Когда после обеда Аня убирала на кухне, её друг вошёл и тихо обнял девушку за плечи:
— Ты всё трудишься, трудишься… Ну,дай я это сделаю.
— Не сегодня. Ты с поезда, с дальней дороги. Иди отдыхай.
— Не такой уж и дальней: Москва-Рига. Всего лишь ночь, подумаешь. И привык я уже к этой дороге.
Он отошёл и незаметно, устало зевнул. А потом говорил из столовой:
— Я рад, что в Москву мы едем вместе. К Новому году родители ждут нас обоих. Пора вам уже познакомиться… Ну, не возись там долго, иди сюда,- его голос звучал теперь нежно и ласково.
Аня сняла передник и прошла в спальню, к зеркалу. Её густые русые волосы были модно подстрижены. Тонкий чёрный свитерок подчёркивал белизну кожи и точёность плеч и бюста. Глаза сияли от хорошего настроения. Она вспомнила чьи-то слова: «Если, посмотрев в зеркало, вы остались довольны собой, значит для других вы просто сногсшибательны». Она чувствовала себя привлекательной и счастливой. Он ждёт её в соседней комнате. И они вместе поедут в Москву на Новый год. Рядом с трюмо на стене календарь. Тысяча девятьсот восемьдесят второй год, двадцать седьмое декабря. Аня взяла косметический карандаш и под числом «двадцать семь» кокетливо написала: С.С. Это значило: самый счастливый.
Когда Аня вошла в столовую, Феликс, полулёжа на тахте, листал иллюстрированный однотомник Пушкина. Тридцатипятилетний учёный-физик, невысокий, коренастый брюнет с живыми умными глазами, он любил поэзию и сам писал стихи, которые охотно читал знакомым.
Аня села подальше, у письменного стола, облокотившись о спинку стула. Не потому, что он был занят книгой, а так получалось всегда: несмотря на длительное знакомство (уже около двух лет), каждая встеча была, как новая, первая. Как будто не он к ней приехал, а она на минутку зашла к соседям и там задержалась.
Не отводя глаз от портрета Натальи Гончаровой, Феликс заговорил о женской красоте,как драгоценности, требующей особой, дорогой оправы. Слова его были не новыми, и Аня смотрела на него, как на ребёнка,с прощающей улыбкой. Феликс увлёкся:
— Однажды в Ялте я был с одной женщиной, замужней. Она была на пятнадцать лет старше меня, но какая красавица! Ах, какая красивая женщина!- он смотрел куда-то сквозь стену, отрешённо, слегка сощурившись, с задумчиво-мечтательной полуулыбкой. Он часто щурился, когда говорил о чём-нибудь серьёзно.- И как она любила меня!… И я её любил… Когда мы с ней заходили в ресторан…
«Мы с ней»,- Аня дальше не слушала. Она никогда не была на южных курортах и сейчас рисовала себе синее море, горы, пальмы, рестораны, нарядную публику. Почему-то представилась солнечная аллея, которой не видно конца, и по ней идёт он со своей замужней красавицей.
Комната её вмиг обесцветилась, стала убогой: простой круглый стол, книги на полках стояли неровно и казались сейчас устаревшими и ненужными; густая еловая ветка с шишками и цветными шарами в высокой вазе на полу тоже имела какой-то жалкий, даже смешной вид. Да и сама Аня стала вдруг обезличенной и увядшей. Она повертелась на стуле, не зная, как лучше сидеть и, лишь бы что-нибудь сказать, спросила:
— А как её звали?- и тут же почувствовала себя ничтожной и глупой.
— Её звали…её звали,- он продолжал смотреть в неведомую даль всё с той же мечтательной полуулыбкой,- такое редкое имя…
«Неужели назовёт? Нет, не надо! Не называй!» Он назвал:
— Как в известном романе. Её звали Флер.
Книга, которой Аня восторгалась, и её героиня вызвали сейчас чувство гадливости. «Флер и Феликс»,- чётко отпечаталось в воздухе, и жар прилил к её лицу. И, кажется, вот-вот выступят слёзы. Но Аня заставила себя расправить лицо и улыбнуться.
Феликс встряхнулся, махнул рукой и с легкомысленной улыбкой, скороговоркой произнёс:
— Ах, это было давно, и… я не хотел бы её снова.
Он перестал улыбаться и протянул к ней руки. Взгляд его стал нежным и робким.
— Ну, иди сюда. Только с тобой мне спокойно и хорошо в этой бешеной жизни.
Аня неловко повела плечами, встала, поправила штору, подвинула вазу, не зная, что делать дальше. Прежнее общение было исключено. А впереди ночь. Как её избежать? К счастью, в спальне зазвонил телефон.
— Извини, я сейчас…
Звонок не был важным, но дал ей время подумать.
— Феликс, так получилось… мне нужно срочно к подруге. Она заболела, и некому помочь… Нет, нет, нельзя ничего изменить. Вот видишь… как вышло. Я пробуду с ней несколько дней. вот ключ. Оставишь у входа под ковриком.
Аня надела пальто, вязаную шапочку и такой же шарфик, поцеловала Феликса и ушла. Она в самом деле решила поехать к подруге и переждать, пока он уедет. Скорее всего завтра ночным, но может успеть ещё и сегодня.
Она сбежала по лестнице, вышла из подъезда. Зимний воздух оказался неожиданным и каким-то особенно свежим, как будто зима только что началась. И всё вокруг она видела заново, как после долгого отсутствия. Знакомые подъезды, сотни окон, в которые всегда хотелось заглянуть; дворы, открытые за голыми деревьями, и пёстрая толпа детей на снежной горке — от всего повеяло чем-то своим, дружелюбным и надёжным.
Рядом с ней появился сосед-первоклассник, её ученик. Вот уже седьмой год как псле института Аня работает в начальной школе.
— Здрасьте, Анна Борисовна!
— Не здрасьте, а здравствуйте.
— Ну, здравствуйте. Анна Борисовна, а дайте я вашу сумку понесу. Ну, пожа-алуйста! — он дотронулся до сумочки и поднял на Аню хорошенькое, как у девочки, лицо: пухлые розовые щёки, большие чёрные глаза, и в них мольба и преданность.
Аня дала ему свою сумочку. Ростом с пятилетнего, Денис был самым бойким, самым умным и развитым в классе. Интересно, каким он будет взрослым?
Станет Дон Жуаном? Дотянет ли? Она вспомнила его неуправляемую весёлость и болтовню на уроках, блестящую успеваемость и теперь этот покорный взгляд и почему-то решила: «Да, этот дотянет. Такими рождаются».
— Ну, мне сюда, к трамваю,- она взяла у него сумочку.- Спасибо, ты мне помог.
— Я вас провож…
— Дальше тебе нельзя идти. И ты ведь на горку собрался? Весёлых тебе каникул, Дениска!
Он медленно направился к горке, потом побежал. А Аня, идя к остановке, почувствовала себя уверенней и спокойней.
В трамвае, открыв сумочку, она увидела нераспечатанное письмо от своей тёти с Украины. Забыла прочитать! Ехать было далеко, она уселась у окна и открыла письмо:
«Дорогую Аню поздравляем с Новым годом. Будь здорова и счастлива, пусть тебе сопутствуют радость и благополучие.
Ума не приложу, почему не отвечаешь, Аня, на мои письма. Что случилось с тобой? Ведь это неспроста. Надо же нам обо всём знать. Кто у тебя ещё есть из близких, родных? Может быть, чем-нибудь сможем тебе помочь. Одним словом, очень волнуемся за тебя.
О нас что писать? Старимся, болеем. Впереди ещё долгая зима. Будем ждать с нетерпением от тебя вестей. Будь здорова. Целую тебя, тётя Катя».
Письмо, как и все тётины письма. Раньше, когда живы были родители, переписку с сестрой вела мама. А теперь, вот уже пять лет Аня совсем одна. У тёти и её мужа Аркадия Марковича не было детей, и они тоже в сущности одиноки.
Аня писала им редко, лишь в праздники посылала открытки, да и то с опозданием. Беспокойная школьная работа, друзья, театры, любовь…- жизнь её была заполнена, об одиночестве не было мыслей. Но сегодня всё рухнуло… Она смотрела в окно на подтаявший снег, на серую слякоть, на людей с тяжёлыми сумками и очереди у магазинов. Все готовятся к празднику.
Аня перевела взгляд на конверт, который ещё держала в руках, и стала думать об Украинском городке, куда часто ездила в школьном и студенческом возрасте. Вспомнился почему-то балкон, где в мисках, накрытые полотенцем, лежали помидоры, абрикосы, мелкие сладкие груши. Вспомнились весёлый двор, друзья с последующей перепиской… и тётина забота. «Анечка, ты кушай больше фруктов и овощей! Тебе надо поправиться и набраться сил»,- говорила она, подавая Ане то морковку, то тарелку сочных черешен. Медсестра, теперь уже давно на пенсии, она любила говорить о витаминах и правильном режиме жизни.
Теперь Аня представила их зимой, одинокую пару пенсионеров, тоскующих о лете и, быть может, о её ненаписанных письмах. И сейчас, в конце декабря, она их ещё не поздравила с праздником. «Не дождёмся тепла, надоела долгая зима»,- вспомнила она из прошлых писем и впервые затревожилась о них. А не поехать ли туда? Вот взять и поехать! Прямо к празднику. То-то им будет радости! Нет, в самом деле — ведь это возможно: порадовать их, может быть, как-то помочь. Да и мысль о самой дороге пришлась по душе, освежила её. И вот уже не даёт покоя: скорей, скорей!
Аня лежала на верхней полке в плацкартном вагоне пассажирского поезда и под стук колёс переживала свою неудачу в любви. Внизу две женщины, уже готовые к выходу на следующей остановке, тихо роптали на опоздание поезда и на что-то ещё. У окна красивый пожилой мужчина снял очки и, складывая газету, улыбнулся женщинам и чеканно процитировал поэта: «Этот короткий путь- тоже частица жизни твоей. Жить и в пути умей!»
Женщины переглянулись и засмеялись. И Аня улыбнулась этим словам. Уж что-что, а жить в пути она умела. И именно в дороге всегда, ещё с детства, ощущала настоящую жизнь. Ни сутолока вокзалов, ни неудобства, ни пыль, ни грязь дорожная — ничто не раздражало её в пути. Всё волновало и радовало: за каждой конкретной дорогой угадывалась какая-то другая, более значительная, по которой что-то тебя ведёт, и ведёт правильно. Только в движении и являлось это чувство лёгкости и доверия чему-то мудрому. Да, хотелось остановить мгновения, войти в ту жизнь, в тот «мирный край», что проносился за окном. И это тоже вызывало радость. Ведь затем и являлись эти мгновения, чтобы напомнить ей: «Ты жди, и мы ещё вернёмся!»
И почему-то казалось, что все пассажиры, её случайные спутники, тоже так думают, что все они, свободные от суеты, существа особенные, связанные общей тайной. С верхней полки, поглядывая то в окно, то на спутников, можно было рисовать себе их жизнь или спуститься вниз и легко подружиться с ними. Так было всегда, а сегодня хотелось побыть одной. И это тоже была дорога…
От областного центра до нужного городка Аня добиралась автобусом. И сейчас, тридцать первого декабря, в восемь вечера, она приближалась к знакомому дому. Было темно и падал снег. К дому вела длинная аллея между рядами трёхэтажных кирпичных домов с прилегающими просторными дворами. При свете редких фонарей различались деревянные столики, скамейки, детские качели. Летом всё это пряталось в зелени.
В подъезде Аня остановилась. Какая-то нерешительность нашла на неё. Ведь её не ждут. Она сняла шапочку, причесалась. Слышно было, как на последнем, третьем этаже, где живут её родные, открылась и закрылась чья-то дверь. Шаги и тихий говор. Аня поднялась на несколько ступенек. Наверху опять открылась дверь, и снова тихий говор и какая-то возня. Аня насторожилась. Тревожной какой-то показалась ей эта возня. Уж не случилось ли что-нибудь с ними? Всё может быть, они ведь старые уже, больные. На минуту она представила себе, что тёти не стало или она осталась одна. Не замечала она их присутствия в своей жизни и вдруг поняла, что не стань их сейчас, и вся её жизнь изменилась бы и весь мир уже был бы другим. Сгусток вины и стыда стеснил ей грудь. Она поднялась на третий этаж с тяжёлым сердцем и, готовая ко всему, позвонила у двери с красной звёздочкой. Это школьники отмечают квартиры, где живут старые коммунисты, участники войны. Таким был и Аркадий Маркович.
Аня всегда посмеивалась над тем, как проявлялось его коммунистическое сознание. «Мы рады, Аня, что ты опять в строю и трудишься на благо нашей Великой Родины». Такие приписки он делал к тётиным письмам, когда Аня выздоравливала после болезни. Аня не могла понять, насколько искренним он был в своём этом сознании. Аркадий Маркович — еврей и имел родственников заграницей. Раза два в год писал ему племянник из Америки, на Анин адрес, в Ригу. Не могли американские письма приходить в маленький городок, где его, врача, все знали: ведь он же коммунист.
Дверь открыл сам Аркадий Маркович. Низенький, толстый, совершенно лысый, с большими тёмными глазами на круглом лице, он стоял, опираясь на палочку. В первую секунду он как-будто не узнал Аню, но тут же опомнился и весело крикнул:
— Катя! Катя! Иди скорей сюда! Посмотри, кто к нам приехал!
Из кухни вышла тётя Катя.
— Боже мой! — она приложила руки к груди, но мгновенный испуг сменился заботливо-тревожным выражением, типичным для её лица.
— Всё хорошо, тётя Катя! Я просто хотела сделать вам сюрприз.
— Как это не дать телегра-амму? Ведь мы бы встре-етили тебя.
— Ну, как тебе твоя тётя? Правда, миловидная она у меня? Чем не манекенщица?
На тёте было бордовое шерстяное платье с белым кружевным воротником, знакомое Ане по фотографиям, туфли на каблучке; седые волосы гладко зачёсаны и заколоты сзади — весь её вид был опрятным, празднично собранным. Она ответила мужу укоризненным взглядом, а Ане сказала:
— Да не слушай ты его, старого болтуна.
— Катенька! Катенька! Покорми гостью, скорей корми гостью.!
— Подожди, Аркадий, не суетись,- говорила она страдальческим тоном,- дай ей раздеться, помыться.
Аня снимала пальто, сапожки, и тётя смотрела на неё с тревогой и любовью. Тут же, в прихожей, сев на низенькую табуретку, Аня достала подарки: «Рижскую сирень»- духи для тёти, которые однажды ей понравились у Ани, для дяди летнюю рубашку солнечного цвета и «заморские»кушанья к праздничному столу — латвийский сыр, шпроты, Рижский бальзам и свой, «фирменный» торт с изюмом. Она выкладывала всё на подзеркальник, а тётя Катя, покачивая головой, относила на кухню.
На кухне было по-праздничному уютно.
— Мы тут с Верой Андреевной, знаешь ведь нашу соседку, готовим к ужину вдвоём. Всё ходим туда-сюда с блюдами да графинами. Вера только что ушла.
Так вот что это за возня была! — Аня посмеялась над собой. Потом, как в детстве дома, схватила ещё тёплый, душистый пирожок с капустой, съела его и отправилась в ванную.
Нежась под тёплыми струями душа, она чувствовала себя почти счастливой: её близкие в порядке и ждут своих друзей, в комнате накрытый новогодний стол, на ёлочке зажгутся свечи. Всё хорошо и просто. И больше ничего не надо.
И, когда гости уже сидели за столом, вспоминая и провожая старый год, Ане тоже было тепло и спокойно. Но, когда в полночь забили куранты и все задумчиво притихли, на неё нашла тоска. Вот и ушёл он, этот самый счастливый… а теперь пустота. В тот момент, когда принято радоваться, у неё пустота. А как могло быть!
— Ну! С Новым годом! — первым поднял бокал с шампанским Аркадий Маркович.
И пошли поздравления, пожелания, весёлое застолье продолжалось. «Слава богу, всё в этом доме в порядке»,- снова подумала Аня, и всё же хотелось конца празднества. В обществе пожилых людей, хоть и милых, интеллигентных, она томилась сейчас, вспоминая сверстников. Как будто угадав её мысли, Вера Андреевна, сидевшая рядом, тихо заговорила о сыне, знакомом Ане с детства.
— Ах, Анечка, Анечка, знал бы Серёжа, что ты здесь, обязательно прискакал бы. Он теперь близко, в областном центре живёт. А так всё по дальним стройкам работал. После института сам попросился в таёжную глушь.
Аркадий Маркович слышал, что речь о Сергее, и, когда гости ушли, был уж тут как тут. Тётя Катя готовила Ане постель, а он похаживал с палочкой и, глядя в пол, рассуждал сам с собой.
— Чудный парень, талантливый, деятельный… Хорошая пара была бы. Его уже главным инженером поставили. Ты учительница… Вот и жили бы хорошо.
— Ладно тебе, Аркаша… разговорился,- тётя Катя как бы извинялась за мужа.
Но Аня знала, что несмотря на укоры, она всегда соглашалась с ним. Просто стеснялась, не решалась заговаривать с ней о личном и теперь осторожно добавила:
— И правда, Аня… одной быть не стоит. Тебе уже двадцать восемь лет, надо устроиться, выйти замуж. Прошлого не вернёшь, не век же тебе горевать.
Четыре года назад Аня вышла замуж, но не прошло и года, как молодой муж погиб в автокатастрофе. Это и имела в виду тётя, но так как Аня отмалчивалась, она не решалась развивать эту тему.
Утром Аня встала поздно и посмотрела в окно: лёгкий мороз и яркое солнце, голубые тени на снегу и контуры голых деревьев на фоне неба и домов. Этот непривычный зимний вид знакомых мест давал ощущение новизны и причастности к чему-то неясному, неуловимому, но хорошему и светлому то ли в будущем, то ли в прошлом… Захотелось позвонить знакомым детства. Она застала одну из них, и та обещала прийти поболтать. Аня ждала её с нетерпением.
Ближе к вечеру снова собрались гости, и она помогала принимать их. В какой-то момент в коридоре разбила тарелку и, когда опустилась к осколкам, в дверь позвонили.
— Заходи, Надюша! Дверь открыта! — но никто не вошёл, и снова раздался звонок.
Аня поднялась и сама открыла дверь. И от неожиданности отпрянула: перед ней стоял и улыбался высокий молодой человек в сером костюме и чёрной рубашке.
— Ой, Серёжа! Откуда ты взялся? Я думала, это Надя идёт!
— Надя завтра придёт. Я её встретил,- он вошёл, приглаживая тёмные волнистые волосы, и подал Ане большую коробку конфет.- С Новым годом! Откуда я взялся? Утром мама звонила… сказала, что ты здесь, а мне как раз… и надо было сюда. А вот тебя каким ветром…
В это время вышла тётя Катя:
— Боже мой, Сергей приехал! — на её лице расцвела живая улыбка, — Ну, идём к столу! Аня, веди его к столу!
— Да нет, ну что вы… я хотел, чтоб Аня … к нам пришла.
— А может, мы на кухне посидим? Тётя Катя, мы на кухне посидим.
— На кухне? Ну, как хотите, как хотите, — она нагнулась было над осколками, но Сергей её опередил.
— Ты разбила? Это к счастью. Это хорошо.
При слове «счастье» Аня сникла, но взглянула на осколки с невольным уважением.
Они уселись на кухне за столиком и одновременно посмотрели в окно. Уже темнело.
— Смотришь на те качели? — спросил Сергей.
— Помню, когда-то мы чуть не дрались за них: кто первый захватит.
— Однажды оба свалились, и ты… побежала жаловаться, — Сергей чуть-чуть заикался и говорил негромко и немного, с расстановками. И что бы он ни говорил, казалось поэтому важным, и его хотелось слушать. Он был человеком спокойным, сдержанным, но без застенчивости и смущения.
— А хорошее было время! Какие мы концерты устраивали! — вспоминала Аня. — Даже «Снежную Королеву» ставили! Костюмы мастерили, всех соседей звали.
— Это вы, девчонки… а мы не участвовали. Ну, клеили что-то там… для ваших костюмов.
— Зато вы составляли списки дворовых девчонок по красоте. Как сейчас помню, Светка была восьмая из-за своей толщины и как возмущалась! Говорила: «У меня глаза красивые, все так считают, а раз глаза красивые, значит, и сама красивая». И вы перевели её на седьмое место… А я была третья, — Аня гордо улыбнулась.
— Ты была первая.
— Нет, нет… тре…
— Ты была первая.
— Ах, ну да… правильно. Так и говори всегда. Всем. — Глаза её однако засияли и лицо зарумянилось. Как хорошо, подумала она, что на ней сейчас это платье, синее вязаное, красиво облегающее фигуру. Она сама связала это платье по журналу мод и знала, что оно ей идёт.
— Кому это всем? — он произнёс это слово с вызовом и неприязнью.
— Ну, всем… женщинам. Мужчина должен уметь обманывать, — сказала Аня неумело, неуклюже и ещё больше покраснела.
— Тоже мне… философ. Да не идёт тебе это. К твоему нежному лицу.
Аня поспешно оправдалась:
— Это не я. Это Бальзак сказал. — Ей и не хотелось философствовать, хотелось говорить о простых вещах, пить чай с пирожками и вишнёвым вареньем, прислушиваясь к пению в комнате.
Аркадий Маркович играл на пианино и пел свои любимые украинские песни. Потом пели все под его аккомпанемент:

Любимый город другу улыбнётся,
Знакомый дом, зелёный сад и нежный взгляд.

— Ну, как ты вообще… живёшь-поживаешь?
— Да так, потихонечку-помаленечку. А ты, я знаю, на всех великих стройках побывал.
— Ну, уж на всех… И не побывал — работал, — Сергей снисходительно улыбался. но по-доброму, без превосходства.
— Тайга, палатки? Дым костров? — Аня выпалила то, что знала о тайге.
— Да, да… и это тоже. И… люблю я всё это. И тянет меня туда.
— Опять поедешь?!
— Да. Не готов я ещё… к спокойной жизни.
Они снова прислушались к пению:

Любимый город будет спать спокойно
И видеть сны и зеленеть среди весны.

Вдохновенное пение гостей, тихий голос Сергея и простодушный взгляд посуды за стеклом буфета говорили Ане, что в жизни всё не так уж плохо, что и этот городок зазеленеет весной, и её родные дождутся, наконец, тепла. И где-то есть суровая тайга, там трудятся отважные, весёлые люди. Это тоже успокаивало и даже как-то приподнимало.
— Когда ты уезжаешь,Аня?
— Через два дня.
— Жаль… не смогу тебя проводить. Еду в командировку. Писать тебе… конечно, бесполезно. — Когда-то в институте он написал Ане письмо, сразу она не ответила, а писать потом ей показалось неудобным. — Ты даже тёте своей не пишешь, — он внимательно посмотрел на неё и опять снисходительно, но по-доброму улыбнулся.
Аня потупилась. Потом уклончиво пролепетала:
— Ну, почему же… Теперь уже пишу, — и сразу переменила тему. — Последний раз мы виделись…
— Четыре года назад. Ты тогда замуж собиралась. Прости… что,напомнил.
— Ну, что ты… И до того четыре года назад. И каждый раз, я приезжала, а через два-три дня ты уезжал… Давай ещё чайку?
— Спасибо, Анечка. Я рад был встрече. — Сергей встал. — Пора и честь знать.
Аня проводила его до дверей.
— Ну, счастливо, Серёжа! До встречи! До следующей.
— Через четыре года?
И оба засмеялись.
На следующий день Аня с тётей долго гуляли по городу, ходили смотреть городскую ёлку, потом в кино. Зимой тётя Катя мало выходила из дома. Дальше ближайших магазинов Аркадий Маркович одну её не отпускал и сам почти не выходил. Они боялись травм.
— Живём неплохо. Как видишь, много друзей у нас, — говорила по дороге тётя Катя, то и дело раскланиваясь со знакомыми.- И здоровье пока ничего. Слава богу, мириться можно. Вот только… с глазами неважно. Знакомая врач мне дала как-то капли. Мне они так помогали! Сын ей привёз из Москвы, а уж здесь-то их не раздобыть. Я дам тебе рецепт, Аня. Может, в Риге удастся достать. Всё-таки столичный город.
— Я обязательно постараюсь.
И в день отъезда, при прощании, улучив момент, когда жены не было рядрм, Аркадий Маркович напомнил ей:
— Ты, Анечка не забудь про лекарство. Совсем слабыые у Катеньки глаза, — лицо его и голос были, как никогда, серьёзными.
Ане вдруг стало грустно. Она вспомнила бледное, желтоватое лицо тёти на прогулке, её постоянную озабоченность, вспомнила почему-то её радостную улыбку при виде Сергея, и ей показалось, что бодрость их была преувеличенной и жилось им совсем не легко и не весело.
— Я сделаю всё возможное. Я достану лекарство!
— Но не делай ты больше сюрпризов нам на три дня, — входя, сказала тётя Катя. — Приезжай на весь отпуск. Здесь много фруктов и воздух хороший, ты отдохнёшь, окрепнешь…
— А уж это на следующий год, — и Аня ободряюще им улыбнулась.
Домой Аня приехала утром. Никогда ещё тишина квартиры не казалась ей такой вопиющей. Да и не было никогда тишины. Своё собственное присутствие было всегда ей весёлым и даже шумным. Что же теперь? Она прошлась по квартире, как по гостинице, глядя на скучный порядок, распахнула окна, в спальню внесла чемодан. Надо было распаковать, всё разложить по местам, но руки не брались. Она не любила это занятие и, чтобы оттянуть его, прилегла на кровать и тотчас почувствовала усталость. Она лежала и думала, смотрела, как в окно залетают снежинки… Подоконник, должно быть, совсем уже мокрый, но вставать не хотелось.
Вдруг закричал телефон, и она встрепенулась. Она вся оживилась, как будто её обдали росой. Она знала, ждала, что он позвонит. И не было больше ни тишины, ни усталости, и снежинки влетали по-свойски, с весёлым серебряным звоном. Аня бросилась к телефону, и в секунду всё в памяти закружилось: такой живой, проникновенный голос и нежный, робкий взгляд, потом серьёзный прищуренный взгляд и в воздухе зловещие два слова и опять неповторимый голос, нежный взгляд… Так да или нет?! Ах, скорее, не всё ли равно!
… Прошло минут двадцать. Аня медленно опустила трубку и ещё долго смотрела на телефон так, как будто видит его в последний раз. Она ни о чём не жалела, не упрекала себя: поступила, как поступилось, и на душе стало легко и свободно. Теперь она знала, что надо делать. Рецепт — вот что сейчас главное! Сегодня надо через всё пройти. Она узнает в аптеках, а, если там не получится, есть другие пути. Аня перебирала возможности: знакомая медсестра в республиканской больнице, близкий друг её подруги — заведующий аптекой и, наконец, муж одной коллеги — какой-то важный работник в ЦК партии. Уж он-то может всё!
Но сначала распаковать чемодан! Она сделала это быстро и весело. Потом так же весело сделала себе чай, с аппетитом позавтракала и отправилась по аптекам.

Когда после обеда Аня убирала на кухне, её друг вошёл и тихо обнял девушку за плечи:
— Ты всё трудишься, трудишься… Ну,дай я это сделаю.
— Не сегодня. Ты с поезда, с дальней дороги. Иди отдыхай.
— Не такой уж и дальней: Москва-Рига. Всего лишь ночь, подумаешь. И привык я уже к этой дороге.
Он отошёл и незаметно, устало зевнул. А потом говорил из столовой:
— Я рад, что в Москву мы едем вместе. К Новому году родители ждут нас обоих. Пора вам уже познакомиться… Ну, не возись там долго, иди сюда,- его голос звучал теперь нежно и ласково.
Аня сняла передник и прошла в спальню, к зеркалу. Её густые русые волосы были модно подстрижены. Тонкий чёрный свитерок подчёркивал белизну кожи и точёность плеч и бюста. Глаза сияли от хорошего настроения. Она вспомнила чьи-то слова: «Если, посмотрев в зеркало, вы остались довольны собой, значит для других вы просто сногсшибательны». Она чувствовала себя привлекательной и счастливой. Он ждёт её в соседней комнате. И они вместе поедут в Москву на Новый год. Рядом с трюмо на стене календарь. Тысяча девятьсот восемьдесят второй год, двадцать седьмое декабря. Аня взяла косметический карандаш и под числом «двадцать семь» кокетливо написала: С.С. Это значило: самый счастливый.
Когда Аня вошла в столовую, Феликс, полулёжа на тахте, листал иллюстрированный однотомник Пушкина. Тридцатипятилетний учёный-физик, невысокий, коренастый брюнет с живыми умными глазами, он любил поэзию и сам писал стихи, которые охотно читал знакомым.
Аня села подальше, у письменного стола, облокотившись о спинку стула. Не потому, что он был занят книгой, а так получалось всегда: несмотря на длительное знакомство (уже около двух лет), каждая встеча была, как новая, первая. Как будто не он к ней приехал, а она на минутку зашла к соседям и там задержалась.
Не отводя глаз от портрета Натальи Гончаровой, Феликс заговорил о женской красоте,как драгоценности, требующей особой, дорогой оправы. Слова его были не новыми, и Аня смотрела на него, как на ребёнка,с прощающей улыбкой. Феликс увлёкся:
— Однажды в Ялте я был с одной женщиной, замужней. Она была на пятнадцать лет старше меня, но какая красавица! Ах, какая красивая женщина!- он смотрел куда-то сквозь стену, отрешённо, слегка сощурившись, с задумчиво-мечтательной полуулыбкой. Он часто щурился, когда говорил о чём-нибудь серьёзно.- И как она любила меня!… И я её любил… Когда мы с ней заходили в ресторан…
«Мы с ней»,- Аня дальше не слушала. Она никогда не была на южных курортах и сейчас рисовала себе синее море, горы, пальмы, рестораны, нарядную публику. Почему-то представилась солнечная аллея, которой не видно конца, и по ней идёт он со своей замужней красавицей.
Комната её вмиг обесцветилась, стала убогой: простой круглый стол, книги на полках стояли неровно и казались сейчас устаревшими и ненужными; густая еловая ветка с шишками и цветными шарами в высокой вазе на полу тоже имела какой-то жалкий, даже смешной вид. Да и сама Аня стала вдруг обезличенной и увядшей. Она повертелась на стуле, не зная, как лучше сидеть и, лишь бы что-нибудь сказать, спросила:
— А как её звали?- и тут же почувствовала себя ничтожной и глупой.
— Её звали…её звали,- он продолжал смотреть в неведомую даль всё с той же мечтательной полуулыбкой,- такое редкое имя…
«Неужели назовёт? Нет, не надо! Не называй!» Он назвал:
— Как в известном романе. Её звали Флер.
Книга, которой Аня восторгалась, и её героиня вызвали сейчас чувство гадливости. «Флер и Феликс»,- чётко отпечаталось в воздухе, и жар прилил к её лицу. И, кажется, вот-вот выступят слёзы. Но Аня заставила себя расправить лицо и улыбнуться.
Феликс встряхнулся, махнул рукой и с легкомысленной улыбкой, скороговоркой произнёс:
— Ах, это было давно, и… я не хотел бы её снова.
Он перестал улыбаться и протянул к ней руки. Взгляд его стал нежным и робким.
— Ну, иди сюда. Только с тобой мне спокойно и хорошо в этой бешеной жизни.
Аня неловко повела плечами, встала, поправила штору, подвинула вазу, не зная, что делать дальше. Прежнее общение было исключено. А впереди ночь. Как её избежать? К счастью, в спальне зазвонил телефон.
— Извини, я сейчас…
Звонок не был важным, но дал ей время подумать.
— Феликс, так получилось… мне нужно срочно к подруге. Она заболела, и некому помочь… Нет, нет, нельзя ничего изменить. Вот видишь… как вышло. Я пробуду с ней несколько дней. вот ключ. Оставишь у входа под ковриком.
Аня надела пальто, вязаную шапочку и такой же шарфик, поцеловала Феликса и ушла. Она в самом деле решила поехать к подруге и переждать, пока он уедет. Скорее всего завтра ночным, но может успеть ещё и сегодня.
Она сбежала по лестнице, вышла из подъезда. Зимний воздух оказался неожиданным и каким-то особенно свежим, как будто зима только что началась. И всё вокруг она видела заново, как после долгого отсутствия. Знакомые подъезды, сотни окон, в которые всегда хотелось заглянуть; дворы, открытые за голыми деревьями, и пёстрая толпа детей на снежной горке — от всего повеяло чем-то своим, дружелюбным и надёжным.
Рядом с ней появился сосед-первоклассник, её ученик. Вот уже седьмой год как псле института Аня работает в начальной школе.
— Здрасьте, Анна Борисовна!
— Не здрасьте, а здравствуйте.
— Ну, здравствуйте. Анна Борисовна, а дайте я вашу сумку понесу. Ну, пожа-алуйста! — он дотронулся до сумочки и поднял на Аню хорошенькое, как у девочки, лицо: пухлые розовые щёки, большие чёрные глаза, и в них мольба и преданность.
Аня дала ему свою сумочку. Ростом с пятилетнего, Денис был самым бойким, самым умным и развитым в классе. Интересно, каким он будет взрослым?
Станет Дон Жуаном? Дотянет ли? Она вспомнила его неуправляемую весёлость и болтовню на уроках, блестящую успеваемость и теперь этот покорный взгляд и почему-то решила: «Да, этот дотянет. Такими рождаются».
— Ну, мне сюда, к трамваю,- она взяла у него сумочку.- Спасибо, ты мне помог.
— Я вас провож…
— Дальше тебе нельзя идти. И ты ведь на горку собрался? Весёлых тебе каникул, Дениска!
Он медленно направился к горке, потом побежал. А Аня, идя к остановке, почувствовала себя уверенней и спокойней.
В трамвае, открыв сумочку, она увидела нераспечатанное письмо от своей тёти с Украины. Забыла прочитать! Ехать было далеко, она уселась у окна и открыла письмо:
«Дорогую Аню поздравляем с Новым годом. Будь здорова и счастлива, пусть тебе сопутствуют радость и благополучие.
Ума не приложу, почему не отвечаешь, Аня, на мои письма. Что случилось с тобой? Ведь это неспроста. Надо же нам обо всём знать. Кто у тебя ещё есть из близких, родных? Может быть, чем-нибудь сможем тебе помочь. Одним словом, очень волнуемся за тебя.
О нас что писать? Старимся, болеем. Впереди ещё долгая зима. Будем ждать с нетерпением от тебя вестей. Будь здорова. Целую тебя, тётя Катя».
Письмо, как и все тётины письма. Раньше, когда живы были родители, переписку с сестрой вела мама. А теперь, вот уже пять лет Аня совсем одна. У тёти и её мужа Аркадия Марковича не было детей, и они тоже в сущности одиноки.
Аня писала им редко, лишь в праздники посылала открытки, да и то с опозданием. Беспокойная школьная работа, друзья, театры, любовь…- жизнь её была заполнена, об одиночестве не было мыслей. Но сегодня всё рухнуло… Она смотрела в окно на подтаявший снег, на серую слякоть, на людей с тяжёлыми сумками и очереди у магазинов. Все готовятся к празднику.
Аня перевела взгляд на конверт, который ещё держала в руках, и стала думать об Украинском городке, куда часто ездила в школьном и студенческом возрасте. Вспомнился почему-то балкон, где в мисках, накрытые полотенцем, лежали помидоры, абрикосы, мелкие сладкие груши. Вспомнились весёлый двор, друзья с последующей перепиской… и тётина забота. «Анечка, ты кушай больше фруктов и овощей! Тебе надо поправиться и набраться сил»,- говорила она, подавая Ане то морковку, то тарелку сочных черешен. Медсестра, теперь уже давно на пенсии, она любила говорить о витаминах и правильном режиме жизни.
Теперь Аня представила их зимой, одинокую пару пенсионеров, тоскующих о лете и, быть может, о её ненаписанных письмах. И сейчас, в конце декабря, она их ещё не поздравила с праздником. «Не дождёмся тепла, надоела долгая зима»,- вспомнила она из прошлых писем и впервые затревожилась о них. А не поехать ли туда? Вот взять и поехать! Прямо к празднику. То-то им будет радости! Нет, в самом деле — ведь это возможно: порадовать их, может быть, как-то помочь. Да и мысль о самой дороге пришлась по душе, освежила её. И вот уже не даёт покоя: скорей, скорей!
Аня лежала на верхней полке в плацкартном вагоне пассажирского поезда и под стук колёс переживала свою неудачу в любви. Внизу две женщины, уже готовые к выходу на следующей остановке, тихо роптали на опоздание поезда и на что-то ещё. У окна красивый пожилой мужчина снял очки и, складывая газету, улыбнулся женщинам и чеканно процитировал поэта: «Этот короткий путь- тоже частица жизни твоей. Жить и в пути умей!»
Женщины переглянулись и засмеялись. И Аня улыбнулась этим словам. Уж что-что, а жить в пути она умела. И именно в дороге всегда, ещё с детства, ощущала настоящую жизнь. Ни сутолока вокзалов, ни неудобства, ни пыль, ни грязь дорожная — ничто не раздражало её в пути. Всё волновало и радовало: за каждой конкретной дорогой угадывалась какая-то другая, более значительная, по которой что-то тебя ведёт, и ведёт правильно. Только в движении и являлось это чувство лёгкости и доверия чему-то мудрому. Да, хотелось остановить мгновения, войти в ту жизнь, в тот «мирный край», что проносился за окном. И это тоже вызывало радость. Ведь затем и являлись эти мгновения, чтобы напомнить ей: «Ты жди, и мы ещё вернёмся!»
И почему-то казалось, что все пассажиры, её случайные спутники, тоже так думают, что все они, свободные от суеты, существа особенные, связанные общей тайной. С верхней полки, поглядывая то в окно, то на спутников, можно было рисовать себе их жизнь или спуститься вниз и легко подружиться с ними. Так было всегда, а сегодня хотелось побыть одной. И это тоже была дорога…
От областного центра до нужного городка Аня добиралась автобусом. И сейчас, тридцать первого декабря, в восемь вечера, она приближалась к знакомому дому. Было темно и падал снег. К дому вела длинная аллея между рядами трёхэтажных кирпичных домов с прилегающими просторными дворами. При свете редких фонарей различались деревянные столики, скамейки, детские качели. Летом всё это пряталось в зелени.
В подъезде Аня остановилась. Какая-то нерешительность нашла на неё. Ведь её не ждут. Она сняла шапочку, причесалась. Слышно было, как на последнем, третьем этаже, где живут её родные, открылась и закрылась чья-то дверь. Шаги и тихий говор. Аня поднялась на несколько ступенек. Наверху опять открылась дверь, и снова тихий говор и какая-то возня. Аня насторожилась. Тревожной какой-то показалась ей эта возня. Уж не случилось ли что-нибудь с ними? Всё может быть, они ведь старые уже, больные. На минуту она представила себе, что тёти не стало или она осталась одна. Не замечала она их присутствия в своей жизни и вдруг поняла, что не стань их сейчас, и вся её жизнь изменилась бы и весь мир уже был бы другим. Сгусток вины и стыда стеснил ей грудь. Она поднялась на третий этаж с тяжёлым сердцем и, готовая ко всему, позвонила у двери с красной звёздочкой. Это школьники отмечают квартиры, где живут старые коммунисты, участники войны. Таким был и Аркадий Маркович.
Аня всегда посмеивалась над тем, как проявлялось его коммунистическое сознание. «Мы рады, Аня, что ты опять в строю и трудишься на благо нашей Великой Родины». Такие приписки он делал к тётиным письмам, когда Аня выздоравливала после болезни. Аня не могла понять, насколько искренним он был в своём этом сознании. Аркадий Маркович — еврей и имел родственников заграницей. Раза два в год писал ему племянник из Америки, на Анин адрес, в Ригу. Не могли американские письма приходить в маленький городок, где его, врача, все знали: ведь он же коммунист.
Дверь открыл сам Аркадий Маркович. Низенький, толстый, совершенно лысый, с большими тёмными глазами на круглом лице, он стоял, опираясь на палочку. В первую секунду он как-будто не узнал Аню, но тут же опомнился и весело крикнул:
— Катя! Катя! Иди скорей сюда! Посмотри, кто к нам приехал!
Из кухни вышла тётя Катя.
— Боже мой! — она приложила руки к груди, но мгновенный испуг сменился заботливо-тревожным выражением, типичным для её лица.
— Всё хорошо, тётя Катя! Я просто хотела сделать вам сюрприз.
— Как это не дать телегра-амму? Ведь мы бы встре-етили тебя.
— Ну, как тебе твоя тётя? Правда, миловидная она у меня? Чем не манекенщица?
На тёте было бордовое шерстяное платье с белым кружевным воротником, знакомое Ане по фотографиям, туфли на каблучке; седые волосы гладко зачёсаны и заколоты сзади — весь её вид был опрятным, празднично собранным. Она ответила мужу укоризненным взглядом, а Ане сказала:
— Да не слушай ты его, старого болтуна.
— Катенька! Катенька! Покорми гостью, скорей корми гостью.!
— Подожди, Аркадий, не суетись,- говорила она страдальческим тоном,- дай ей раздеться, помыться.
Аня снимала пальто, сапожки, и тётя смотрела на неё с тревогой и любовью. Тут же, в прихожей, сев на низенькую табуретку, Аня достала подарки: «Рижскую сирень»- духи для тёти, которые однажды ей понравились у Ани, для дяди летнюю рубашку солнечного цвета и «заморские»кушанья к праздничному столу — латвийский сыр, шпроты, Рижский бальзам и свой, «фирменный» торт с изюмом. Она выкладывала всё на подзеркальник, а тётя Катя, покачивая головой, относила на кухню.
На кухне было по-праздничному уютно.
— Мы тут с Верой Андреевной, знаешь ведь нашу соседку, готовим к ужину вдвоём. Всё ходим туда-сюда с блюдами да графинами. Вера только что ушла.
Так вот что это за возня была! — Аня посмеялась над собой. Потом, как в детстве дома, схватила ещё тёплый, душистый пирожок с капустой, съела его и отправилась в ванную.
Нежась под тёплыми струями душа, она чувствовала себя почти счастливой: её близкие в порядке и ждут своих друзей, в комнате накрытый новогодний стол, на ёлочке зажгутся свечи. Всё хорошо и просто. И больше ничего не надо.
И, когда гости уже сидели за столом, вспоминая и провожая старый год, Ане тоже было тепло и спокойно. Но, когда в полночь забили куранты и все задумчиво притихли, на неё нашла тоска. Вот и ушёл он, этот самый счастливый… а теперь пустота. В тот момент, когда принято радоваться, у неё пустота. А как могло быть!
— Ну! С Новым годом! — первым поднял бокал с шампанским Аркадий Маркович.
И пошли поздравления, пожелания, весёлое застолье продолжалось. «Слава богу, всё в этом доме в порядке»,- снова подумала Аня, и всё же хотелось конца празднества. В обществе пожилых людей, хоть и милых, интеллигентных, она томилась сейчас, вспоминая сверстников. Как будто угадав её мысли, Вера Андреевна, сидевшая рядом, тихо заговорила о сыне, знакомом Ане с детства.
— Ах, Анечка, Анечка, знал бы Серёжа, что ты здесь, обязательно прискакал бы. Он теперь близко, в областном центре живёт. А так всё по дальним стройкам работал. После института сам попросился в таёжную глушь.
Аркадий Маркович слышал, что речь о Сергее, и, когда гости ушли, был уж тут как тут. Тётя Катя готовила Ане постель, а он похаживал с палочкой и, глядя в пол, рассуждал сам с собой.
— Чудный парень, талантливый, деятельный… Хорошая пара была бы. Его уже главным инженером поставили. Ты учительница… Вот и жили бы хорошо.
— Ладно тебе, Аркаша… разговорился,- тётя Катя как бы извинялась за мужа.
Но Аня знала, что несмотря на укоры, она всегда соглашалась с ним. Просто стеснялась, не решалась заговаривать с ней о личном и теперь осторожно добавила:
— И правда, Аня… одной быть не стоит. Тебе уже двадцать восемь лет, надо устроиться, выйти замуж. Прошлого не вернёшь, не век же тебе горевать.
Четыре года назад Аня вышла замуж, но не прошло и года, как молодой муж погиб в автокатастрофе. Это и имела в виду тётя, но так как Аня отмалчивалась, она не решалась развивать эту тему.
Утром Аня встала поздно и посмотрела в окно: лёгкий мороз и яркое солнце, голубые тени на снегу и контуры голых деревьев на фоне неба и домов. Этот непривычный зимний вид знакомых мест давал ощущение новизны и причастности к чему-то неясному, неуловимому, но хорошему и светлому то ли в будущем, то ли в прошлом… Захотелось позвонить знакомым детства. Она застала одну из них, и та обещала прийти поболтать. Аня ждала её с нетерпением.
Ближе к вечеру снова собрались гости, и она помогала принимать их. В какой-то момент в коридоре разбила тарелку и, когда опустилась к осколкам, в дверь позвонили.
— Заходи, Надюша! Дверь открыта! — но никто не вошёл, и снова раздался звонок.
Аня поднялась и сама открыла дверь. И от неожиданности отпрянула: перед ней стоял и улыбался высокий молодой человек в сером костюме и чёрной рубашке.
— Ой, Серёжа! Откуда ты взялся? Я думала, это Надя идёт!
— Надя завтра придёт. Я её встретил,- он вошёл, приглаживая тёмные волнистые волосы, и подал Ане большую коробку конфет.- С Новым годом! Откуда я взялся? Утром мама звонила… сказала, что ты здесь, а мне как раз… и надо было сюда. А вот тебя каким ветром…
В это время вышла тётя Катя:
— Боже мой, Сергей приехал! — на её лице расцвела живая улыбка, — Ну, идём к столу! Аня, веди его к столу!
— Да нет, ну что вы… я хотел, чтоб Аня … к нам пришла.
— А может, мы на кухне посидим? Тётя Катя, мы на кухне посидим.
— На кухне? Ну, как хотите, как хотите, — она нагнулась было над осколками, но Сергей её опередил.
— Ты разбила? Это к счастью. Это хорошо.
При слове «счастье» Аня сникла, но взглянула на осколки с невольным уважением.
Они уселись на кухне за столиком и одновременно посмотрели в окно. Уже темнело.
— Смотришь на те качели? — спросил Сергей.
— Помню, когда-то мы чуть не дрались за них: кто первый захватит.
— Однажды оба свалились, и ты… побежала жаловаться, — Сергей чуть-чуть заикался и говорил негромко и немного, с расстановками. И что бы он ни говорил, казалось поэтому важным, и его хотелось слушать. Он был человеком спокойным, сдержанным, но без застенчивости и смущения.
— А хорошее было время! Какие мы концерты устраивали! — вспоминала Аня. — Даже «Снежную Королеву» ставили! Костюмы мастерили, всех соседей звали.
— Это вы, девчонки… а мы не участвовали. Ну, клеили что-то там… для ваших костюмов.
— Зато вы составляли списки дворовых девчонок по красоте. Как сейчас помню, Светка была восьмая из-за своей толщины и как возмущалась! Говорила: «У меня глаза красивые, все так считают, а раз глаза красивые, значит, и сама красивая». И вы перевели её на седьмое место… А я была третья, — Аня гордо улыбнулась.
— Ты была первая.
— Нет, нет… тре…
— Ты была первая.
— Ах, ну да… правильно. Так и говори всегда. Всем. — Глаза её однако засияли и лицо зарумянилось. Как хорошо, подумала она, что на ней сейчас это платье, синее вязаное, красиво облегающее фигуру. Она сама связала это платье по журналу мод и знала, что оно ей идёт.
— Кому это всем? — он произнёс это слово с вызовом и неприязнью.
— Ну, всем… женщинам. Мужчина должен уметь обманывать, — сказала Аня неумело, неуклюже и ещё больше покраснела.
— Тоже мне… философ. Да не идёт тебе это. К твоему нежному лицу.
Аня поспешно оправдалась:
— Это не я. Это Бальзак сказал. — Ей и не хотелось философствовать, хотелось говорить о простых вещах, пить чай с пирожками и вишнёвым вареньем, прислушиваясь к пению в комнате.
Аркадий Маркович играл на пианино и пел свои любимые украинские песни. Потом пели все под его аккомпанемент:

Любимый город другу улыбнётся,
Знакомый дом, зелёный сад и нежный взгляд.

— Ну, как ты вообще… живёшь-поживаешь?
— Да так, потихонечку-помаленечку. А ты, я знаю, на всех великих стройках побывал.
— Ну, уж на всех… И не побывал — работал, — Сергей снисходительно улыбался. но по-доброму, без превосходства.
— Тайга, палатки? Дым костров? — Аня выпалила то, что знала о тайге.
— Да, да… и это тоже. И… люблю я всё это. И тянет меня туда.
— Опять поедешь?!
— Да. Не готов я ещё… к спокойной жизни.
Они снова прислушались к пению:

Любимый город будет спать спокойно
И видеть сны и зеленеть среди весны.

Вдохновенное пение гостей, тихий голос Сергея и простодушный взгляд посуды за стеклом буфета говорили Ане, что в жизни всё не так уж плохо, что и этот городок зазеленеет весной, и её родные дождутся, наконец, тепла. И где-то есть суровая тайга, там трудятся отважные, весёлые люди. Это тоже успокаивало и даже как-то приподнимало.
— Когда ты уезжаешь,Аня?
— Через два дня.
— Жаль… не смогу тебя проводить. Еду в командировку. Писать тебе… конечно, бесполезно. — Когда-то в институте он написал Ане письмо, сразу она не ответила, а писать потом ей показалось неудобным. — Ты даже тёте своей не пишешь, — он внимательно посмотрел на неё и опять снисходительно, но по-доброму улыбнулся.
Аня потупилась. Потом уклончиво пролепетала:
— Ну, почему же… Теперь уже пишу, — и сразу переменила тему. — Последний раз мы виделись…
— Четыре года назад. Ты тогда замуж собиралась. Прости… что,напомнил.
— Ну, что ты… И до того четыре года назад. И каждый раз, я приезжала, а через два-три дня ты уезжал… Давай ещё чайку?
— Спасибо, Анечка. Я рад был встрече. — Сергей встал. — Пора и честь знать.
Аня проводила его до дверей.
— Ну, счастливо, Серёжа! До встречи! До следующей.
— Через четыре года?
И оба засмеялись.
На следующий день Аня с тётей долго гуляли по городу, ходили смотреть городскую ёлку, потом в кино. Зимой тётя Катя мало выходила из дома. Дальше ближайших магазинов Аркадий Маркович одну её не отпускал и сам почти не выходил. Они боялись травм.
— Живём неплохо. Как видишь, много друзей у нас, — говорила по дороге тётя Катя, то и дело раскланиваясь со знакомыми.- И здоровье пока ничего. Слава богу, мириться можно. Вот только… с глазами неважно. Знакомая врач мне дала как-то капли. Мне они так помогали! Сын ей привёз из Москвы, а уж здесь-то их не раздобыть. Я дам тебе рецепт, Аня. Может, в Риге удастся достать. Всё-таки столичный город.
— Я обязательно постараюсь.
И в день отъезда, при прощании, улучив момент, когда жены не было рядрм, Аркадий Маркович напомнил ей:
— Ты, Анечка не забудь про лекарство. Совсем слабыые у Катеньки глаза, — лицо его и голос были, как никогда, серьёзными.
Ане вдруг стало грустно. Она вспомнила бледное, желтоватое лицо тёти на прогулке, её постоянную озабоченность, вспомнила почему-то её радостную улыбку при виде Сергея, и ей показалось, что бодрость их была преувеличенной и жилось им совсем не легко и не весело.
— Я сделаю всё возможное. Я достану лекарство!
— Но не делай ты больше сюрпризов нам на три дня, — входя, сказала тётя Катя. — Приезжай на весь отпуск. Здесь много фруктов и воздух хороший, ты отдохнёшь, окрепнешь…
— А уж это на следующий год, — и Аня ободряюще им улыбнулась.
Домой Аня приехала утром. Никогда ещё тишина квартиры не казалась ей такой вопиющей. Да и не было никогда тишины. Своё собственное присутствие было всегда ей весёлым и даже шумным. Что же теперь? Она прошлась по квартире, как по гостинице, глядя на скучный порядок, распахнула окна, в спальню внесла чемодан. Надо было распаковать, всё разложить по местам, но руки не брались. Она не любила это занятие и, чтобы оттянуть его, прилегла на кровать и тотчас почувствовала усталость. Она лежала и думала, смотрела, как в окно залетают снежинки… Подоконник, должно быть, совсем уже мокрый, но вставать не хотелось.
Вдруг закричал телефон, и она встрепенулась. Она вся оживилась, как будто её обдали росой. Она знала, ждала, что он позвонит. И не было больше ни тишины, ни усталости, и снежинки влетали по-свойски, с весёлым серебряным звоном. Аня бросилась к телефону, и в секунду всё в памяти закружилось: такой живой, проникновенный голос и нежный, робкий взгляд, потом серьёзный прищуренный взгляд и в воздухе зловещие два слова и опять неповторимый голос, нежный взгляд… Так да или нет?! Ах, скорее, не всё ли равно!
… Прошло минут двадцать. Аня медленно опустила трубку и ещё долго смотрела на телефон так, как будто видит его в последний раз. Она ни о чём не жалела, не упрекала себя: поступила, как поступилось, и на душе стало легко и свободно. Теперь она знала, что надо делать. Рецепт — вот что сейчас главное! Сегодня надо через всё пройти. Она узнает в аптеках, а, если там не получится, есть другие пути. Аня перебирала возможности: знакомая медсестра в республиканской больнице, близкий друг её подруги — заведующий аптекой и, наконец, муж одной коллеги — какой-то важный работник в ЦК партии. Уж он-то может всё!
Но сначала распаковать чемодан! Она сделала это быстро и весело. Потом так же весело сделала себе чай, с аппетитом позавтракала и отправилась по аптекам.