Когда в аудиторию вошла худая белобрысая девочка и назвала свою фамилию, все зашептались:
— Она?.. Та самая?.. Дочь?..
В пронизывающих помещение тонких лучах света по-осеннему плыла пыль. На улице шуршали проржавелыми листьями дети, и я видел через окно, как бабушка в красном дождевике сидит на скамейке, бросая на них неторопливые, всезамечающие старушечьи взгляды и время от времени опускает глаза на пряжу — считает петли.
Осень всегда вплывала к нам внезапно и задерживалась всего на несколько дней. Вот так, практически без перехода, душное лето сменялось вдруг коричневой дождливой зимой. Багрянец и желтизна были всего лишь конвульсивными порывами лета отстоять свое хрупкое положение…
А девочка ничего особенного собой не являла. По крайней мере не так я представлял себе дочь знаменитой артистки.
Они приехали вчера, я знал точно, потому что поселились они с нами на одной площадке, в комнате, принадлежавшей раньше тихому алкоголику Петру Николаевичу, в бывшем инженеру, который, по-моему, всю жизнь трогательно любил мою мать, но, даже когда отец от нас ушел, так и не посмел ей в этом признаться.
Я часто думал о том, что меня всю жизнь окружают внятные, четкие образы: люди, которым можно дать определение; вещи, не нуждающиеся в особом смысле, чтобы ими пользоваться.
Мама всегда говорила, что у меня слишком богатый словарный запас и слишком слабое воображение, и что такое сочетание рано или поздно принесет беду. Но беды все не было, зато были девушки, которые млели от фраз, произносимых мною легко и буднично, были их родители, которые считали меня подходящей партией их дочерям, были даже продавщицы в гастрономе, которые с детства угощали меня чем-то за просто так.
В самый первый день, когда в город на ходу забежала осень, на стенах домов замелькали афиши: знаменитая… народная… приедет… спектакль…
Девочки в институте шептались на переменках. Наверное, обсуждали. Всем было интересно, как выглядит она на сцене. Как она живет. Как ведет себя в обычной жизни.
Всем, кроме меня.
Они вошли в комнату Петра Николаевича, которого уже три года как забрала к себе дочь, и я впервые услышал громкий «театральный» голос старшей из женщин.
— Ну вот, Бука, спать мы отныне спокойно не будем, — проворчала мама из кухни, постукивая ножом по разделочной доске.
Бука — это я. Вообще-то я Боря, Борис, а Бука — это наследство отца, который, кроме этого, ничего нам больше не оставил.
Я давно уже не видел отца. А если совсем откровенно, видел только один раз.
Как-то раз, еще в детстве, сразу после того, как он забрал свои вещи, мы с мамой шли с рынка. Я был еще маленький, дома она оставить меня не могла, поэтому везде брала с собой: к подругам, в магазины, на работу. Рынок был далеко, но мы нарочно ходили только туда: по иронии, именно у тамошних торговок можно было купить все за полцены, и вот раз в неделю, нагруженные сумками, мы с мамой шли обратно измученные, подбадривающие друг друга. А навстречу нам шел отец, держа одной рукой маленького мальчика и другой обнимая молодую красивую женщину.
Я сразу понял, как проигрышно смотрелись мы с мамой. Понял по тому, как она вдруг сгорбилась, пригнулась к земле, будто хотела казаться незаметней, и прошла, не поздоровавшись с ним. Тогда и я, движимый безотчетной солидарностью, не поднял на него глаза. Сделал вид, что не заметил.
— Настраивает против меня пацана, — донеслись до нас слова, когда отец уже прошел мимо.
Дома мама долго ругала меня, что я не поздоровался с отцом, но ругала как-то неправдоподобно, и я подумал, что мама, по сути, поддерживает меня, но — что поделать — «воспитывает», «прививает хорошие манеры».
Потом она заперлась в комнате с телефоном и долго плакала. А я лежал в кровати и думал, что, когда вырасту, куплю маме много-много одежды, чтобы она выглядела такой же красивой, как женщина с отцом.
Это было давно, с тех пор прошло больше пятнадцати лет…
Об отце мы не разговаривали, просто взяли и вычеркнули его из жизни, как нечто ненужное, досадное, причиняющее одну лишь боль, еще через пять лет завели Блоху — «чудовищное порождение генетического недоразумения», по словам Марины, маминой подруги, а на самом деле помесь таксы со шпицем.
… Женщина за стеной заговаривала громким поставленным голосом, мешала заниматься, отвлекала. Ей вторил тихий еле слышный шепоток, скорее всего, как мне показалось, дочери. Они до самой полуночи возились в квартире, стучали мебелью, потом тарелками.
Мама заглянула в комнату, покачала головой, на которой, как грибы, расположились друг над другом желтые бигуди:
— Да, Бука, я в последнее время все чаще думаю, что звукоизоляция — это все-таки отличнейшая вещь! Жаль только, что нам недоступная.
В доме были очень тонкие стены.
На утро я проснулся с тяжелой головой. Чуть не заснул в ванной, потом ковырял вилкой холодные слипшиеся пельмени. Мама уже убежала работать. В последние годы мы стали гораздо лучше жить, благодаря моей стипендии и ее новому месту. Она стала чудесно выглядеть, и когда мы шли по улице я краем глаза замечал, как маме вслед оглядываются мужчины.
Я ранний ребенок, «жертва студенческого залета». Трудно поверить, что у отца в этом возрасте уже был я…
Блоха просилась на улицу и кружила по коридору. Я открыл дверь, чтобы выпустить ее, и увидел их. Они безрезультатно тыкали ключом в многочисленные бутафорские замочные скважины, выпиленные тихим алкоголиком Петром Николаевичем в качестве борьбы с возможными ворами, и не могли запереть квартиру.
Значит, подумал я, Петр Николаевич был не таким уж и алкоголиком, раз его система работает. Может быть, он даже и правда имел инженерное образование. Или очень много читал.
— Вам помочь? — спросил я вежливо.
Они обе повернулись одновременно.
Женщина, та самая, лицо которой я видел на афише каждое утро по дороге в институт, выглядела внушительно. На фоне гордой осанки и статности как-то блекли, терялись ее морщины, ее красные толстые пальцы в кольцах, старческий второй подбородок.
Девочка подле была — избитое сравнение! — как березка, токая, беленькая.
— Да, пожалуйста, — громко ответила первая женщина.
Я не раз открывал эти двери. У Петра Николаевича на сей счет имелась целая система: сначала левая верхняя скважина, потом третья снизу.
— Удивительно, — снова сказала женщина, — просто удивительно. Никогда раньше не видела ничего подобного.
Вблизи она казалась еще старше и без грима выглядела уставшей.
— Универсальная система от домушников, — пояснил я и вернул ключ. — Вы запомнили?
— Ты запомнила? — повернулась женщина к дочери. Та слегка кивнула.
… Вот почему я не удивился, когда увидел белобрысую девушку, появившуюся в аудитории.
Старушка в красном дождевике уже ушла и парадоксальным образом унесла с собой не только пряжу, но и октябрьское солнце. Листья, еще полчаса назад так весело лежащие кучами на обочинах, вдруг разом посерели и стали напоминать собой ошметки прошлогодней грязи, будто по взмаху волшебной палочки появившиеся из небытия.
* * *
Как-то раз, вернувшись домой, я застал маму в страшном волнении.
— Читай, — как-то болезненно крикнула она и швырнула мне письмо. — Скотина! Мразь! Квартира ему наша понадобилась! Пятнадцать лет не вспоминал!
Письмо пришло от отца. Я как-то безотчетно это понял, еще не взглянув на фамилию. Потом ушел в кухню и долго разглядывал конверт, не решаясь его открыть.
В поле «откуда» стояло Жданово. Что это за Жданово и где оно находится я не знал.
За окном моросил дождь, и я думал о том, наступает ли на Жданово такая же городская зима, и что это за название дурацкое, там, наверное, приходится постоянно ждать — автобусов, людей, старости.
В письме сухо говорилось, что отец просит по-хорошему разменять нашу двушку, так как одна часть законно принадлежит ему.
Это было неправдой. Ничего ему не принадлежало — ни двушка, то есть ее половина, однушка, ни мы с мамой. Ни один винтик в доме ему не принадлежал. Ему не принадлежало мое детство, мамина улыбка, ремонт, который мы делали самостоятельно два года, как только удавалось подкопить денег.
— Я подам в суд! — кричала мама из комнаты. — Он нас голыми руками не возьмет!
Потом схватила телефон и истерически разрыдалась.
* * *
А в городе с успехом шли спектакли. Удивительно, но казалось, что люди только и ждали того, чтоб наш вновь отреставрированный театр открыли. Улицы пустели, в окнах гас свет. Мы с мамой тоже сходили один раз на премьеру: статная женщина с толстыми пальцами влюблялась, клялась, умирала на сцене в белом свете прожекторов.
Не знаю почему это меня совершенно не тронуло… Хотя вполне допускаю, что во всем виноваты бутафорские замочные скважины Петра Николаевича, из-за которых я увидел знаменитую артистку без грима в совершенно обыденной ситуации.
Тем временем в институте я стал узнаваемой персоной, такой же узнаваемой, как худая беленькая девушка.
— Ну и каково тебе живется рядом с ними? — спрашивал, похлопывая меня по плечу, Виталик, общеизвестный пожиратель женских сердец, бывший спортсмен.
Я только отмахивался в ответ.
Виталик тяжело вздыхал и задумчиво водил пальцем по губам:
— Никогда не стеснялся знакомиться. Но с этой… Как посмотрит своими прозрачными глазами… Везет тебе, Борька!
Он открывал еще одну бутылку пива и одним глотком поглощал чуть ли не половину.
Наверное, я ужасно огорчал всех тем, что не проникался важностью своего обитания рядом с такими людьми. По большому счету, мне было все равно. К тому же громкий театральный голос старшей из женщин постоянно звучал вокруг меня, проникал в повседневность, мешал спать, вторил занятиям, подпевал телевизору.
… Я вышел в морозную ночь от Витальки и побрел домой, поддевая носком ботинка тяжелые промокшие шишки.
Во дворе у детской песочницы сидели двое и, когда я проходил, меня окликнули по-домашнему:
— Бука!
Слегка обрюзгший мужчина и парень приблизительно одних со мной лет торопливо соскочили с бордюра и подошли.
— Узнал? — спросил мужчина.
Конечно, я сразу узнал отца. И уже потом, дома, догадался, что рядом с ним, должно быть, стоял его сын, тот самый мальчик, которого я видел пятнадцать лет назад.
Но на меня вдруг нашло…
— Не узнаю, простите, — ответил я и хотел пройти мимо.
— Ну ты, брат, даешь, — протянул он удивленно. Что-то в моем тоне одернуло его, заставило протянуть это «даешь» дольше, чем следует, и я нашел опору и оттолкнулся от нее:
— Оставьте нас в покое, — сказал я, называя его на «вы», — оставьте, потому что мама плачет по ночам, потому что у нас ничего больше нет.
Зря я вспомнил про маму… Она не должна была участвовать в этом разговоре.
— Ты не злись, брат, — снова протянул он еще более удивленно и испуганно.
— Живите своей жизнью и не вмешивайтесь в нашу, — добавил я.
Парень был удивительно похож на отца. И, наверное, на меня.
— А тебе-то не совестно? — бросил я через плечо, глядя ему прямо в глаза, и зашагал к подъезду.
Они еще долго стояли на том же месте, не разговаривая. Я смотрел на них из-за занавески на кухне, комкая ни в чем неповинную скатерть со стола.
* * *
У Витальки должен был случиться день рождения почти одновременно со мной.
Однажды ночью я проснулся от голосов за стеной:
— Да ты же ничего не умеешь делать! — кричала женщина. — Ты никогда не брала в руки сковороды!
Ей ответил тихий голос.
— Слушай, спалишь квартиру.. хотя бог с ней, мы все равно скоро уезжаем. Но зачем ты позоришься? Зачем меня-то позоришь?
Голос звучал слабо, но настойчиво.
— Ты еще девчонка!
— Ты ничего не умеешь!
— Ты белоручка, ты бездарность!
Я лежал, смотрел в темноту и вспоминал эту неприметную девочку. Она и правда ничем не выделялась. Наверное, такой матери это казалось нарочно подстроенным, даже коварным — быть ее дочерью и одновременно никем.
Они ругались каждую ночь. Я даже жалел, что не могу услышать, какие именно слова звучат в ответ на громкие обвинения.
Но однажды крики вдруг прекратились. За стенкой стучали тарелки, звенели ложки, главный голос командовал:
— Нет, туда только стакан воды нужен… Что ты делаешь! Замешивай аккуратно! Сахар не забыла?
На другой день девушка пришла в институт с огромный подносом пончиков. Это был Виталькин день рождения.
* * *
Отец больше не появлялся. Мы ждали его месяц за месяцем, но он пропал. Уехал, должно быть, в свое Жданово — ждать, когда же можно будет нанести следующий удар. А может быть он просто ждал и никак не мог дождаться своего простого семейного счастья? Скучал по нам с мамой. Жалел, что не отвел меня в первый класс и не кружился со мной на каруселях…
Хотя нет, конечно нет, это просто моя фантазия, на отсутствие которой то и дело указывает мне мама. Вероятно, отец с семьей просто купили другую квартиру в более престижном районе. И не может быть, что это я повлиял на них…
Знаменитая артистка с дочерью давно уже уехали из нашего города. Я больше никогда их не видел. Правда, на днях в газете я заметил фотографию: сильно постаревшая женщина стоит рядом с дочерью-невестой, и улыбается. Пробежал заметку глазами, не вчитываясь особо: дочь народной артистки вышла замуж за какого-то Виталия.
Часто, когда мне бывает трудно, я усилием заставляю себя увидеть картину: пожилая актриса, отчаявшись сделать из дочери вторую «я», разрешает ей, наконец, быть собой. Они стоят, склонившись над столом, и лепят пончики для обыкновенного мальчишки, в которого так влюбилась белобрысая девушка.