадцатой скважине экспедиция несла миллионные убытки и никак не могла её закончить. Скважина была важная. По ней шло обоснование подсчётов запаса нефти на этой площади. До меня на скважине работало пять буровых мастеров и она была в плачевном состоянии. Все ненадёжные и штрафники экспедиции были там. Работать приходилось сутками, не досыпая и не доедая, естественно за копейки. Там я ещё больше участвовал в технологии бурения и лишь иногда бывал дома. Без меня бурение прекращалось, несмотря на замену технологами. Через два месяца семнадцатая скважина была сдана стране с качественными показателями. С этой бригадой следующая скважина 21 «Интинская» была пробурена за шесть с половиной месяцев, вместо не менее двух лет, если соотносить с другими, на этой площади.
Некоторые из нас, названные и неназванные, были представлены к высоким правительственным наградам. Два раза и меня официально планировали на представление, но ни разу я награду не получал, из-за моих критических выступлений на партийных собраниях, в республиканской газете «Красное знамя», где я в дальнейшем /по просьбе из газеты/ стал внештатным её корреспондентом, а также моей неуживчивости с бездельниками и пьяницами в высшем руководстве. Давалось- это не легко. Помню, как с одной из буровых на «Интинской» площади, меня на руках отнесли в вертолёт /был пятидесятиградусный мороз/, с прострелом радикулита, с чем мирился уже неделю и спровадили в больницу, где отлежал месяц. Вернулся с Севера я со слуховым аппаратом. Если бы не гимнастика и не упорство во всём, то бы ещё было. Тогда, чтобы получить правительственную награду, нужно было не столько хорошо трудиться, сколько угождать чиновникам. «Языкастые», типа меня, ни наград, ни премий не получали. Однако против того времени стало ещё хуже. Пенсию северную отняли. А десять тысяч рублей/рубль был ценнее доллара/ приравняли к стоимости двух булок хлеба. Изобретение, аналогов которому нет в мире, отняли уже в эти дни и пользуются им десять лет. Я не имею от него ни копейки, как и страна, прибыль которой исчислялась бы в миллиардах. Суды на службе у ж…я, почти вся верхушка коррумпирована и тянет одеяло на себя и на криминал. Покупаю бензин из «своих скважин» на обмызганные Жигули по мировым ценам/с этой-то пенсии/и поддерживаю сохранность изобретения в институте для в…я. Связи, блат, воровство, коррупция- пронизали всё общество. Беспризорников в стране, что основа для криминала, от пяти до десяти миллионов. И это можно продолжать до бесконечности. Конечно, такую власть нужно менять каждый год, сменить законы и переизбирать, переизбирать, пока в неё не придут люди, болеющие за страну . Но кто сие будет делать? НЕ народ же, который на 70-80% такой же, ввиду своей » изуродованности», начиная со времен Ивана Грозного. На данном этапе нам нужен только тоталитарный строй с руководителями, к которым не липнут доллары.. Такие люди есть, но они наверх никогда не пробьются- ж..ё не пустит, ведь оно живёт, как в раю на дармовом.
Наверно после такой бурной жизни, особенно те счастливые годы, будут мне сниться до конца дней. Там и мои глупейшие наивность, доверчивость. Ведь судил по себе, по своему отношению к людям. Но большинство нынче иные и многие это знают. Много разного было в счастливых трудовых буднях. Об одном рядовом случае на Севере я расскажу вам поподробнее ведь, несмотря ни на что, жизнь продолжается и нельзя поддаваться пессимизму, хоть сейчас я и пишу лежа на пару, с родным радикулитом, незаживающей памятью тех, уже далёких трудовых и творческих лет.
Очнулся я от холодной темноты, что растревожила и прогнала куда-то сон. Моторы дизелей на буровой мерно отбивали чечётку. Я быстро вскочил на ноги и щёлкнул выключателем. Лампочка не загоралась и за окном было темно. Видимо что-то случилось с электростанциями на буровой. Пока одевался, каламбур от метания мыслей в сторону худшего разрастался. Сон мгновенно улетучился и холод уже охватывал тело. Тревога нарастала с каждым мгновением. Не знаю, сколько времени я
проспал, но когда ложился, было около одиннадцати ночи.
Мороз уже тогда приближался к сорока градусам. У нас на буровой было две электростанции. Во время бурения скважины обычно работала одна мощностью в двести киловатт, а ее меньшая напарница-сотка находилась в резерве. Она лишь в сильные морозы прогревалась для поддержания работоспособности, на случай неожиданной поломки первой.
Но почему нет света? Потому, на сколько в балке похолодало, было ясно, что свет пропал минут пятнадцать — двадцать назад, а, значит, что-то случилось плохое, причем с обеими электростанциями. Для заброшенных в тундру буровиков, что находятся от ближайшего поселка на расстоянии десятков километров, а от города Инты, где их основное пристанище, бывает, и на сотни; оказаться без света в сильный мороз при разношерстном, не всегда профессиональном коллективе рабочих — равносильно нечаянности провалиться под лед, на глазах у хохочущего мороза. Буквально через два, три часа все тепло, что поддерживается обогревателями в балках и паром в бараке и столовой, улетучивается. И это, несмотря на нашу изобретательность, в утеплении по осени и во время бесконечной зимы. Я выбежал на улицу и окинул взглядом унылый темный поселок, буровую, котельную. Трубы котельной понемногу дымили. Значит, она работала сама на себя. В дизельном сарае буровой, по щелям в обшивке метался луч фонарика, а вышка с темным молчаливым упорством, как бы рвалась в небо, чтобы пронзить бесконечную вселенную и эту темноту. Будто и земли ей мало, в которую она запустила ручищи на глубину трех километров. Мороз явно крепчал и меня пронзил страх, поднимая извечный животный инстинкт из глубины утробы. Такой симптом почти всегда возникает в жуткий холод, особенно когда к нему приходит на помощь черная волчица — полярная ночь. Спасем ли скважину и людей, что в большинстве еще беззаботно спят, укрывшись теплым, ласковым одеялом? Подгоняемый невеселыми мыслями, я через несколько секунд был на буровой. Вся работающая вахта буровиков находилась в дизельном сарае, сгрудившись у маленького моторчика, которым дизелисты решили подзарядить севшие аккумуляторы. Старшего дизелиста /нашего механика Н. Гантарука/ на скважине не было. Дней шесть назад он должен был прилететь на вертолете на работу, но запил в Инте, и прилетевшая смена не могла сказать что-нибудь вразумительное о его местонахождении там. Помню, впоследствии, дело это было в декабре семьдесят шестого иди январе семьдесят седьмого годов, по окончании месяца, я наставил в табеле Н. Гантаруку немало прогулов. План мы тогда даже перевыполнили, и он много потерял в зарплате, В отместку мне, он собрал несколько таких же собутыльников и написал письмо Л.И. Брежневу, где клеветнически утверждал о моем засилие в коллективе, как члена КПСС и даже, якобы, избиении мною одного из его партнеров по выпивке. Ответ пришел быстро. Но при вызове всех их, в том числе и меня, для разбирательства в экспедицию, «избитый» под суровым взглядом, главного инженера, пронизывающего насквозь,струсил и смазал ложь Гантарука, чистосердечным признанием. Примерно через год, когда я уже ушел из этой бригады, Н. Гантарук закончил свой жизненный путь в невменяемом состоянии, задавив сам себя трактором.
Но вернемся в нынешнюю действительность. Я отозвал бурильщика Володю Байкова — рослого, спокойного, видавшего уже всякое здесь на Севере и узнал у него, в каком положении находится бурильный инструмент в скважине. Узнал, оторвал ли он бурильные трубы от забоя с долотом, так как в это время шел процесс бурения на скважине. Володя был чуть старше меня, мой земляк по работе в Белоруссии. Мы с ним лет шесть, семь назад работали в Светлогорском УБР. Правда, там знали друг друга мало. Здесь же, на Севере, былое и настоящее сблизило нас надолго. К сожалению, он не успел поднять трубы от забоя, так как свет пропал внезапно. Вместе с ним, один стоя у прибора индикатора веса/от звезд немного было видно/, мы приподняли долото от забоя на нужную высоту. Володя остался дежурить на посту и шевелить время от времени трубы, чтобы они не прилипли к стенке скважины. Если трубы прилипнут, то это — авария и тогда оторвать их от стенок почти невозможно. Один буровой насос постоянно качал промывочную жидкость, чавкая, как лягушка, чтобы не заморозить промывочную систему наверху. В любые морозы раствор, что качает насос с трехкилометровой глубины, выходит на поверхность теплым. Пока насос работает, его линии наверху никогда не замерзнут. Итак, мощная электростанция резко застучала, и ее срочно пришлось остановить, чтобы совсем не загубить двигатель . Дизелист тогда был уверен, что заведет запасную станцию и бурение продолжится. Сколько себя помню, все «чудеса», что случаются на буровой,обычно бывают в самые сильные морозы. Имея немалый опыт работы не только на Севере, я до мелочей стараюсь предусмотреть и опередить неприятные сюрпризы.
«Пропажа» старшего дизелиста в критически холодное время чуть не привело нас к трагическому концу. К тому же, на этой смене, первым дизелистом оказался молодой человек, с мало известными мне практическими навыками в работе. Я и сам был новичком в этой бригаде и потому еще не успел прощупать душу каждого члена нового коллектива. По словам первого дизелиста получилось, что час назад он заводил запасную станцию, прогрел ее и был уверен в ее исправности. На данный момент он посадил уже вторую группу аккумуляторов, т.е. и ту, что снял с первой застучавшей станции, но сотку завести так и не смог. Зарядка аккумуляторов, обычно, производилась работающими станциями, но сейчас они обе были мертвы. Потому вся вахта старалась завести маленький моторчик, оставленный геофизиками, который мог «прикурить» и подзарядить аккумуляторы. Дизелисты и буровики крутили моторчик по очереди рукояткой, но он никак не хотел заводиться. Как тут мне было сдержаться, чтобы не разыгрались нервы, думая тогда, что здесь пахнет разгильдяйством.
«Не иначе» — думал я, что дизелисты не прогрели сотку, хотя уверяли меня в обратном. Шел первый час ночи. Пришел бурильщик, отдыхающей смены Николай Никитин. Пришел узнать, что случились на буровой и долго ли им еще мерзнуть без света. Я объяснил ему случившиеся и, как старшего смены попросил, чтобы он предупредил поваров, о спасении продуктов. Да, конечно, удержаться от эмоций мне тогда было сложно. Поселок замерзал, в котельной вода была на исходе, и остановить ее в такие морозы — значит надолго отказаться от бурения, а может и совсем загубить скважину. Без котельной, без воды, подачу которой осуществляет электроэнергия, буровая существовать не может. Воду, что так нужна буровой и нам, подавал центробежный насос, что находился на расстоянии полутора километров, на озере в ледяной тундре. Так как без света тот насос тоже стоял, то вся длиннющая водяная линия, заполненная водой, если не принять срочные меры, вскоре могла замерзнуть. Замерзшая вода все подводные трубы обязательно порвет на мелкие кусочки… От нас рядом находилась река Нарцета со сказочным названием. Но крутой и глубокий спуск к реке не позволил нам в начале бурения установить там водяной насос. Да, Нарцета, Нарцета… На мгновенье промелькнуло приятное воспоминание, которое в ту ночь казалось так далеко, хотя до того времени на самом деле было лишь протянуть руку. Несколько дней назад от меня улетела жена, которая в течении трех дней не уходила с реки. Мороз тогда был в пределах двадцати градусов, и, пробурив лунку во льду ледорубом для ловли хариусов, вполне можно было согреться. Сначала мы с ней пошли на реку вдвоем, на нелюбимую для нее рыбалку. Помню, я пробурил несколько лунок во льду, и объяснив, что к чему, предложил ей одну из них, а сам себе выбрал другую, считая ее понадежней. Время на рыбалку у меня всегда ограничено и я думал тогда, чтобы получить хоть какой-то результат. Но вскоре бойцовский возглас жены подпортил мне джентльменское настроение. Она, как заправский рыбак, выудила из лунки серебристого, трепыхающегося хариуса грамм на девятьсот. Мне тогда не повезло, и я поймал лишь одного небольшого субъекта. Жена, зарядившись удачным началом, поймала пять штук крупных, хищных красавцев. За те три дня, что она пробыла у нас, я ни разу не видел ее скучающей в балке. Тогда жена поймала 14 рыбин, научилась классно бурить лунки и не бояться насадки червяка и безлюдной тундры. Жаль, что промелькнувшему светлому чувству в тот миг в голове было места мало. Новый такой же путь к реке лежал через эту, как оказалось, тяжелейшую ночь. Необходимо было сегодня выйти без потерь из ледяной тьмы к желанному свету. В унисон настроению, в памяти мгновенно всплыла и темная страница скважины №15 Макарихинской площади, где в сильные морозы замерзла буровая, когда там находился малоизвестный нам, новый мастер Зубков Б.И. Геологическая точка тогда была загублена. Говорили, что за время аврала подобного нашему, 3убков не вышел из своего балка до самого утра. После ту буровую отогревали всей экспедицией до весны. Из-за длительной остановки ствол скважины осложнился и привести его в порядок буровики уже не смогли. Ее списали как загубленную. Экспедиция понесла большие убытки, из-за явной халатности бурового мастера и бригады. Наша скважина стоила еще дороже, ввиду того, что доставка грузов к нам шла только вертолетами. Зубков тогда был снят с работы, что пошло ему только на пользу…
Через два месяца к нам в Ухтинское управление Коми был назначен новый начальник, вместо бывшего Забродоцкого, который пошел на повышение с отбытием в Москву. Наш новый верховный, прибывший из Сахалина, оказался земляком Зубкова. Там они раньше вместе работали.
При встрече у нас в экспедиции, они быстро нашли общий язык и вскоре Зубков пошел на двойное повышение сразу. Его назначили начальником РИДС, то есть главным над всеми мастерами, на одном из участков экспедиции. Где вскоре и меня ждала, как мастера «продуктивная» нелегкая ноша от нашей обычной расхлябанности и круговой поруки угодных и угодников, с новоиспеченным «Остапом Бендером»… «Век угодных длится, длится, красный свет делам. Над страною мрак клубится — наш российский срам.»
К сожалению, я тоже поплатился за скважину первую Лемвинскую, где в сорокасемиградусный мороз была некачественно зацементирована техническая колонна. На той скважине во время цементных работ из руководства я был не один, а вместе с главным инженером и начальником экспедиции. Особо ответственные решения по скважине принимали именно они. Наш главный был с крепким характером и его в экспедиции никто не мог ослушаться. Однако после этой сверх- платы, я часто принимал ответственные решения по скважине сам, не оповещая никого, и ни разу не попадал впросак. Итак, наш главный Крутиков Г.Г. с львиными замашками — небольшой, грузный человек, в то время крепко стоял на ногах. Когда он выходил из себя, что случалась часто, его оппоненты выглядели против него щупленькими и маленькими. Бесконтрольная вспыльчивость его характера, проще- самодурство, часто мешали ему в продвижении вверх по служебной лестнице. Говорили, что в молодости он баловался водочкой и слыл сорвиголовой. Начальник экспедиции, в противовес ему, был щупленьким, среднего роста, с вечно улыбающейся физиономией, добрый, как старый барин. Он, Бастриков Сергей Иванович, присутствовал на скважине в ответственный момент, скорее для порядка. После принятия ими решения о начале заливки в лютый мороз в два часа ночи , я не находил себе места, не зная, как ему противиться , предвидя худший вариант развития событий. Я считал, что цементировать нужно только днем. Днем и мороз слабее, и люди с другим настроением и с иным обозрением. Помню, тогда главный накричал на меня и сделал выпад, чтобы я убирался с буровой ко все чертям. Естественно, будучи тогда начальником буровой, я не мог покинуть свое детище и всеми силами старался довести близорукое решение до положительного исхода. В то время нашей бригадой был выполнен уже пятилетний план государства за два с половиной года. При заливке, несмотря на мощный бас главного, перекрывающего, все работающие агрегаты, постепенно были заморожены все тампонажные линии.
Цемент с продавкой качали дольше всех нормативных сроков. В трубах поднялось, недопустимое давление из-за замерзания и схватывания цемента и мы, побежденные морозом, не смогли спасти бурильные трубы и техническую колонну, и поломали их. В скважине получился стержень из железобетона разного диаметра и она была загублена. В горячке я обозвал виновных преступниками, которых нужно отдать под суд. Но увы! Лишь я был снят с работы и переведен в бурильщики.
Год я работал на другой скважине, затем простудился и заболел. Месяц отлежал в больнице, а после был назначен сюда, на вторую Бергантымыльскую в качестве помощника бурового мастера. Но хватит воспоминаний…
Чтобы снять нервное напряжение и осмыслить происходящее, я вышел из дизельной. Заодно решил проверить, что делается в замерзающем поселке и котельной. Из старших по званию я здесь был один и потому, в основном от меня, зависело, что дальше произойдет на буровой. Мысли работали в предельном напряжении, отыскивая «соломинку для утопающих» в холодной полярной ночи. Кстати, ее всегда можно найти, если не пасть духом и сильно постараться. Я зашел в котельную поздоровался с Ксенией Ивановной и узнал, как у неё идут дела. Помню, даже пошутил насчет злого мороза и она приняла юмор и добавила свой, над чем я, помню, всерьез рассмеялся. Конечно, жизнь всегда держится, не на трауре. Она пообещала мне продержаться до утра без подачи пара по точкам. Это уже было, многое в нашем положении. Выйдя от нее с приподнятым настроением, я зарядился упорством и обрел уверенность, что буровая будет спасена. Нужно только мне, как всегда, самому засучить рукава и влезть в самое черновое дело с головой. «За ним шел сильный, малодушный, превозмогая лени зуд. Но задыхался в средах душных, хоть был вынослив, как верблюд». Посередине нашего поселка горел костер и несколько человек, обогревались и даже перебрасывались шутками. Там были и две женщины — наши поварешки. Ну, а где есть неугомонные и бесстрашные, несущие с нами все тяготы жизни, там всегда будет тепло в любую погоду. Пришли два буровика, что я посылал к центробежному насосу на озеро. Воду с водяного насоса, полностью слить не удалось. Люди изрядно замерзли, их рукавицы превратились в несгибаемый панцирь. Хорошо, что лица были скрыты под подшлемниками и видны были лишь одни глаза, иначе бы обморожения не избежать.
«Ты и я здесь по собственной воле и для нас слова нет- «не могу». Я и помощник дизелиста стали проверять подвод дизтоплива к электростанции , что не завелась. Отсоединили шланг. Топливо сначала плюхнуло, а затем, уменьшаясь, стало течь тонюсенькой струйкой. Ясно, что под давлением оно нам создавало видимость нормального поступления. Выходит, дизелисты меня не обманули и топливо замерзло уже после прогрева станции. Да, во всем этом Гантарук бы разобрался и аккумуляторы не посадил. Замерзшую линию пришлось с риском отогревать факелом, а затем обмотать мешковиной. Теперь нужно было любыми путями завести моторчик геофизиков, который иногда схватывал, вводя нас в заблуждение. Я решил вывести всех из дизельного сарая, где было шумно. Вывести на улицу и выслушать там мнение каждого, кто может что- то подсказать, положительного в данной ситуации. Не помню, кто-то предложил заменить свечу на моторчике. Но где ее взять? На скважине только дизеля. Вспомнили, что на территории буровой стояла опломбированная геофизическая машина, у которой были свечи. Решение мной принято. Капот на моторе машины под напором лома щёлкнул и замок отлетел, как стеклянный. Достали свечу и сделали замену. И о чудо! Один оборот рукоятки, и моторчик — маленький идиот задымил и затарахтел на всю вселенную. Радости нашей не было предела! «Потому стал и полюс роднее и к луне потянулась рука и семья белых пятен скудеет, и течет нефтяная река». Какая она разная — эта радость, что бывает у человека. Один, как новый русский, сделал из «воздуха» деньги и рад до беспамятства, пока на свободе под покрывалом власти. Другой- в теплом ресторане швыряет нашими деньгами, которые мы здесь добываем потом и кровью. И он тоже рад, хоть по нашим понятиям, и глуп, как редька. Нам же «умным» дым и тарахтенье «лилипута» оказалось райским подарком, что дороже всего на свете. «Да, непросто идти на пределе, увлекать за собою вослед. Засыпать на ходу без постели, в сотый раз забывать про обед». Дизелист весь мокрый, хоть и было холодно, набрасывал провода на аккумулятор для подзарядки. Бензина в моторчике было мало и нужно было спешить. И вот пуск! Сделав пару оборотов, станция чихнула, но не завелась. Нервы наши были натянуты, как струна. Наконец снова включили стартер и станция залопотала, видимо, как и мы, истосковавшись по свету. Он вспыхнул, ослепив нам глаза, смоченные непрошенными слезами. Давно я уже не ощущал такой легкости и бодрости/они возникают от второго дыхания/,хотя длинная ночь подходила к концу. Не задерживаясь, во главе со мной, с ведерком солярки и факелом мы ринулись спасать центробежный насос на озеро. Костер в поселке еще горел, но яркий свет на столбах сделал его осиротелым, «Светом мысли гонят тьму поселки. Хмурится и тундра, и тайга. И глядят на нас лишь с удивленьем елки, что по пояс спрятались в снега». Не чувствуя холода, на подъеме, мы быстро добрались до водяного насоса и стали готовить его к пуску. Калорифер в будочке насоса уже делал своё доброе дело, но пальцы еще прилипали к болтам и гайкам. Наконец запустили центробежку. Давление поднялось до десяти и не падало. «Значит, линия где-то прихвачена морозом, а может, и по всей длине» — думал я. Я вышел из будки и окинул взглядом кусок водяной линии, что тянулся до сугроба снега. На столбе ярко горел свет. Посредине видимой линии был значительный изгиб и, видимо в нем, как я предположил, осталась вода и замерзла. Мы облили кусок трубы, обмотанной мешковиной, соляркой и подожгли. Солярка загоралась с трудом, но затем заполыхала вовсю. Ребята следили за горением, а я носился туда — сюда, наблюдая за давлением на манометре. И вот, почти как на капоте геофизической машины, щелчок и давление резко упало до единицы. Линия вздрогнула, как живая, но пропусков воды не было. Постепенно нарастая, давление поднялось до нужных атмосфер, что соответствовало обычному режиму работы водяного насоса. Вся длиннющая линия была не столько обмотана утеплителем, сколько засыпана снегом. Это спасло ее от замораживания в долгие и холодные ночные часы. Двое ребят остались обматывать линию, а я с дизелистом поспешил на буровую. В стороне буровой, то слева, то справа, принимая форму перистых облаков, соединенных между собой узкими и широкими перешейками, с довольно великими по высоте, с бледными и яркими розовыми вытянутостями- пылали, чарующие зарницы северного сияния. В центре сказочного действа стояла наша красавица — вышка, вся в огнях. Будто в темноте она дотянулась до неподвижных светлячков-звезд и нацепила их на себя в более ярком исполнении. Струны водяных линий, что тянулись к каждому объекту буровой, оказались исправными, и вода уже поступала в нужные точки.
В шесть часов утра буровая продолжила углубление забоя, а в семь, как обычно, буровиков кормили завтраком и я передавал сводку в экспедицию, в обычном режиме. Мороз тогда был, что не забывается в течении многих лет, более пятидесяти градусов. До сих пор помню, как после аврала, я весь перепачканный, оттирал грязными руками, обмороженные щеки. Они до самой весны не переносили холода. Скважина эта, к сожалению, как и те, о которых я рассказывал выше, вскоре будет загублена уже при открытых нефтяных и газовых пластах, что на глубинах 3600-3800 метров, тупоумными нуворишами, что тогда и сейчас при регалиях, богатство которых лишь безграничная, никем не контролируемая власть, состряпанная на взаимовыгодной круговой поруке.
На вертолете привезут мне нового начальника буровой. Прежний Белозеров И. С.- герой соц. труда уйдет по болезни. Нового сгрузят , как дрова, невменяемым, а меня снова, не от мира сего /все в ногу — я не в ногу/, не принявшего аморальности, уведет другая дорога, с накатанного уже пути, к иному берегу. /Начальник буровой у нас назначался на сверхглубоких и очень ответственных скважинах./
Обычная рядовая, гибельная оказия случится со скважиной, когда я еще буду там, отстраненный от дел, буду сидеть на чемодане, не имеющий уже права принимать решения. Мне в то время приходилось ожидать вертолёт, для отбытия на не знакомую геологоточку. Но это уже другая история, которая вряд ли будет описана,так как в нынешнее время, нет совсем свободы слова. Свобода во всём-только для хозяев, поделивших страну между собой. А
демократия и порядок возможно и будут- но когда?!
Все фамилии, кроме главного инженера здесь истинные, как и факты, что имеются в архивных документах, которые « в огне не горят, в воде не тонут»… «Перевернуты морей страницы, где плескались дети силачей. И кипит ум, и сияют лица от забитых мастерски мечей».
Апрель, 2004 год.