Сказки Скотного Двора (пока 38 штук…)

СКАЗКИ СКОТНОГО ДВОРА.

ОГЛАВЛЕНИЕ

1. СКАЗКА О ПЕТУХЕ ПЕТЕ.
2. СКАЗКА О СВИНЬЕ ХАВРОНЬЕ.
3. СКАЗКА ОБ УЧЁНОМ ГУСЕ.
4. СКАЗКА ПРО МЕРИНА ТИШУ.
5. СКАЗКА ПРО БЕЛОГО КРЫСА.
6. ВТОРАЯ СКАЗКА ПРО БЕЛОГО КРЫСА.
7. СКАЗКА ПРО КОТА ЧЕРНЫША.
8. ВТОРАЯ СКАЗКА ПРО КОТА ЧЕРНЫША.
9.СКАЗКА ПРО КОТА ЧЕРНЫША И КРОЛИКА КУЗЮ.
10.ТРЕТЬЯ СКАЗКА ПРО КОТА ЧЕРНЫША.
11.СКАЗКА О КРОЛИКЕ КУЗЕ И ХОРЕ.
12 СКАЗКА ПРО ПСА ПОЛКАНА.
13. ВТОРАЯ СКАЗКА ПРО ПСА ПОЛКАНА.
14. ТРЕТЬЯ СКАЗКА ПРО ПСА ПОЛКАНА.
15. ЧЕТВЕРТАЯ СКАЗКА ПРО ПСА ПОЛКАНА.
16. ПЯТАЯ СКАЗКА ПРО ПСА ПОЛКАНА (ПОВЕСТЬ О НАСТОЯЩЕМ ЧЕЛОВЕКЕ).
17. ШЕСТАЯ СКАЗКА ПРО ПСА ПОЛКАНА.
18. СКАЗКА ПРО БЕЛОГОЛОВОГО ОРЛА.
19. ВТОРАЯ СКАЗКА ПРО БЕЛОГОЛОВОГО ОРЛА.
20. СКАЗКА ПРО ИНДЮКА КЕШУ.
21. СКАЗКА О ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ СКОТНОГО ДВОРАэ
22. НОВЫЙ ШАГ СКОТНОГО ДВОРА НА ПУТИ ДЕМОКРАТИИ.
23. СКАЗКА ПРО СОН КРОЛЬЧИХИ ВЕРКИ..
24. СКАЗКА О КУРИЦЕ КЛУШЕ И ГАДКОМ ЦЫПЛЕНКЕ.
25 СКАЗКА ПРО ЦЫПЛЕНКА_ДЕЦЫПЛА.
26. СЕКРЕТНЫЕ МАТЕРИАЛЫ СКОТНОГО ДВОРА.(СКОТНОДВОРСКИЙ ИНЦИДЕНТ).
27. СЕКРЕТНЫЕ МАТЕРИАЛЫ СКОТНОГО ДВОРА.(АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ СЕНСАЦИЯ)
28. СКАЗКА ПРО ПРИШЛЫХ БАРАНОВ И НОВЫЕ ВОРОТА.
29. СКАЗКА ОБ УЧЕНОМ ГУСЕ И ЭКСПЕРИМЕНТАХ ПО ИЗМЕНЕНИЮ БИОСФЕРЫ.
30. СКАЗКА ОБ УЧЕНОМ ГУСЕ И КОЛОБКЕ.
31. СКАЗКА О СТАРОМ ХОЗЯИНЕ.
32. СКАЗКА ПРО БЕЛОГО КРЫСА И СУСЛИКА-НУВОРИША.
33. СКАЗКА ПРО ХОМЯКА-НАСЛЕДНИКА
34. ВОЙНА И МИР СКОТНОГО ДВОРА (ВЕСТИ С ПОЛЕЙ)
35. СКАЗКА О КОРОВЕ ЗОРЬКЕ.
36. СКАЗКА ПРО ХРЯКА БОРЬКУ.
37. ВТОРАЯ СКАЗКА ПРО ПЕТУХА ПЕТЮ. (ПОВЕСТЬ О НАСТОЯЩЕМ ЧЕЛОВЕКЕ — 2).
38.СКАЗКА ПРО СКОТСКОЕ СОБРАНИЕ ПОСВЯЩЕННОЕ ЗДОРОВОМУ ОБРАЗУ ЖИЗНИ.

1. СКАЗКА О ПЕТУХЕ ПЕТЕ.
Вынул Петух Петя голову из под крыла — ну точно, проспал. Как есть — проспал! Рассвело уж, да и давненько. А он и прокукарекать забыл. Вся скотина без него ужо поснулась. Коровы жвачку свою жуют, Хряк Борька о забор бок чешет, Кот Черныш на том же заборе важно восседает. И всё — без его побудки. Хозяин — и тот, давно на крылечке с похмелюги мается, дружка Федора ждет. Во, «вестник зори» опростоволосился-то!
Куры-дуры по Двору ходят, лапами навоз гребут, да с него всякую вкуснятину выклёвывают. Уж на что, вроде, при важном деле, но на Петю косятся, квохчут завлекательно. А одна, Пеструшка, глянь-ко, гоголем ходит, на других Кур свысока поглядывает. Не иначе, кто-то её помять-потоптать успел, пока Петя на насесте дрых.
Встрепенулся Петя, перья расщеперил, горло наскоро «кукареком» для порядку продрал, да пошёл по Скотному Двору французей искать. Пошто французей? Да слыхал Петя, что они, французеи эти самые, до женского полу шибко охочие. Наверняка они здесь чего наследили. Хошь и никогда их в глаза не видывал, и как выглядят — понятия не имел, а всёж искать отправился.
Ходит, шпору гусарскую другою шпорой бьёт грозно — а нет французей, хошь заищись. Утки — есть, Гусь — имеется, Овцы во главе с Бараном Бяшей — тоже в наличии. А вот французей — нет!
Подумал Петя, подумал, решил татарвей искать. Они, бают, в своё время тоже потоптали немало. Уж ходил — ходил, искал — искал, а ведь и татарвей нет. Хотя кто такие татарвеи и с чем их едят — Петя тоже представлял смутно. Именно, что только слыхал что-то. Но на тех и других заглазно шибко уж обиделся. Неча, понимаешь, делать чужакам в нашенских краях. Пусть в своих краях своих Кур топчут!
Пошёл Петя к Свинье Хавронье, что у корыта сыто хрюкала. Она уж ему по большому секрету и рассказала, что спозаранку какой-то Чёрный Петух из нездешних во двор заскакивал, да Пеструшку походя и облагодетельствовал.
Обиделся Петя кровно на Чёрного Петуха.
— Ах, так, — решил он. — Ну, я тебе ещё покажу, где раки зимуют! — но для начала Пеструшке добрую трёпку задал, чтоб знала, с кем связываться. Добро б, соседский Кочет, белой московской породы, или там рыжий мичуринский с Дальнего Двора, а то чёрный, да нездешний!
К французеям да татарвеям Петя свой гнев чуть умерил, всёж не они Пеструшку мяли-топтали, а какой-то чёрный Петух, но всё равно и к тем и к другим решил относиться с подозрением, а ежели их когда встретит, то и им трёпку задать твёрдо решил. Для профилактики. А на чёрного Петуха злобу затаил нешуточную.
И решил Петя скинхедом стать. Голову себе наголо побрил, ходит по двору строевым шагом, на Кур и всякую прочую живность строго поглядывает, а с утра ещё и ура-патриотические лозунги с забора орать стал. И так он этим увлёкся, что и про Кур своих вспоминать перестал, и как их топчут — забыл, да так, что те на него уж и обижаться начали. Только прежний Черный Петух нет -нет, а потопчет родимых, пока Петя по округе марширует.
А голова его бритая по осени мёрзнуть стала. Заболел Петя менингитом, да и слёг. Хозяйка же, недолго думая, эту самую голову ему и срубила. Лапша, правда, с него недурная получилась. Все хозяйству польза.
Тут и сказочке конец.

2. СКАЗКА О СВИНЬЕ ХАВРОНЬЕ.
Прогуливалась как-то Свинья Хавронья по заднему двору, но не просто так, без дела прогуливалась, а выискивая, что бы такого-этакого ещё нарыть, да всё речи Пети-Петуха вспоминала. Горлопан, конечно, был, всякую ерунду молол, но кой-что из его заборных речей Хавронье в душу жуть как запало. Вот, к примеру, Петя французей всё ругал. Клял их последними словами, что они до дамского полу охочи. А сам-то един с тридцатью курами обходился! Значит, те ещё похлеще Пети будут? И захотелось Хавронье хошь одного французея, да повидать — приголубить. Мечта этакая светлая, бабская.
И тут, как по заказу, нашла Хавронья обрывок цветной бумаги, а на нём — портрет свинский. Глянула наша Хавронья на него, да и сомлела вся. Вот они какие, французеи эти самые! Мордаха на портрете сытая да гладкая, кожа розовая, без щетин — колючек, как у её Хряка Борьки, век бы глаза на него не глядели. А пятачок-то, пятачок — ровный да холёный, а смотрит на тебя с портрета так, что аж сердце замирает. Нет, точно — французей, кто ж ещё?
Попрятала Хавронья бумагу, чтоб никто её мечту не изгадил, да пошла к лохани — подкрепиться, с мыслями собраться. Хавает себе потихоньку, да представляет, как она к французейскому Свину прижимается, к этому красавцу писаному, сладкому. И такая истома её взяла, что и не заметила, как всю ботвинью в лохани уговорила. Почесалась Хавронья о забор, да и надумала к Учёному Гусю идти. Там, на портрете, буквы какие-то пропечатаны были. Может, адрес, где её мечту французейскую найти?
Учёный Гусь бумагу долго рассматривал, буквы по слогам вычитывал.
— «Свиная тушёнка», — важно сказал он. — «Главпродукт».
— Мудрёное имя, французейское. Только ты чего это на него напраслину наводишь! — напустилась на Гуся Хавронья. — Какая же у него тушёнка? Видишь ведь, какой здоровый! Должно быть написано «Свиная туша»!
— Ты, Хавронья, баба хошь и правильная, да неразумная, в грамоте необученная. А я ж всё-таки — Учёный Гусь. Если б там было написано «туша», я б и читал — «туша». А там «тушёнка». Значит, маленький он, не нашего размеру.
— Ну и ладно, что маленький, — не сдавалась Свинья. — Говорят ведь недаром — «мал, да удал». Авось в корень пошел. Смотри, какой красавчик! Слышь, Гусь, а как ты думаешь, он холостой?
— Ну, холостой или нет, судить не берусь, — задумчиво разглядывая портрет, отвечал Гусь. — А вот что выхолощенный, это точно.
— Как это — выхолощенный? — оторопело хрюкнула Хавронья.
— А ты сама посуди, — Учёный Гусь ткнул пером в бумажку. — Кожа розовая, гладкая, совсем не Кабанья — раз. Щетина не растёт — два. Клыков и в помине нет — три. Да и взгляд, смотри, какой — словно Свинка на тебя глядит, а не Хряк — ничего мужчинского в нём нет — четыре. Нет, Хавроша, это не Хряк, это Боров. Выхолощенный, значит. Да ещё и мелкий какой-то. «Тушёнка», одним словом.
Целый вечер Хавронья по заднему двору слонялась сама не своя. Вся её мечта прахом пошла. Кому ж он нужен, красавчик этот французейский, ежели он — Боров? Тьфу на него! Гадость-то какая….Позорище!
А через положенное время принесла Свинья Хавронья шестерых поросят. Загляденье, а не поросята! Розовенькие, крепенькие, рыльца пятачком, хвостики крючком — вылитый папаша Борька. Он, Борька, хошь и щетиной колючей зарос, и в луже порой, нажравшись по свинскому своему обычаю, валяется, но мужчинскую обязанность выполняет прилежно, не увиливает. Куда уж французеям, пусть и холёным, да выхолощенным, до наших, доморощенных, но настоящих Кабанов!
И поняла тут Хавронья, что не всё то хорошо, что розовое да глянцевое, пусть и заграничное. Своё-то, здешнее, серое да колючее, и получше в сто крат бывает.
Тут и сказочке конец.

3. СКАЗКА ОБ УЧЁНОМ ГУСЕ.
Был Учёный Гусь на Скотном Дворе личностью известной, это ж вам не Кура какая-нибудь Несушка, которых тридцать штук, и все на одно лицо. Нет, Гусь был всего один, да и непростой, а Учёный. Учёность же его заключалась в том, что читать он мог по слогам, да так шустро и гладко, что вся животина только диву давалась — аж по шести слов в час! Посему Гуся и уважали, шли к нему за советом, или там растолковать что-нибудь. Гусь, понятное дело, некоторое время для порядку ломался да отнекивался, мол, некогда, от размышлений научных отрываете, но потом всё ж снисходил — и объяснит, и посоветует.
Правда, клюв при этом шибко задирал. Шею вытянет, да поглядывает на всех свысока, я, мол, не вы, лапотники, я тут — сельская интеллигенция. А ежели кто спорить, сомневаться начнёт, или паче того — посмеет сказать, что Гусь сам толком ничего и не знает, а лишь придумывает всё для пущего блезиру, так тот зашипит, шею к земле пригнёт и идёт-гогочет, ущипнуть старается. А щипался он, ух, как больно! Так что с Учёным Гусём спорить скоро прекратили и сомневаться в его словах перестали. Как говорится, себе дороже.
А ещё любил он слова научные, иль там, какие иностранные цицировать. Иной раз такое завернёт — хоть стой, хоть падай. То «тенденция» у него, то «деструкция». Или эта, как её — «ин-вен-тари-зация». Оно хоть и непонятно, зато звучит красиво и авторитету Учёному Гусю прибавляет.
— Эх, отправлюсь я скоро от вас в заграницу, — откровенничал он как-то раз с Мерином Тишей. Тот, в отличие от всей другой Cкотины, что дальше своих пастбищ нигде и не была, то на заимку выезжал, то на ферму, а то и вообще — на дальние покосы. Посему слыл Тиша на Скотном Дворе известным путешественником, а, значит, практически интеллигентом, продвинутым и интересным в общении.
— Не ценят у нас истинные таланты, — продолжал Учёный Гусь. — Вот настанет осень, отправлюсь раз и навсегда с Перелётными Гусями в Силиконовую долину. Там такими как я, не разбрасываются. А что здесь? Один навоз кругом. Найти кого, чтоб на темы какие научные поговорить — так и не найдёшь ведь. А всё верещат кругом — с чего это у нас утечка мозгов происходит? А с того и происходит, что условий нет никаких — грязь одна, да невежество.
Где такая Силиконовая долина и что такое невежество — Тиша по простоте своей не знал. Но Мерином он был вежливым, понимал, что беседу поддержать надо, а посему и спросил:
— Слышь, Гусь, вот почему тебя на Дворе все Учёным кличут, а Хозяин, я слышал, тебя будущим «Паштетом» как-то раз назвал. «Паштет» — это что?
— Ну, — призадумался Учёный Гусь, — это звание такое, почётное. Так, значит, — оживился он, — Хозяин решил меня к почетному званию представить! Оценил, видать, ученость да ум недюжинный…..
И пошел, распушив перья, всем рассказывать, что его к новому почётному званию представлять будут.
— Погожу я, пожалуй, пока с Силиконовой долиной, ну ее к бесу. «Паштет» — это вам не фунт изюму.
А звание это он к осени точно получил. Пух же и перо на подушку пошли. И тут хозяйству прибыток вышел.
И этой сказочке конец.

4. СКАЗКА ПРО МЕРИНА ТИШУ.
Мерин Тиша завсегда трудягой был. Тиша — он Тиша и есть — спокойный, безотказный. Сказано: «Но!» — идёт себе потихонечку, сказано: «Тпру!» — стоит, дремлет. Староват, конечно, стал в последнее время и подслеповат на один глаз. А что делать? — годы своё берут. Силёнки, понятно, уже не те, но Тиша всё ещё трудился — и сено возил, и бочку с водой. Один раз с Конюхом Фёдором аж до райцентра чуть не доехали. Только Фёдор по случаю поездки перебрал малость, да сразу за околицей из саней-то и вывалился. Так и не получилось Тише посмотреть — что это за райцентр за такой.
А вообще Мерин Конюха своего любил и уважал крепко. Фёдор тоже трудягой был — что скажут, то делает. Уж иной раз и не хочет того делать, а всё равно — делает. А уж потом, наедине с Тишей, душу свою ему изливает, да такие фортеля словесами выделывает — любо-дорого послушать. Иной ругаться начнёт — брань грязная, а как Фёдор матом обложит — до самых печёнок пробирает, а ведь не обидно. У Фёдора не похабщина, а музыка, так всё красиво да гладко.
А ещё Мерин Тиша любил слушать, как Фёдор про жизнь рассуждает. Что, мол, он за все свои годы столько уже вёрст намотал — да перед ним не то что Амудсен с Нансеным, сам Колумб ленивым домоседом выглядит. Ничего, убеждал Фёдор Тишу, все ещё узнают, какой он в сам деле путешественник. Вот получит отпуск, да и совершит какое-нибудь путешествие. На Северный Полюс на лыжах, аль в одиночное плаванье через все океаны. Чтоб на весь мир прогремело об отважном герое-путешественнике Фёдоре Конюхе! И стране слава, и сам Фёдор в накладе, поди, не останется — может, медальку дадут иль, там, орден какой. Ну, а уж стаканчик за уважение всяк будет рад поставить. Неплохо б, конечно, чтоб и к пенсии добавку сделали, но это ужо навряд ли. Оно ж, у нас как? Как у курицы — всяк к себе гребёт, а никто — от себя. Нет, насчёт прибавки — вряд ли.
Вот и Тише запало путешественником стать. Чуть не кажную ночь снились ему страны дальние неведомые, где, по словам Фёдора, красота неописуемая и вкусности всякие вот так просто-запросто на деревьях растут. И грезились завсегда поля необътные, сочным овсом засеяные, да берёзы, у которых на ветках чёрных горбушек с солью крупной полным-полно! Больших красот и чудес Мерин Тиша и представить себе не мог.
К походу кругосветному наш Мерин долго готовился. Сперва дождался начала лета, когда травы стало вдоволь. Потом за погодой внимательно проследил. Судя по птицам, звёздам и дыму из трубы — погода на неделе должна была быть хорошая. В той погоде, что по радиву говорят, Тиша шибко сумлевался. Врут всё. Скажут — тепло, а на деле — заморозок. Скажут — ясно, а дождь мелкий так на весь день и зарядит, спасу нет. Специально, что ль, они там, в радиве, народу мозги пудрят? Потому Тиша погоду только по своему и определял.
Подковы он ещё загодя проверил. Хрошие подковы, почти новые. С такими подковами не то что в кругосветный поход — аж в райцентр идти можно. И вот, однажды по утру, как туман спал, Тиша отправился путешествовать.
Вышел тихонечко за околицу, да и побрёл на солнышко. Оно, Тиша точно знал, кругом ходит. И ежели идти вслед за ним следом — как раз кругосветный поход получится. Так и брёл за солнышком цельный день. Особо не торопился, конечно. Куда спешить-то, не жеребенок, чай, малой. Иной раз остановится, передохнёт, травки там пощиплет, иль водицы из ручейка какого хлебнёт. И опять — в путь. А на душе — радостно: вот оно какое — путешествие!
К вечеру, когда солнышко на закат уже пошло, почувствовал Тиша, что умаялся сильно. Только было решил привал до утра сделать, да увидел ферму знакомую. Пригляделся подслеповато — а ведь и точно, наша это ферма, и куст боярки колючей — тоже наш. Это, значит, он в свою же деревню, только с обратного конца и пришёл. Всё, закончен кругосветный поход. Сбылась Тишина мечта. Вот только чудес и красот долгожданных Мерин что-то по пути и не увидел. Ну, травка — так она и в странах дальних травкой оказалась. Березы — и в иных краях листочками подрагивают, ржаных горбушек не родят.
«- Это Фёдор, наверное, радиву наслушался, — подумал Тиша. — И здесь соврали. То-то уж он расстроится!»
— Гулёна, вернулся! — мурлыкнул с забора Кот Черныш. — Вот, ужо, попадёт тебе — весь день искали, с ног сбились!
» — Попадёт, конечно, — подумал Тиша. — А и за дело. Зато теперь я настоящий путешественник, мир повидал. Только Фёдора жалко. Нет, не скажу я ему ничего, пусть и дальше в чудеса верит.»
И этой сказочке конец.

5. СКАЗКА ПРО БЕЛОГО КРЫСА.
У Дочки Хозяйской, Катьки, Белый Крыс в любимчиках числился. Сам Хозяин Крыса привечал, хотя накоротке и не знался, за баловство ненужное его считал. Не обижал, а, бывало, и обрезки колбасные ссужал от щедрот. Неча судьбу гневить, хорошо Крыс поживал. В блюдечке вода всегда чистая, а уж кормёжка — всякая, только лопай от пуза. Крыс даже брюшко наел. Катька его штукам-фокусам разным обучила — на лапках задних стоять, да кувыркаться потешно. Хоть в балаган-шапито артистом иди.
Шкуркой белой Крыс горд был, сто раз на дню умывался да прихорашивался, чистоту блюдя. Богема, не то что прочий серый крысиный народ. Даже Кот Черныш, который хоть мышами и брезговал, однако гонять их зазорным не считал, Белого Крыса особо не притеснял. Так, поддаст иной раз лапой, чтоб под ногами не путался, пока Хозяйская Катька не видит. А при Катьке — ни-ни, будто и нет Белого Крыса вовсе.
Истино сказано: «Имеющий рубль не будет пить пустой чай. Имеющий десятку — потребует шашлыка на ребрышке. А уж имеющиму тысячу — подавай культуру и печатное слово!» Прав был Лао Цзы, ой, как прав. Начал Белый Крыс о смысле жизни задумываться, философией увлёкся, классиков почитывать стал.
От жизни сытой да сладкой, от заботы Катиной он и хлопот никаких не знал, но совестно стало Крысу перед серыми собратьями своими. А то, ну сами посудите, иные в подполе прозябают, корку сухую за праздник великий почитая. Воровством промышлять судьбиной горькой заставлены. На свет белый носа высунуть боятся. С голодухи дрянь всякую грызут. А их за это ещё и мышьяком травят. Мочно ли самому-то при нищете оной да полном бесправии столь вольготно жити? Вместно ли…?
Мысли всякие стали в голову приходить. О судьбах народа страждущего, о нищете повальной, да темноте беспросветной.
И решил Белый Крыс в этот самый народа культуру и просвещение несть. Ибо только через них и спасение будет. И общее возрождение. А то подумать — Сократ да Декарт об том мыслили, да и Чернышевского с Добролюбовым вспомнить? Глыбы, умы! Мало ли можно перечислять великих, идеей сей озаботившихся, но страшно далеки были они от народа. И, дабы не повторить их ошибок, отправился Белый Крыс в темноту подполий.
Прекраснодушен да возвышен, умствований высоких полон, смело пошел в неизветность , словно Данко, сердцем горящим мглу озаряя. А и верно рассказывали, темно в сих скорбных обителях, и как только живут? Не живут, а выживают. Пыль да грязь, да бескультурие страшное. Каждый сам за себя, другому глотку готов перегрызть. Случается, Крысюки крысят малых давят. Крысихи, так те разве что не в общем пользовании, разврат и ужас кромешный.
Обидно Белому, что народ крысинный «люмпеном» обзывают. Но ведь каждый, каждый из них рожден маленьким розовым крысенком. Чистым и невинным. И всякий сущий — неповторим, уникален. Любой из них — мир огромный, Вселенная целая. В душе своей бел и пушист, а что становятся злы да серы, так то — не они виноваты. Нельзя жить в обществе и быть свободным от его законов. Значит, менять эти законы надо, да новые отношения меж свободными личностями выстраивать. То-то и будет «благорастворение в воздусях» и «благоволение в человецах».
Народ же почему-то его не принял. И речей его пламенных о добре и справедливости слушать не стал. Косятся, шипят сквозь зубы обиды всякие, пальцем у виска крутят. Белой вороной называют, гонят от крошек хлебных, чуть хвост не отгрызли. Крысихи — те прямо так «придурком» и нарекли, крысятам в назидание.
Голод, холод, поругание… Чем жив — непонятно. Отощал, как узник какой, еле ноги таскает. Все реже о добре да справедливости думается, а о Декартах с Добролюбовыми и вспоминать забыл. Не до жиру, быть бы живым. Подался восвояси, к Катьке и колбасным обрезкам Хозяйским.
Отмывшись да отьевшись, стал к «серому быдлу» зол и нетерпим. Что с серости возмёшь? Им не речи о добре и справедливости нужны, а кнут хороший, да рукавицы ежовые. Только железной рукой, безжалостно карая отступников, можно построить новый мир. Вот он — верный путь в светлое будущее!..
А серые же после ухода его судачили:
— К нам пришёл, а как все быть — не захотел…
— Жизни учил! А сам-то он её где видел?
— Куда ж его к нам-то — белому, хлипкому да изнеженному?
— А по мне — хотел бы как мы стать, так мог бы и в пыли или грязи поваляться. Вот и был бы, как все — серым…
Что, дорогой мой читатель, ждёшь морали? Ан, нет, не будет её.
Тут и сказочке конец. Хотя… кто ж его знает?

6. ВТОРАЯ СКАЗКА ПРО БЕЛОГО КРЫСА,
Сходил, значит, Белый Крыс в народ, да неудачно. Обратно к Катьке воротясь, на хлебах обильных поуспокоился чуть, но в мысли о твердой руке, народу необходимой, окончательно укрепился. А как иначе? Не понимают Серые своего блага, а всё из-за того, что серы. Им вождь нужен, а не пророк — просветитель. Да не простой вождь, а с рукой железной и волей несгибаемой, этакий Робеспьер или Марат Непреклонный. И чтоб никаких сантиментов: благо для всех — выше блага одного. Силой, силой, за шкирку да за уши тянуть их надо в Светлое Будущее. Сначала, конечно, выть да стенать будут, но потом счастье своё поймут. Оценят по достоинству.
Долго и внимательно Бакунина с Ткачёвым изучал, большими кусками наизусть цитировал. А уж в Бориса Савинкова — так чуть не влюбился. Вот уж на самом деле — пример для подражания, никаких сомнений, никакой жалости! Всё, до последней капли крови, своей ли, чужой, — во имя Великого Дела.
Подумал, прикинул, помыслил, генеральную линию намечая, да и сообразил. С малого надо начинать! Серых Крыс к счастью светлому вести рано — силы пока не те, да и опыта поднабраться не помешает. С младших братьев начинать надо. Мыши ведь тоже во мраке душевном прозябают, и серы не менее. Вот с ними-то полегче будет, уж на них точно сил хватит. И сами помельче — вот почему пользу свою от твёрдого порядка и поймут побыстрее. Всё по Классикам — сначала в одной, отдельно взятой стране… А уж потом — в мировом, Всекрысином масштабе.
Боишься — не говори, сказал — не бойся! Взялся за гуж… И так далее. В общем, собрался Белый Крыс духом, стряхнул с себя последние капли сомнений, да и ринулся в самое пекло революционных преобразований. Взять власть в свои руки оказалось делом совсем несложным, куда им, мелким да хилым, против крысиного размера. А уж когда Белый упомянул, что за ним сам Кот Черныш стоит, и вообще притихли, пискнуть не смели.
Первым делом Белый издал Декрет, в котором основы Нового Порядка изложил.
Отныне все граждане Великой Мышиной Республики объявлялись равными в правах, но и со строго предписанными обязанностями. Анархия прежняя заменялась строгим распорядком, хождением строем, учетом поголовным и обязательной трудовой повинностью. Всеобщее распределение всяческих благ, что съестных, что прочих — Белый Крыс взял на себя. Ну, а коли еды у нищих Мышей было и так мало, то теперь и подавно все впроголодь сидели. Ничего, перетерпят! В Великих делах такие мелочи не должны мешать главному. В качестве поощрения наиболее преданным Великому Делу пайку увеличил, чтоб прочие Бессмертной Идеей быстрее прониклись. А тем, кто никак проникаться не хотел — пайку урезал. Голод — не тётка, быстро научит, за кем идти надо.
Тех, кто пайку увеличенную получал, от работ по добыванию хлеба насущного освободил. И вменил им блага полученные честно отрабатывать , малюя плакаты агитационные да лекции о теории и практике достижения Светлого Будущего по конспектам читая. Иные в профессиональные блюстители чистоты рядов пошли, в сексоты. Настоящие рыцари без страха и упрёка — бескомпромиссные, безжалостные к себе и другим, с чистыми лапами и горящими сердцами. Крамолу вынюхивали, Белому все как есть докладывали. А им за это — и чины, и улучшенное довольствие.
Для соблюдения нравственных устоев Крыс приказал взрослым Мышам к Мышихам приходить только в специально отведённое время. А Мышат малых отобрал в специальные детские учреждения, дабы не давила на них старая мораль, а воспитывались бы они там сразу в духе пламенных борцов за Светлое Будущее. Те, правда, там дохнуть стали без материнского догляда и недоедания, но ничего, оставшихся трудности только закалят.
Cвой же белый цвет, столь необычный, всем гражданам обьяснял то чистотой помыслов, то сединой мудрости.
Править народом мышиным оказалось на удивление просто. Недовольных и сомневающихся вразумлял мышеловками, а уж явных контриков и вредителей в распыл, Котам отдавал.
Правил он долго ль, коротко ли, только стал Белый Крыс замечать, что население мышиное поубавилось. Кто с голодухи загнулся, кто, диссидентствуя, к Полёвкам, анархистам поганым подался. А большинство в Котовых брюхах навсегда сгинули. А в подполе как было пыльно, грязно и убого, так и осталось. Лишь пауки паутину свою плетут, да мокрицы шастают.
Загрустил тут Белый Крыс, видит — не получилось у него ничего. Плюнул на всё и опять к Хозяйской Катьке да к колбасным обрезкам — мемуары писать. И опять — белый и пушистый.
Тут и сказочке конец, а кто понял — молодец.

7. СКАЗКА ПРО КОТА ЧЕРНЫША
Черный котяра, Черныш, был «вольным стрелком». Ходил где вздумается, гулял сам по себе. Себя скотом не считал, да и справедливо: с хозяином ел, с хозяйкой в кровати нежился. Мышами брезговал, на сметанку больше налегал. Весной, по своему кошачьему обыкновению, орал дурным голосом, соседских Кошек к блуду призывая. Не жизнь, а сплошная масленица.
Под свое поведение аморальное подводил платформу идеологическую, да перед всеми остальными Котами ею и хвастался.
Как-то раз, ранним весенним вечером у Мурки соседской волею случая столкнулся он с рыжим Ваською, что с дальней околицы. Все чин-чином, подрались, конечно, малость, не без этого. А потом, про Мурку и забыв напрочь, на мировую валерьянки приняли, да разговорились по душам.
— Васька, ты Васька…- заглядывая в окосевшие глаза приятеля, поучал того Черныш. — …Прост ты по жизни, как снятое молоко! Удивляюсь я тебе, как еще к Мурке надумал нарисоваться? Всё дома да дома, а Кошек-то — вон сколько! И все, сам понимаешь, мартовские…
— И уж так они нас, Котов, любят! — продолжал Черныш. — Всегда рады, приветят и приласкают. Видел, небось, сколько черных Котят по окрестным дворам разгуливает? Все мои, хоть меня папкой и не кличут. И род мой, Чернышский, славен будет в веках грядущих.
Ну любил он после утех плотских за жизнь побалакать.
Васька от речей смелых и умных даже поддакивать позабыл. Открыв рот все слушали слушал, да на ус мотал. Приняв на посошок капель по несколько, расстались друзьями, не разлей вода. Черныш даже домой его, в гости пригасил захаживать.
Время — что вода в решете: ладонью не зажмёшь, течет незаметно.
Недель через шесть Черныш, возвращаясь с очередного променада, крепко задумался, что бы такого своей благоверной красивого соврать, дабы ночное своё отсутствие объяснить.
— С прибавлением тебя, Черныш! — ехидно поприветствовал его у крыльца Полкан, позвякивая цепью. — Твоя Муська окотилась, беги наследников смотреть!
А и точно, белоснежная Муська, Черныша супружница законная, давно на сносях была. Видать, время-то и подошло.
Долго смотрел на рыжих слепых котят Черныш, полный отцовской гордости. Ну, а что рыжие, так Ученый Гусь когда-то про наследственность умное что-то рассказывал, ученого Менделя поминая. Жаль, не переспросишь уже.
Тут и сказочке конец.

8. ВТОРАЯ СКАЗКА ПРО КОТА ЧЕРНЫША
Нонешнее лето у Кота Черныша задалось на славу. Как с марта поперло, так и посейчас весело пролетает. У всех окрестных Кошек побывал, ни одну не пропустил, а к коим и не по разу заглядывал. Сам себе неуемную энергию свою и влечение к девкам кризисом среднего возраста объяснял. Мол, не просто блуд, а, дескать, организм требует, да и наследников опосля себя оставить надо. Род Чернышовский — фамилия известная во всей округе. Гены, опять же. Как говорится — «положение обязывает.» Про гены эти Черныш от Ученого Гуся слышал. Хоть в подробности и не особенно вдавался, но кое-что запомнил. И про черты наследственные, и про прочие родовые признаки.
Однако, вот незадача, обратил Кот внимание на обстоятельство странное: что-то вместо черных Котят зачали рыжие получаться. Кои, конечно, и черненькие, как ранее, но больше все-таки с рыжа. Кошки местные — Муськи да Мурки, Буськи да Люськи — белые и серые, кто коричнева, кто дымчата, полосатые да в крапинку — каких только в деревне не было. Сам Черныш, понятно, черен как ночь. А Котята — надо ж — рыжие. Во, генетика кренделя какие выписывает! Иным хорошо, все науки превзошли, а Черныш? Все образование — четыре угла Скотного Двора да коридор избы Хозяйской.
Но ум пытлив, стал Черныш статистику наблюдать, Считать отпрысков, черных да рыжих, как Мендель приснопамятный. Родову свою вспоминать, дедушек, бабушек, прочих предков славных. Кто же все-таки рыжесть через поколения передал? Может пробабушка? Доходили семейные предания, что слаба была та особа на передок, падка до мужеского полу. Про неё, говорят, уже тогда легенды насчёт этого дела ходили. Вот уж точно — тайна, покрытая мраком.
Задумчив стал Черныш, рассеян. К Белому Крысу за разьяснениями обращался, а только опосля них пуще прежнего в голове Котовой все перемешалось. Менделя с Лысенкой стал путать, в каждой мухе пролетевшей Дрозофиллу узнавать…
Чтобы совсем на этой научной почве не свихнуться, на валерианку налег. А что, милое дело. Вся раздумчивость куда и девается! Для компании дружка своего Ваську с Дальней Околицы пригласил. Приятный Кот, свой в доску, и собеседник неплохой — слушает внимательно, не перебивает. Хотя и прост, конечно. Одно слово — Дальняя Околица.
— Тёмен ты, Вася, в свете мало бываешь, за веяньями науки не следишь. Вот гляди на меня — не только на Кошек, но и на открытия научные способен, — после изрядной дозы валерианки разоткровенничался Черныш. — Ты, поди, про генетику и не слыхал, а я с ей на короткой ноге, через её и открытие, истории рода нашего Чернышовского касаемого, сделал. Теперь я точно знаю, что были у меня в родове и рыжие, наподобие тебя, Коты. Тебе и не понять нить моих сложных размышлений. Однако с наукой не поспоришь. То-то же, друг мой Васька!
Рыжий Васька отмалчивался, да на валерьянку налегал. Да и что он мог дельного сказать? Кругом прав Черныш, не хватает времени для учения. А глупость какую говорить не след. Тут уж больше молчи, глядишь — лишний раз дураком не назовут.
Кончились посиделки тем, что совсем подавил Черныш Ваську интеллектом. Ученье светом называл. Плоды просвещения нахваливал. Даже свои успехи у Кошек пояснил ученостью своей и умными с ними разговорами.
— Учись, Васька — наставлял Черныш приятеля. — Глядишь, тогда и тебе чего у девок обломится.
Потом, однако, застолье плавно перетекло в хоровое пение. Поорали напару с пьяных глаз. Очень понравилась рыжему Василию одна песня. В душу запала. Запомнилась.
— …И в трудное время поддержит
Тебя верного друга плечо…!
Так и шел по ночи до самой Дальней Околицы, под нос себе мурлыкая.
Тут и сказочке конец.

9. CКАЗКА ПРО КОТА ЧЕРНЫША И КРОЛИКА КУЗЮ.
Кот Черныш с высоты недавно латаного забора лениво поглядывал на Скотный двор. Лето зеленело травкой и щедро одаривало мир ласковым солнышком. Лепота! Хряк Борька по своему обыкновению валялся в луже, нажравшись как свинья, Учёный Гусь что-то важно втолковывал глупым Уткам, Мерин Тиша мерно нажёвывал клок сена — в общем, всё было как всегда.
И тут Черныш сделал для себя важное открытие. В Кроличьем загоне происходило невероятное: за последние пятнадцать минут Крол Кузя, из новоселов недавних, сделал три удачных подхода к своим Крольчихам!
«- Опаньки!.. — растерялся Черныш. — Мне такие успехи даже в марте — не по силам… Интересно, как ему это удаётся? Пойду-ка я поспрошаю, может, секрет, какой?..»
Черныш спешно спустился с любимого забора.
— А скажи-ка, друг мой Кузя, — задушевно начал он разговор, тактично подождав, пока Крол закончит четвёртый подход. — Как это у тебя так лихо получается? Ну, я имею в виду — с Крольчихами?
— А что тут такого? — по говору было слышно, что Крол не из здешних. — Работа, как работа. Крольчихи довольны, приплод регулярный, здоровый. Какие претензии?
— Что ты, что ты, — торопливо отвечал Черныш, боясь, как бы тот не рассердился вдруг на него. Тогда и секрет останется нераскрытым. — Я ведь не в укор, наоборот, с почтительным изумлением, уважая… Как мужик мужика… Ну, в смысле… частоты и регулярности интересуюсь…
— А что? — Кролик задумался, подрагивая длинным ухом. — Регулярность, как регулярность. Не считал.
— Так ведь я считал! — с жаром обратился к нему Черныш. — И, доложу я вам, такое даже Петуху Пете не снилось. А уж он в этом деле мастак известный.
Черныш выждал почтительную паузу и продолжил разговор дальше. — А Вы сами-то, чьих будете? — Кот от изумления даже перешёл на Вы.
— Ну, сам-то я из Неаполитанских гладкошерстых, — горделиво приосанился Крол. — Порода старинная, знаменитая — «Звезда Италии». Сюда для улучшения породы выписан. Это я здесь на местный лад — «Кузя». А у себя на родине меня Казановой звали.
— А в чём же секрет Вашей … — замялся Черныш, — Эээ… регулярности?
— Да ничего особенного, — снисходительно ответил Кузя-Казанова. — Здоровый образ жизни, вегетарьянство, раздельное питание… Вот, в принципе, и всё.
— А что это такое — вега… веге…тарянство? — Чернышу страсть как понравилось ученое слово.
— Отказ от животной пищи, употребление только растительной. Лично я предпочитаю морковь и капусту.
«- Морковь и капуста, — лихорадочно отметил для себя Кот. — Главное — не забыть: морковь и капуста, морковь и капуста…»
— А с раздельным питанием — как? — боясь вспугнуть удачу, еле вымолвил Черныш.
— День — морковка, день — капуста. Вот и всё. А теперь, извини, работа, — и Кузя многозначительно указал взглядом на упитанную Крольчиху.
— Да-да, конечно, — засуетился Черныш. — Я уже ушёл… Меня тут нет… Спасибо… Удачи!
Тем же вечером, стащив с хозяйской кладовой здоровенную морковину, Черныш занялся вегетарьянством. Занятие для Котов, скажем прямо, не самое приятное. Откусить-то — откусил, а вот жевать получалось плохо. Так кусками и глотал, чуть не подавился. Живот с непривычки пучило, но сытости особой не почувствовал. Ночью снились кошмары: сметана в миске с огромными кроличьими ушами разговаривала с ним кошачьим голосом, уговаривая её съесть. Наступала то с тылу, то с флангов, отсекая пути отхода. Но Кот на угрозы и уговоры так и не поддался. Проснулся совсем разбитым.
Весь следующий день Черныш ощущал в организме странную слабость, но исправно жевал удивительно невкусную капусту.
Вегетарианство ему решительно переставало нравиться. К Кошкам влечение пропало окончательно. Больше того, тянуло постоянно прилечь. Лапы предательски дрожали и разъезжались на ровном месте. Желудок выражал свое крайнее неодобрение раздельным растительным питанием единственно доступным ему способом — частым, конфузным и очень уж хлопотным.
Потом уже и рад бы к миске со сливками, да сил не было до неё добраться.
Через неделю, когда Черныш уже почти достиг нирваны и отходил потихоньку в мир лучший, на его счастье заскочил по-соседски в гости друг Васька-рыжий, что с дальней околицы. Увидев, что от приятеля осталось, только мякнул скорбно. Но не поленился — сбегал, принес мыша, вроде как долг последний отдавая герою…
В другое время брезгливый Черныш не то что есть этакую пакость, даже и нюхать бы не стал, а тут проглотил, не заметив.
И — о, чудо! Друг спас друга!
Три следующих дня он ел, и ел, и ел… А еще через пару дней и до Мурки домогнуться рискнул.
Как говаривал кто-то из великих, «что русскому хорошо, то немцу смерть»… Мы же скажем немного иначе: что италийскому Кролу в радость, то нашенскому Коту погибель и полный абзац.
Каждый живи так, как к тому природою приспособлен. А ежели над собой какие опыты ставишь, меру соблюдай и сугубую осторожность.
Тут и сказочке конец.

10. ТРЕТЬЯ СКАЗКА ПРО КОТА ЧЕРНЫША.
К Кролу Кузе приехал, а, точнее, пешком пришел, конечно, родственник дальний. Вольный Заяц, что в Диком Лесу живет. Да и сам, точно, как есть — дикий. От всех шарахается. Всё дремучему внове. Ему Скотный Двор — что прочим Бобруйск какой, али вообще — Красноярск! Агромадный мегаполис! Уши прижал, сердешный, глаза, и без того косые, совсем к носу свело. Прямиком к родственнику. Мол, вот он — я, в гости да на Скотов здешних посмотреть прибыл. Себя показать. «Скотоленд» посетить тутошний, моркови сахарной попробывать. Веди теперь его на экскурсию по местам интересным да живописным. А куда денешься? Седьмая вода не киселе, но родство обязывает.
Но тут проблемка возникла. На кого работу в Кролчатнике оставить? Это ж вам не на пять минуток по нужде какой отбежать. Часа на два, или и того более отлучка. Кузя — туда, Кузя — сюда… Только Кот Черныш на своем любимом заборе без дела прохлаждается, Ворон считает. Кузя к нему:
— Выручай, друг! Ты и размерами с Кролами схож, и — какой-никакой, а кавалер в округе известный. Тем паче, делов то всех — пару часов продержаться. Особой привычки и не надо, если что, так хотя бы вид делай.
— Слушай, Кузя, а это прилично хоть? Как то оно не того…- Черныш даже растерялся от такого предложения. Но Крол его успокоил:
— Да ну, это же просто работа! Ничего личного! Вот ты бы допустил меня за себя Мышей половить? Теоретически?
— Да пожалуй, допустил бы. Не жалко.
— Вот и мне не жалко. Главное, чтобы простоя в работе не было.
На том и порешили. Кузя родственничка сразу в охапку, пока Черныш не передумал, и — только их и видели.
А что Коту оставалось делать? Оно ж понятно: Крольчихи — это тебе не Кошки, хотя и по размерам схожи. Впрочем, разница не так уж и велика — уши подлиннее, да хвост покороче, что, могёт быть, для дела и удобней будет. Пошёл в Крольчатник. Сомнения некие, правда, были. Как оно там сложется? Примут ли? Иль взашей попрут? А Крольчихи уже волнуются, Крола потеряли.
— Эй, Черныш, ты Кузю нашего не видал? — окружили Кота ядрёные девки.
— Ну, это… В общем, я вместо него… На пока.
— А чего тогда стоишь? — накинулась на него самая бойкая Крольчиха. — Давай, приступай к обязанностям, чернявенький.
И Черныш приступил…
С первой Крольчихой сладилось всё на удивление гладко. Старался быть галантным да обходительным. В ухи длинные слова ласковые, приятные шептал, лапой по пышным формам гладил. Сегодня Кот чувствовал себя настоящим Тигром. И со второй страсть проявил немалую. С третьей тоже неплохо получилось. А по четвёртому подходу ощутил Черныш некое расслабление в организме. Процесс, конечно, не прервал. Так, умерил чуток прыть. Задышал тяжело. Многолетний же опыт пока выручал.
После шестой подружки запросил кавалер пардону. Передышку. Для восстановления мужских сил. Водички хлебнуть, сметанки принять на грудь. Ноги размять. Передохнул малость.
» — Эх, — мыслит Черныш. — Нам бы только день простоять, да ночь продержаться…»
С грехом пополам ещё два подхода сделал. И всё… В глазах — темно, ножки дрожат, сил нет даже хвост поднять.
» — Али я не мужик? Перед бабами спасую?» — из последних сил решился Кот ещё на один подход. На счастье его воротился с экскурсий Крол, с Зайцем распрощавшись. Никому и никогда не был так рад Черныш. «- Спаситель, » — умилённо подумал он.
— Смену сдал, — слабым голосом отрапортовал Кот.
— Смену принял, — откликнулся длинноухий. — Как оно, справился?
— Ну… Вроди бы, справился… Старался.
— Справился, справился, — загомонили вокруг Крольчихи. — Экий, понимаете ли, скромник!
От благодарности в виде огромной морковины Черныш с ужасом наотрез отказался.
— Гусары денег не берут! — как можно бодрее ответствовал он и быстро-быстро уковылял на негнущихся ногах.
У самого крыльца остановил его Полкан.
— Черныш, откуда ты такой, весь измочаленный?
— Да, по девкам ходил, зараз двенадцать штук попользовал, — приврал, конечно, малость, но Пёс, похоже, поверил. Восхитился даже.
Вскарапкался с трудом Черныш на любимый забор, лежит чуть жив и думает: «- Это ещё выяснить надо — кто кого попользовал… Гульнул, так уж гульнул… А если вдуматься: ведь и точно — работа. Ни ухаживаний тебе, ни заигрываний. Никакой тебе романтики. Будто целый день на конвеере отпахал…»
Более Черныш в Кролячий загон носу не казал. Зато нет-нет, а Крольчихи сами к нему в гости заглядывали. Знать, с душой Кот к обязанностям своим в тот раз подошёл. Не за страх, а на совесть старался.
Прав, видать, был классик: лучше меньше, да лучше. А Крольчиха — она ведь тоже баба — к ласке тянется.
Тут и сказочке конец.

11. СКАЗКА О КРОЛИКЕ КУЗЕ И ХОРЕ
Как-то раз утром, в самую спозаранку проснулся Крол Кузя, потрусил неспешно во Двор по своим неотложным Кролячим делам. Потянулся сладко-сладко. Сонная нега из него ещё вся не вышла, а во всём теле такая приятная истома, что и не передать. Все Скоты Дворовые пока что дрыхнут, даже Петух Петя ещё не кукарекал. А день какой славный начинается! Солнышко из-за горушки край показало, через забор первые лучики пуляет. Утренняя прохлада не знобит, а так, чуть-чуть бодрит, освежает. И небо такое голубое-голубое, чистое-чистое, без единого облачка. Красота!
И тут Кузя шорох какой-то услышал. Подозрительный, понимаете ли, шорох. Аж вздрогнул от неожиданности. Обернулся, присмотрелся, а это ж Хорь, вор ночной! Сердчишко так и ёкнуло. Сызмальства его мамаша Хорьками пугала. А тот как понял, что его заметили, прятаться более не стал.
— Э, братан, — шопотом обратился Хорь к Кузе. — Ты, эта, тута пацан свой. Знаешь, чо и где. Кивни на Курятник.
— А Вам, собственно, зачем? — от неожиданности отважно брякнул Кузя.
— Да я, эта, понимашь, жрать хочу, мочи нет. Сам голодный, да и мои все голодные сидят. А у меня их, эта, почти что дюжина, — Хорь почесал задумчиво за ухом, что-то прикидывая в уме. — Ага, точно, дюжина и есть. А в Курятнике Цыплят вон скока! От одного-двух не убудет. Ну, не томи, покажи, брателло, где тут Курятник?
Вмиг осознав, что недобрый умысел не супротив него удуман, Кузя приободрился и даже осмелел. Нечто в себе миссионерское почувствовал. Увещевать татя принялся. Но от внутреннего дрожания его отчего-то на высокий штиль понесло. Как-никак Италийский он был Крол, а не нашенской, посконной породы.
— Да почто, милейший, Вы вот так, темным и неправедным путем хлеб насущный добывать изволите? Честно и открыто — оно куда как благороднее и спокойнее будет.
— Да кто ж мне вот так честно да открыто хавку даст? — Хорь от Кузиных словоизлияний даже растерялся.
— О-о! — изумлённо протянул Крол, в полном недоумении поглядев на нежданного гостя. — Так Вы ничего не знаете про нашего Хозяина, про его щедрость и душевную доброту?! Вы только поглядите, как выгляжу я, — Кузя с достоинством предоставил Хореву взору свою персону и с одной стороны, и с другой. — Как, впечатляет? И сыт, и ухожен, и крыша над головой всегда есть.
— Да, — аж задохнулся Хорь, с изумлением оглядев действительно дородные Кузины телеса. — Кормят тебя не хило. И шкура, гляжу, холёная вся.
— Ха, — усмехнулся Крол. — Так меня ещё и купают и вычёсывают!
— Брешешь, как есть брешешь, — недоверчиво протянул Хорь. Но в голосе его явно проскакивали нотки неприкрытого восхищения.
— А какой мне смысл Вам говорить неправду? Уж Ваши глаза-то Вас не обманывают.
— А как бы мне, эта, тоже, эта, к вам? — нерешительно обратился Хорь к Кролу.
— Что ж, почему бы и нет? Наш Хозяин только рад будет. Вы просто не можете представить себе всей его доброты и великодушия.
— А своих мне, эта, привести тоже можно?
— Конечно, конечно! Скотный Двор — он на то и Скотный, что в нём всем Скотам место найдётся. Вот, посмотрите, как специально для Вас есть свободная клетка, просторная, светлая, чистая. Я думаю, Вам она понравится.
— Ну, я тогда мигом! — окрылённый надеждой на светлое будущее Хорь метнулся в дыру под забором.
И, казалось, не было его всего мгновение какое-то. За то время лишь Петух Петя в Курятнике успел крылами сонно хлопнуть, сипло «кукар…» испустить и снова задремать. А Хорь — тот уж в новом жилище, да не один, а со всей своею многочисленной оравою. Огляделся, углы обнюхал, остался доволен. Ещё бы — это ж вам не его нора, тесная, сырая да тёмная. И тут же подзатыльники самым шустрым своим да нетерпеливым раздавать стал, чтобы не баловали.
— Ты, эта, друган, дверку бы у нас прикрыл, а то я боюсь, как бы мои здеся чего не набедокурили, Да и вид сделай,что мы тута и раньше обитали, — обратился он к Кролику.
— Да легко! — ответил Кузя и просьбу с готовностью исполнил, да ещё и щеколдочку набросил для верности.
Новых жильцов Хозяин вскорости и обнаружил, когда в Крольчатник зашёл кормов для питомцев своих задать. Увидал, так и обомлел. Даже про любимую «мать» позабыл помянуть, до того изумился этакому подарку.
— Вот так кренделя! Это ж надо, сам в клетку забрался! Да ещё и со всем семейством. Тут тебе и шапка новая, и Дочке воротничек богатый. Да и Самой Хозяйке кое-что из мехов перепадет.
— Э-э, ты, слышь, какие такие шапки? Какие такие воротники? А как же вся эта бодяга про «щедрость и доброту душевную»? — забеспокоился Хорь. — Ты, эта, выпускай меня отсюдова! Отворяй, кому говорю, а то хуже будет! — тряс дверцу, прутья грыз, да куда там — клетку-то сам выбирал, чтоб покрепче да попрочнее.
Хозяин же зверинного языка не разумел, только ходил вокруг клетки да языком довольно причмокивал, в который раз про то, что шапка да воротник сами к нему пришли, приговаривал.
«- Ага, как же, сами пришли, — подумал про себя Кузя. — И сами ещё и щеколдочку накинули,» — но Крол он был скромный, до славы не падкий, тем паче ответственный. Знал, что дело — прежде всего. И тут же к очередной Крольчихе пристоился.
Белый Крыс, когда обо всём этом услыхал, хохотал громко и долго, да так, что аж с подоконника упал. Он хоть ручной Крыс был, а пословицу Грызунскую хорошо знал: бесплатный сыр токмо в мышеловке бывает… Историю сию в свои мемуары поучительные внес, для примера. Про благие помыслы…
Тут и сказочке конец.

12. СКАЗКА ПРО ПСА ПОЛКАНА.
Слышал Пес Полкан от Хозяина, когда тот «новых русских» недобрым словом поминал, что, мол, живут красиво… И что здоровья-то у них немеряно, и что злы к прочим всем, и что своего не упустят, да и чужое прихватить горазды. Ох, и понравились же они Полкану! Прельстился Пес тем, что в хоромах те живут посторных да богатых, а на шеях бычьих цепи с пол пуда, а то и тяжельче носят. На будку свою тесную с тоскою поглядел, призадумался. А как представил себе, что он с цепью толстенной, да в будке просторной, что поболее дровяного сарая будет, и миска, как Хавроньино корыто, а в нём — с горой костей сахарных… Аж взвизгнул по щенячьи.
И решил Полкан на новых русских похожим стать. По началу волчьего вою, что из Дальнего Лесу доносился, наслушался. Всё постарался запомнить — и что воют, и как. А потом уж и сам за дело взялся. Велел всему Скотному Двору себя Пиратом величать, а про Полкана деревенского и вспоминать забыть. Зол стал и строг до изумления. Гоняет всех почём зря. Уж даже старого приятеля своего Черныша дважды на дерево загонял. У Индюшки из хвоста три пера выдрал. Забыковал, одним словом. Страху нагнал, жути напустил, на Хозяина стал порыкивать, крутизною своею возгордясь.
Шарахаться от него стали, точно от чумового, стороной обходить. А он-то и доволен, рад стараться! А когда к Хозяину друг его, Конюх Федор, на первач заглянул, тут уж во все тяжкие пустился — не только облаял его с головы до ног, но и за лодыжку ухватить умудрился, из штанины клок выдрав. А когда Хозяин его тяжёлым сапогом в бок приласкал, так и тому зубы показал.
Ой, что тут началось! Хозяин Полкана матом кроет, Фёдор блажит дурным голосом да за ногу хватается, Куры в страхе об забор бъются, Корова из стойла ревёт… В суматохе Коту Чернышу хвост отдавили, и тот тоже истошным мявом пуще прежнего паники нагнал. Светопреставление, да и только.
«- Ну, — думает Полкан-Пират,- конец мне пришёл. Сейчас Хозяин с меня шкуру с живого и снимет,»- уж совсем было собрался хвост поджимать, да Хозяин Фёдора в охапку, и в избу — первачём лечить, отпаивать. А Полкану лишь кулак и показал.
Отлегло у Полкана на душе, возгордился даже славною победой. Вон оно как повернулось — Самому Хозяину место его указал! Кабы мог — так и пальцы веером растопырил бы, но по невозможности оного лишь на хозяйский мотоцикл лапу задрал.
Презрение выказав, вольготно разлегся посередь двора, развалился вольно, настоящим «новым русским» себя почувствовал.
— Эй, Пес позорный! Ты, Полкан трухлявый, в натуре, оборзел конкретно, — услышал вдруг сзади голос Индюка Кеши. — Ты на кого батон крошишь, сявка мелкая, шелудивая?
— Опаньки! А ты что за птица? Никак на стрелку приканал? Предъяву лепишь? — оскалился Полкан. — Да я ж тебя порву, как Тузик тряпку! Для тебя, Индюк надутый, я не Полкан, а Пират!
— Ты за базаром-то следи, — налился кровью Индюк. — Отвечаешь? Давай по понятиям разборки наводить! До других мне дела нет, а вот за Индюшку, маруху мою кровную, затопчу и урою. Да и вааще, Пират, ты нюх потерял — на Хозяина зубы скалить вздумал! Такому, по жизни, прощения нет. Забыл, как он тебя, щенка, с руки кормил? В дом к себе взял, к делу приставил? И ты, волчара, черной неблагодарностью ему за это платишь?
— Ладно тебе, братан… — почувствовав родственную душу, спокойнее ответил Пес. Кликуха «Пират» пролилась на сердце ему сладким медом.
» — Красиво говорит, — отметил он про себя. — Это тебе не французейское «се ля ви», и не немчурское «ахтунг-шмахтунг». Правильно базлает, бродяга…» -Вспомнился Петя. Пусть и Петух, прости Господи, а реальный был пацан, хоть и с прибабахами….
— Короче, не кипешись! С марухой твоей непонятка вышла. Маза за матрешку — дело верное, правильное. Признаю, был неправ. На том и замнем, кореш? А с Хозяином разборки я сам учиню. Наши дела, нам и разруливать.
Но особо разруливать ему уже не пришлось. Неожиданно появившийся Хозяин недрогнувшей рукой ловко ухватил Пса за ошейник. На глазах всего Двора с позором протащил Полкана до будки, где и прицепил его, отмерив цепь покороче. Вот и все разборки.
С тем и остался Пес Полкан, хоть и при цепи — да без свободы….
Только мозоли на шее. И вся прогулка — три шага туда, да три обратно… А в миску вместо костей сахарных долго ещё Хозяин в наказание по черному сухарю кидал.
Тут и сказочке конец.

13. ВТОРАЯ СКАЗКА ПРО ПСА ПОЛКАНА.
Эх, коротковата цепочка, которой Хозяин Полкана за фортеля наградил. Коротка да тяжела, но что делать, коли наказан. Тяни срок исправно. Глядишь, и облегчение какое выйдет со временем. Полкан не раз, и не два покаялся в душе за грехи прошлые. За то, что позарился с дуру на жизнь сладкую, за то, что на руку кормящую зубы скалил. А уж то, что имя родовое — «Полкан» на прозвище поганое променял, так и вообще стыдоба несусветная.
Одно остается, службу честно справлять, да хозяину сапоги вылизывать. Глядишь и прощен будешь. Бдит ночами пес, службу нелегкую тащит исправно, на каждый шорох ухо вострит. И не дай Боже, чужой кто, не то, что во двор сунется, да просто рядом пройдет. Лаю-то, лаю! Покойника с погоста поднимет. А Хозяину уж в глаза умильно глядеть поневоле научился и хвостом вилять, пыль поднимая. Хозяин, он отходчив, нет — нет, да и назовет Полкана ласково «сукиным сыном». И сапогом не по ребрам, все больше уже по заднице норовит. Так и живет пес покудова, в службе да в надеждах.
Вот, в глухую пору ночную, когда весь народец скотного двора третьи сны досматривает, услышал Полкан шорохи подозрительные. — Эге, вот и повод вину бывшую загладить, отличиться. Ой не спроста шум, видать кто недоброе замыслил учинить: — насторожился!
Хватило ума сторожу тихонько притаиться и подпустить татя поближе, а уж когда тот совсем рядом оказался , за загривок то и сцапать.
Повозил чуток в пыли дворовой для острастки, чтоб не шебуршался сильно, и любопытство Полкана взяло, кого же это он прищучить исхитрился? Глядь — это ж Лиса, гостья непрошенная из Дикого Леса. Ну надо же, кого уловил! Рыжа хитрая, хвост пушист, сама тщедушна. Смотрит жалобно, поскуливает, хвостом богатым кренделя выписывает. Видно, что не с добром явилась, по цыплятам соскучилась.
Призадумался Полкан, сейчас задрать лиску, либо погодить чуть? За сторожкость, да за службу верную от хозяина точно амнистия выйдет, всенепременная. Глядишь, цепь новорусскую, пропади она пропадом, с шеяки и снимут.
И от мыслей приятных подобрел пес душой, размяк, на Лису новыми глазами взглянул….и пыл боевой подостыл что-то. Лиса — она хоть и Лиса, а ведь тоже из песьих будет. Ишь, как поглядывает искоса, лапками стройными сучит. Хороша бестия, так бы и прижал где на задворках, да показал, что такое настоящий Кобель.
А Лиса, как почуяла, жалобно Полкана отпустить её просит. И Полканушкой называет, и на его мущинские стати с восхищением указывает, льстит. А потом впрямую утеху и предложила.
Эта мысль Полкану очень понравилась. Спит себе Хозяин и спит, и пускай спит дальше, а лиску пока и попользовать не грех. Как оно там с прощением повернется… а баба, она из лесу баба. Это раньше, когда вольным был, мог и к Жучке, и к Найде… А тут хоть натуральным волком вой!
Да и та, по всему видать, что самой в охотку, пыль дворовую стряхнула, к Полкану бочком прижимается смачно, в жар того вгоняет.
Так дело и сладили.
Отпустил он ее восвояси. А та, подлая, нет бы сразу в лес, ан, прямиком — да в курятник. И пока Полкан, язык свесив, отдыхивался да причинное место в порядок приводил, пару цыплят походя и умыкнула.
Горько стало Полкану, противно и мерзопакостно. Как в лужу помойную мордой окунули.
Ходит Полкан вкруг будки — три шага туда, да три обратно. Тут, похоже, не амнистией пахнет, а за цыплят пропавших как бы и последнего сухаря не лишили. Ну, побаловался малость, и что ж? Только блох нахватался. Хорошо хоть, что болесть какую заразную не подцепил. Еще и не подцепил ли…А если б справно службу нёс, то и без цепи проклятой мог уж, наверное, поутру и к Жучке, и к Найде заскочить…
От мыслей этаких так уж тошно Псу стало, что и впрямь выть собрался, да Хозяина побоялся разбудить.
Тут и сказочке конец.

14. ТРЕТЬЯ СКАЗКА ПРО ПСА ПОЛКАНА
Упустил Полкан Лису, сидит в будке ни жив, ни мёртв. А утро уже занимается, из-за Дальнего леса первыми лучами небо щекочет. Славное такое утро, хорошее. А тут — хоть в петлю лезь.
«- Всё, — думает невесело Полкан. — Хозяин сейчас проснётся, Лисьи следы на дворе увидит, пропажу обнаружит… Тут-то тебе, Пёс, и конец прийдёт.»
Стал Полкан цепь свою присматривать-примерять, как удобнее на ней повеситься, позору чтоб избежать. Вдруг видит через щель в заборе — Шавка какая-то морду просунула, с интересом на него смотрит.
— Чо, корифан, жить надоело?
— А ну, хоть бы и так, — буркнул Полкан. — Кранты мне. А тебе-то что с того?
— Я, гляжу, ты Пёс неслабый — и рост неплох, и в грудях широк, — задумчиво оглядела его Шавка. — Да и зубки у тебя — ого-го. Давай к нам, в нашу вольную стаю? Мы на всех Хозяев плевать хотели, сами по себе живём. Мы — банда! — с гордостью возвестила Шавка. — Всю округу вот где держим! И все нас боятся. С нами не пропадёшь! Ну, решайся!
Недолго думал Полкан. Из ошейника голову выдернул — жить захочешь — ещё не так извернёшься. Заскочил на дровяник, а с него и через забор сиганул. А у забора — точно банда, каких только нет: чёрные, белые, серые. Мелковаты, конечно, да, видать, числом берут — поодиночке, пожалуй, любому бы хвост накрутил, а всей шоблой кинутся — нет, не справиться, заедят.
Обнюхались, как положено, хвостами в знак братания друг другу помахали, да и побежали вдоль по улице. Полкан, понятно, как все.
Задираются на Скотов, всем кагалом-то оно сподручно! Того облают, на этого кинутся. Хряк Борька под горячую лапу подвернулся. Здоровяк вроде, силен, а вот стаи убоялся.
Прочие на Хряка Борьку зубы скалят, и Полкан туда-же. Даром, что бывший свой. Так ведь бывший… Глядит, впрямь спужался Борька кодлы, бочком-бочком и в свой свинарник, только пятачок видно. Ого, банда так уж банда!
Только с жратвой напряженка, рыл много, еды мало. Помойки, конечно, место богатое, но и там на всех харчей не хватает. Кто урвет чего, тем и рад. Промеж собой грызутся, зубы до пены скалят, а все всё равно голодные.
Нет, не дОлжно так в лихой компании. Надо вопрос с провиантом решать.
На правах старожила Шавка мысль дельную толкнула. Мол, не податься ли в Дикие Леса, где Зайцев да Косуль тьма-тьмущая. Уж там и свеженинки всегда раздобыть можно. А что Волк там, по слухам, обитает, так ведь мы — «банда», что нам Волки какие-то. Всем скопом и Медведя, ежели чего, завалим. И сожрем. Нам ли чего-то опасаться? Пусть Серый сам нас боится.
На том и порешили, да к лесу со свирепой решимостью и попылили. Ой, внушает, как есть внушает стая страх да уважение.
Друг друга подначивают, друг перед дружкой удаль выказывают разбойничью. А слов таких, коими Волка по дороге поносили, Полкан даже и от Хозяина не слыхал. Вот уж, век живи — век учись!
За разговорами да похвальбами и дорога недолгой показалась. Вот они какие, Леса Дикие. Темны да дремучи, ведь и впрямь Зайцами пахнет. Правда, как их загонять да отлавливать — толком и не знали. А посему порешили сходняк организовать. Сели на полянку, толкуют-морокуют, как свежанинки добывать и как делить её будут.
И тут из-за валежины Серый и появился. Надо сказать, не шибко уж и крупный, поджарый, но Волк настоящий. А как зубы оскалил, тут-то все на хвосты и поприседали. Уж на что Полокан — не беззубый, а ведь и ему жутко стало. Шавка, что заводилой была, первая с поляны дунула. А за ней — и вся «банда». Да так, что Полкан ничего и сообразить не успел. Глянул вокруг себя — ан, нет никого более.
Только Волк, смотрит пристально, да зубами страшенными цыкает. Ужас! Откуда у Пса и прыть взялась, через кусты ломанулся, через болота, коряги да кочки перемахивая. Тут уж не до Зайцев, одна мысль — ноги подобру унесть, живым из передряги выбраться.
Очухался только на самом Скотном Дворе. И сам толком не понял, как ноги сюда принесли. Пока отдышался — глядь, а сам-то уж и в ошейник влез. Страшен Хозяин, да досмерти, поди, не забьет. Видать, есть страхи и пострашнее. И пока экзекуции хозяйской ждал, всё думал и думал. И решил для себя так:
Шавка — и в стае — шавка, а Волк — он и в одиночку — волк. А цепь — она хоть и тяжела, а всё одно — к родной будке привязана.
И этой сказочке конец.

15. ЧЕТВЁРТАЯ СКАЗКА ПРО ПСА ПОЛКАНА
Ох, тяжко ждать утра, ежели утром — казнь… Могёт быть, что и утро это — последнее…
Упал Пёс рядом с будкой, хвост поджал, голову свою дурную на лапы уронил. Лежит — кручинится, слабость свою к полу женскому последними словами клянет. Вот поймал бы Лиску, Хозяину предоставил — самому прощение и поощрение б вышло, а Хозяйке — воротник знатный… Зря, что ли, говорят: все зло от баб!? С её-то, рыжей, все и началось, вся жизнь пошла наперекосяк. Да и Шавка — та ещё сучка: поманила, завлекла, а сама первая же и свалила… И позору с бегством от Волка избежал бы. В другое время стал бы разве он, Полкан, с какими-то там бродяжками связываться? Тоже мне — бахвалились Медведя задрать, а сами всей «бандой» от Волка-одиночки прыснули, только пятки засверкали. Ох, горе-горюшко!..
Чу — шорох какой-то. Повёл Полкан глазом, а там… Ой, не надобно было Волка поминать, ой, не надо! Лёгок на помине! Вот он, Серый, собственной персоной, стоит у забора, в ту самую дыру, что Шавка давеча, морду просунул. И глядит так внимательно, будто изучает, с какого боку есть Полкана начнёт.
» — Ну, — думает Пёс, — пусть это будет мой последний бой, но просто так я ему не дамся.»
Встал, лапы пошире расставил, шерсть на загривке вздыбил. Зубы оскалил, зарычал глухо, да так страшно, что чуть сам себя не испугался. А Волк смотрит, смотрит… Потом и говорит:
— Это хорошо, что решил мне зубы показать, знать, не такой уж ты и трус. И там, в Лесу, последним из всех драпанул… Фартовый ты, похоже… Хотя пока ещё — баклан-бакланом. В общем, так: хоть я сам по себе и по жизни бродяга, да напарник мне нужон, подельник. Тягостно одному стало в Лесу — то Охотники, то Медведь… Покою не дают. А вдвоём и на дело ходить ловчее будет. Коли Сохатого драть, мне одному трудов дюже много. Да и веселее в Диких Лесах с корешем. Как, пойдёшь ко мне в подручные?
Растерялся Пёс, не ожидал он от Волка такого предложения. Только ведь одно — в стае у Шавки, там хоть Собаки, и совсем другое — подручным у самого Волка. Тут возврата назад точно не будет.
— А ты меня потом, того, не съешь? — шерсть пока Полкан дыбить не перестал, но зубы уже не скалил.
— Не съем, не боись. Век воли не видать! — ширкнул Волк поперёк горла грязным когтём и зубом цыкнул. Слыхал Полкан про такую клятву страшную про меж Волков, сразу же Серому поверил.
— А что делать-то надо будет? — хоть и боязно Псу, а выбору нет, своя-то шкура дороже. Сапог кирзовый Хозяйский тяжел, да и добро бы, если только сапогом отделаешься…
— Ну, добычу загонять и скот резать я тебя научу. От Охотников да Сторожей прятаться — тоже. Ты, главное, по законам нашим жить должен, по Волчъим понятиям, — строго глянул Волк на Полкана. — Только помни, кто из нас пахан. Пока что лучшие куски от хабара я себе брать буду. А уж потом — посмотрим. Да не дрейфь, привыкнешь. Ещё и спасибо мне скажешь. Воля — она слаще кости сахарной будет. Кстати, я гляжу, у тебя тут кости валяются. Угостил бы пахана завместо завтрака. В ознаменование… так сказать.
А и точно, есть ведь мослы. Сам-то Пес их не одну неделю глодал, пообъел вчистую. Совсем пустые, более как украшение лежат. И грызть глупо, и выбросить жалко. Нехай Волк, коли охота пришла такая, себе их забирает. Полокан подпустил в голосе радушия:
— Бери, конечно. Для тебя мне ничего не жалко. Теперь я вроде как в учениках у самого Серого. На здоровьеце!
А самому страсть как интересно, сможет ли Волк те костомаги своими зубищами огромадными порушить.
Точно, рушит! Только хруст стоит. На глазах кость уменьшается, ровно Крол Кузя свою морковину уминает. С жадностью и свирепостью ест! Нет, не зря про бандита лесного легенды ходят. Размечтался Пес, как они напару будут Лосей валить, Косуль да Кабанов оприходывать. Таперича весь Дикий Лес ихним будет! И он, Полкан, да с Волком во всём Лесу — полные Хозяева. Да против них и пискнуть никто не посмеет! И представил себе Полкан, как они с Серым лежат себе на мягкой травке, а Косули с Кабанами к ним сами в очередь на обед выстраиваются. А они только высматривают, кто пожирнее да помясистей будет…
Не успел Полкан до конца досмотреь, как там они в мечтах Пёсьих с Волком напару Дикие Леса на уши ставят, захрипел-засипел Серый, заперхал натужно. Глаза выкатил, пал наземь, лапами засучил. А опосля и затих… Не сразу, но сообразил Полкан, что пахан новый мослом подавился. Видать, кость дармовая поперек горла колом встала.
Вот тебе, млин, и «воля». «Леса Дикие»… «Косули»… Что за непруха бедолаге? Любое начинание прахом идет. Надо-же, сколько всего и сразу. Стоит, смотрит оторопело на Волка издохшего. В голове туман. Непонятно, что теперь-то делать? Как дальше жить?
И тут как молния все озарила! К добру же все! Удачно складывается. Поперло, так поперло! Волка покойного можно Хозяину предоставить — мол, трофей боевой! Дескать, бился всю ночь сторож дворовой с разбойником пришлым смертным боем, да и верх одержал!
Огляделся по сторонам — нет ли кого? Вроде, нет. Никто ничего не видел.
Побегал вкруг Волка, пыль поднимая столбом. Сам в грязи извалялся для пущей достоверности. Удумал бочину о гвоздь, что из будки торчит, оцарапать. Ну, теперича все правильно!
Тут уж и залился диким лаем. Рычит, в глотку покойному метит, теребит недвижимое тело. Лапами шерсть клоками рвет, вокруг разбрасывает.
Хозяин на крыльцо выскочил, как был, в исподнем. Узрел картину, да и обомлел! Ну, охранник! Ну, сторож! Ай, да Полкан! Самого Волка задрал, живота своего не жалеючи. Сам в мыле, грязен опосля боя, по боку ссадина кровавая. Видать, досталось смельчаку!
Всех Скотов спас. Дочку Хозяйскую оберёг. Почет Псу и слава! Амнистия за прошлое, конечно. Ласка и еды от пуза. Цепь постылую долой! Даже в сенцы Хозяйской Избы стал вхож. Фортуна, что ни говори, девка капризная, переменчивая. То фасад кажет, а то и улыбнется широко.
Вот тогда и запомнил Полкан накрепко — счастье частенько приходит оттуда, откуда не ждешь. И не след в унынье впадать, все может и к удаче повернуться.
И еще: не всегда дармовая кость на пользу, халява — она и в ущерб иной раз поворачивается. Особливо ежели ту халяву с жадностью потреблять кто зачнет.
Тут и сказочке конец.

16. ПЯТАЯ СКАЗКА ПРО ПСА ПОЛКАНА (ПОВЕСТЬ О НАСТОЯЩЕМ ЧЕЛОВЕКЕ)
Оно, конечно, приятственно Полкану, что вхож он стал к Хозяину аж в самые сенцы. Казалось бы, можно и нос задрать, да и пользоваться сей привелегией, чтоб всякая другая животина во Дворе завидовала. Но Полкан опосля первого же разу, как Избу Хозяйскую посетил, навсегда зарёкся ещё туда попадать. Это ежели со стороны посмотреть, что уж тут такого — почёт ведь да уважение. Вроде , как в царский дворец зван…Ан, нет, это только со стороны так и кажется. Хорошо, хоть жив остался, да без особого повреждения организму.
А дело так было. Как Хозяин Волка дохлого во Дворе узрел, так сразу ко Псу душою переменился. И цепь постылую отстегнул, да на сарай забросил, и, чего с ним ни разу не случалось, по загривку пять разов погладил. Тут же, пока зверюга не протух, с Волка шкуру содрал, да на солнышке сушиться повесил. Причём не просто так, а с умыслом — на самое обозрение, чтоб все видали, каков у него во Дворе охранник.
— Потерпи, — говорит, — Полкан, до вечера, прийду с работы, мы с тобой это дело и отметим. — И ещё раз по загривку погладил. А сам радостный такой, будто сам Волка завалил. Вечером, и в самом деле, притащил со столовки, что ль, костей отборных, хоть на выставку такие, а не в миску. Даже грызть жалко — так бы и смотрел на них, да и смотрел. Как на чудо природы. Но Хозяин на том не остановился, в Дом его, лохматого, потащил. Пёс оторопел поначалу от такой благосклонности, напугался даже, но Хозяину перечить не посмел.
— Ну, — говорит Хозяин, — теперь можешь в морозы, иль там в дождь какой в сени заходить, от ненастья укрываться. Заслужил! Что есть, то есть — заслужил. Шутка ли — Волка задрал! А вот сейчас мы с тобой это дело и отметим. Жаль, конечно, Фёдора, друга моего закадычного нету, в райцентр поехал. С им бы веселее было. Ну, да ладно, мы и с тобой победу над серым отпразднуем.
Вот тут-то и начали праздновать. Хозяин из бутыли себе чего-то мутного наливал, в сторону резко выдыхал и выпивал залпом. Морщился так, что всю рожу насторону кривило, крякал натужно, заедал эту самую гадость быстро-быстро луком и салом, но в стакан себе подливал регулярно. Лицо у него стало красное-красное, глаза заблестели, а говорить стал много и заплетаясь языком чуток. — Ты, Полканушка, — изливал ему душу Хозяин, — огромадное дело сделал. Зверя лесного прям во Дворе задрал! Это ж не кажная Собака такое смогёт. А ты вот — смог! Честь тебе за то и хвала. Потрафил ты мне, ох, как потрафил! А я, дурак, тебя на цепь посадил, сапогами охаживал! Хотя, — прервался Хозяин на очередную порцию из бутыли, — ты и сам тогда не прав был — пошто Фёдора за ногу ухватил? Сейчас я, конечно, понимаю — это в тебе сила просыпаться охранная начала. Поутру ты это показал. Токмо Фёдора более не трогай, ладно? Полкан слушал эти речи проникновенно, ответить-то никак не мог, лишь пол хвостом мёл да в глаза Хозяину умильно заглядывал. А тот ему со стола то котлету прям с руки даст, то хлеба белого. — Ты, Полканушка, теперь мне настоящий друг, — язык у Хозяина совсем уж заплетаться начал. — Вправду так в книгах пишут: «Собака — друг человека»! А ить и верно. А может человек со своим другом выпить? Может. И должен.
Тут Хозяин в какую-то плошку из бутыли налил, да на пол перед Полканом и поставил, пей, мол. Тот понюхал — бр-р-р, гадость какая несусветная! Но коли Сам требует — пришлось подчиниться — вылакал. Ох, как только Люди такое употреблять могут?! От выпитого Псу дурно стало, чуть на изнанку не вывернуло. В пасти — просто жуть: не то песка наелся, не то пчёлы язык покусали — горит всё, жжёт, мочи нет. А вкус и запах у пойла этого самый что ни на есть пакостный — чистая отрава, да и только. Аж слёзы ручьём потекли. Пал Полкан об пол, глаза лапами трёт, скулить — и то не может, горло так перехватило, что ни дохнуть, ни охнуть. А во внутре так полыхает, будто угольев ему полное брюхо насыпали. Всё, понял Пёс, вот сейчас и помру.
— Э, да ты закусывай, — обеспокоился за собутыльника Хозяин. — Иль, хоть запей водицей, что ли. Насилу Полкан нос в плошку с водой сунул, да всю воду, что тот ему налил, одним махом и выдул. Полегчало. Ей-ей, полегчало. Только голова пошто-то кружиться стала, и лёгкость во всём теле пошла, приятная такая лёгкость. И так Полкану стало хорошо, что и не высказать. От избытка чувств он и уж и прыгал перед Хозяином, и подлаивал радостно, и руки ему вылизал, да и языком до носа тому умудрился на радостях дотянуться, обслюнявил всего. Когда Хозяин второй раз из бутыли в плошку плеснул — слизнул в один присест. Оказалось — не такая уж это и гадость. Хорошо пошла, даже запивать не стал. Как говорится, первая — колом, вторая — соколом. А Хозяин ему загривок наглаживает, и слова разные добрые говорит. — Эх, друг ты мой сердечный, — говорит, — вот только ты у меня один и остался. Ты мне один и защита и опора. Нет, не Собакой тебе надо было бы родится, а человеком. Вот ты точно был бы Настоящим Человеком! — и заплакал. Со второй Полкана как раз малость разморило. И так ему стало жалко свою жизнь собачью, неприкаянную… И Хозяина тоже жалко, и всех Скотов тоже жалко, да так, что даже завыть пробовал, но тут очередь и третьей пришла. Вот после неё понял Пёс, что больше не может. Совсем. В глазах темно, ноги не держат, желудок наружу просится. Чуть не на ощупь во Двор выбрался, как до будки добрался — и не вспомнить никак. Грязен, шерсть мокра да свалялась, видать через Борькину лужу вплавь перебирался.
А уж каково поутру было… Хозяин — нормально, холодной водой умылся, да на работу побежал. Ему что, он привычный. А Полкан потом два дня отлёживался. Голова — как котёл чугунный, такой же пустой и тяжёлый, да, ко всему прочему, болит несусветно. Во всём теле слабость, лапы не держат, подогнуться норовят, да об землю вдарить. В пасти — будто Кошки нагадили, гадостно и сухость полная. Сахарные косточки хуже черствой корочки кажутся. Так два дня у миски с водой и спасался. И понял тогда Полкан, что очень это тяжко и хлопотно — быть Настоящим Человеком. Лучше уж на своём месте, у своей будки. И привычней, и надёжней.
Тут и сказочке конец.

17. ШЕСТАЯ СКАЗКА ПРО ПСА ПОЛКАНА.
Вот уж Псу подфартило, так подфартило. Кто еще так на Скотном дворе ныне живет? А и то сказать, кормежка — любая, что костей сахарных, что требухи, а то и мяска Хозяин от щедрот подбросит. От Хозяйки ласка, от всех Скотов уважение и почет. Как же, самого Волка задрал охранник. А про то, что Серый сам издох, знать никому и не надобно. От дохлого не убудет, а живым польза. Мертвые сраму не имут…
Живет Полкан в свое удовольствие, как сыр в масле катается. Ходит по Двору без цепи именинником, гоголем этаким. Жирок поднагулял, по волчьи зубом цыкать выучился. Слава, она хошь и без крыльев, а быстро летит. Уже все в округе про великий его подвиг знают. Как на диковину какую ходят смотреть, головами в изумлении качают. Мол, надо же, какого героя взрастили — воспитали. Кто бы и подумать мог раньше?
Приехал из Райцентра Конюх Федор, да принес весть интересную. Вечерком за стаканчиком первача ее Хозяину и поведал. Мол, в оном Райцентре новая мода пошла — праздные граждане, из тех, что посостоятельнее, да пожесточее — бои Собачьи устраивают. Тешатся зрелищем, вроде как Латиняне древние, что сраженья гладиаторов зрели с наслаждением. Осудил, конечно, сию прихоть Конюх, но и мысль дельную высказал.
— Пес у тебя по всем статьям — Волкодав! Ему прочую Псовую братию подрать, что Лисе Цыпленка удавить. И рисков никаких, и, кстати, большую деньгу поиметь с этого можно. Ставки делают на Собак — ой, какие немалые! Пусть твой Полкан в Райцентр прогуляется, порвет пару — тройку тамошних дохляков, глядь — новую крышу в избе справить зараз можно. Еще свозил — угля на всю зиму поимел. Чем не коммерция выгодная?
— Да жалко Пса,- зачесал в затылке Хозяин. — Все ж охранник, заслуженный и всеми уважаемый. Как можно на побоище кровавое такого отдавать?
— Он же Волкодав! — засмеялся Конюх. — ВОЛ-КО-ДАВ! Он одним своим видом все ихних дворняжек распугает. Не боись!
И, ведь уговорил, красноречивый.
Кот Черныш Полкану эту «приятную» весточку и принес. Все как есть достоверно обрисовал и живописал в картинках. Да привосокупил, что сам Хозяин на него, Пса любимого, собираетися весомую лепту вложить. Для последующего выигрыша верного.
Обмер Полкан, оцепенел в ступоре. Вот Хозяин удружил, так удружил! Сделал подарочек в благодарность. Ну что за невезение такое — то сапог Хозяйский грозит, то Волчьи зубы, а теперь вот и от собственной Собачьей братии смертушку, видать, принять придётся…
— Черныш, дружище, что делать-то мне? Не потяну я на сиём ристалище — опыту маловато. Там такие «зубры» соберутся — у каждого за плечами не по одной сотне Волков подрано. А я? Одного, да и то — захудалого лишь и задрал…
— Да ты на дрейфь, Полкан! — подбодрил приятеля Кот. — Есть один приёмчик — настоящий верняк! Как встанете друг против дружки, сразу спину дугой выгни, зашипи страшно, да когтями по морде, по морде!…
Советчиков на Дворе оказалось много.
— Пыли побольше крыльями подними, — горячился Петух, — и шпорой в самую суть меть! Энто подмогнёт, а ежели клювом еще добавишь… Хотя со шпорами, однако, проблема. С крыльями, смотрю, тоже. Да и клюв не боевой.
— Массой дави! — Хряк Борька вставил своё веское слово. В его голосе звучала такая убежденность, что Полкан поневоле заинтересовался. — Пади на супротивника да и елозь по ему всей тушей. Иль к забору прижми сразмаху, чтоб кости затрещали. Тут-то враг пардону и запросит.
Цезарь, Бык местный, слушал советы, что Полкану давали, и только головой качал. А после посмеялся вдоволь.
— Ты, друг, их не слушай. Глупости всё это. Как зачнется заварушка, на рога надо всех подымать. Проверенный способ. Что там противу этого Псы, так и Медведя можно забороть. Потренеруешься немножко, рога отрастишь к сроку и никого не бойся. Факт.
— Нету у меня рогов, — приуныл Пес. — И не росли никогда. Черныш говорит, что, мол, кальция какого-то в организме не хватает, хотя и кости грызу. Для восполнения.
Но один из советов на Собачьих боях ему всё ж пригодился.
Как увидал Полкан, какие монстры там собрались силами померяться, сразу осознал, что прежние его страхи — это ещё и не страхи были, а так, лёгкое побздёхивание. Питбули и Мастифы, Кавказские Овчары и другие гиганты неопознанных мастей — кого там только не было! Для них Полкан — просто небольшая тренировочка перед боем, так сказать — лёгкий завтрак натощак. Свирепы, могучи — по всему видно, что таким только попадись, живым точно не уйдешь.
Поджал Пес хвост, голову опустил, дрожь в лапах унять не в силах. Что делать? Как быть? А тут и супротивника объявили. Глянул Полкан, мама родная! Что и за порода такая Песья? Шерстист зело, росту огромадного, пасть необьятная — пополам перекусит. Мышца в шкуре не помещается, буграми в стороны так и прёт. Кто бы сказал, что бывают такие на свете — ввек не поверил бы.
— Куси его, надёжа ты наша! Рви супостата! — Хозяин придал Псу ускорение проверенным способом — сапогом кирзовым.
И вот Полкан в огорженном загон, нос к носу с о страшилищем. Вся прошлая жизнь пред глазами промелькнула. Видать, не зря бают, что в смертный час такое случается. Щенком себя вспомнил, и как первый раз к Найде ходил… Двор родной Скотный, Скотов всех… И так уж милы они ему вдруг стали, ровно родственники близкие. Даже недавний новосел, Крол Кузя — и тот близок внезапно стал, будто друг детства. И совет его, Кролячий, тоже само-собой припомнился.
— Чуть чего, — наставлял Кузя, — сразу ноги в руки и — дёру! Целей будешь. Сбежать — оно не зазорно, коли жизнь дорога.
Так Полкан и сделал. Минут сорок от того чудовища вдоль ограды загона круги нарезал, благо — весу поменьше, бежать полегче. Да и жуть прыти придавала. Все вокруг свистят, улюлюкают, стыдят его, а он знай себе, пуще наддаёт, только пыль столбом. Не сдюжил великан, поначалу просто отставать начал, а потом и вовсе на землю в изнеможении пал. Лежит, язык вывалил, дышит еле-еле, шевельнуться не может. Полкан тоже остановился, поначалу с опаской, а потом и с любопытством на него глядит — нет, не смогёт эта гора мяса и шерсти вскорости подняться. Только зубами от злобы и бессилия скрипит, да слюной истекает.
Обстановку трезво оценив, небрежно прошёлся Полкан вразвалочку рядом с монстром, мол, всё так и задумано было, а потом в знак победы и унижения противника на него лапу и задрал. Тот, бедный, от обиды аж взвыл,чуть не заплакал по Щенячьи.
Пусть со спорами да руганью, а победу всёж Полкану присудили. Правда, с тем условием, что более его сюда возить не будут. Да и Хозяин трезвый ум и рассудок включил — сторожа своего на бои сам выставлять не стал. И на том спасибо.
А мораль сей истории такова: советов всяческих слушай, но уж как действо творить — по своему разумению решай. И еще: коли бахвалишься силой да удалью, готов будь к сугубому случаю сие прочим предоставить.
Тут и сказочке конец.

18. СКАЗКА ПРО БЕЛОГОЛОВОГО ОРЛА.
А называл он себя — «Белоголовый Орел». Сказал, что прилетел с Дальних Западных Выселок. Для всего Скотного Двора появление его было как гром среди ясного неба. Такая важная птица не каждый день в эти края залетает.
Степенно усевшись на плетень , Белоголовый Орел приосанился, поиграл крыльями, показав блеск перьев. На фоне заходящего солнца гордый профиль его являл собой прекрасную картину, впечатляющую своей торжественной строгостью.
— Хэлоу, леди энд джентельмены! — начал он. Такого обращения на Скотном дворе и слыхом не слыхивали, и от изумления все рты свои и пораззявили.
— Честь имею представиться — Полномочный посол, Почётный член Высшего Совета Скотных Дворов, Сенатор от Главной Западной Королинщины, Попечитель школ юных Пернатых, сэр Белоголовый Орёл, скваер.
Такое обилие почетных титулов у одной птицы впечатлило даже Индюка Кешу. Обычно надутый и надменный староста Скотного Двора первый раз не нашелся, что сказать, так и стоял с раскрытым клювом. Что говорить об остальном утино-курином населении?
— Я принес Вам добрую весть! Имею радостную возможность сообщить, что ваш Скотный двор, волею случая выиграл грант на обучение пятерых ваших птенцов в лучших колледжах Дальнего Запада. Поверьте, это действительно уникальное предложение. Такой шанс выпадает один раза в жизни! Пять, нет, властью данной мне, — шесть ваших цыплят и утят имеют возможность получить элитное высшее образование по новейшим методикам. Для Вас это просто немыслимая удача!
В рядах домашней птицы раздался недоумённый ропот. Слыхано ли такое, видано ли когда?
— Как? Куда? Птенцов малых, желтоклювых, да из под родительского крыла?
— А нешто им здесь плохо?
— Да, поди ж, дорого это, учиться-то? На какие шиши?
При упоминании о «шишах» ропот усилился.
Орел обвел гомонящих селян добрым снисходительным взглядом.
— Поспешу вас успокоить, друзья мои. Как я уже говорил, это грант на обучение. Я ещё раз подчёркиваю — грант. А это значит… — он сделал многозначительную паузу, — …что все расходы Высший Совет Скотных Дворов берёт на себя! — чуть помолчал, любуясь произведённым эффектом. — Обучение и дорога- бесплатные, полный пансион, лучший профессорско-преподовательский состав. Более того — возможность по окончании учебного заведения получение грин-карт, а, следовательно, и вида на жительство. Подумайте о будущем ваших цыплят! Это же новые горизонты, новые рубежи, новые возможности! Это совершенно иной, фантастически высокий уровень жизни! Думается мне, ваши чада вряд ли захотят возвращаться в отчие пенаты.- Орел добродушно усмехнулся.
— Да как же они там — одни? Разве ж так можно…
— А вот за это не переживайте. К примеру, неделю назад грант получил соседский Птичник. Вакансии в специализированную школу для девочек. Там были взяты на обучение пять молоденьких курочек. И не одна из них не осталась обделена самым тёплым вниманием. Обучение происходит, так сказать, в самом тесном контакте. Не скрою, пока им приходится тяжело, трудно. Особенно с непривычки. Однако по окончании процесса из них получатся специалистки высочайшего класса. Их услуги весьма востребованны на Дальнем Западе.
— Ученье — свет! — неожиданно вклинился в речь высокого гостя Учёный Гусь. — Не все, ох, не все пока это понимают. Вот я, например, сейчас жду вызова в Силиконовую Долину…
— Благодарю за поддержку, — не дал договорить ему Белоголовый Орёл. — Но вынужден Вас огорчить: для наших выпускников Силиконовая Долина — лишь начальный этап карьерного роста.
— Итак, время дорого, — продолжил он. — Приступим к отбору кандидатур. Требования строгие — хорошее физическое развитие, мелким и хилым будет сложно. Значит, так: ты, ты, вы трое и ты, пухленький. Нет, нет, больше взять пока никого не могу. Всё, долгие проводы — лишние слёзы. Прощайте, друзья мои, и порадуйтесь ещё раз за своих птенцов!
И очень быстро, без промедлений и бумажной волокиты набранная группа во главе с Орлом-скваером отправилась в долгий путь. Птенцов провожали в счастливе будущее со слезами умиления на глазах, с пожеланиями и наставлениями отеческими. И когда те совсем уже скрылись вдали, известный на всю округу тугодум Баран неловко произнёс, глядя на всех оловянными глазами:
— А почему он — Орел-то Белоголовый? Шибко уж этот чувак на Коршуна похож.
— Сам ты «Коршун», Баран ты этакий! — зашикали на него. — Молчи уж, коли ничего сам не понимаешь. Неужто мы Сэра, Профессора, Почётного Члена и всякое такое с каким-то там занюханным Коршуном спутаем? Лучше бы с нами порадовался — счастье ведь какое привалило! — на том и разошлись, на Барана негодуя, что им праздник, бестолочь этакая, чуть не испортил.
Больше о новоявленных студентах не было ни слуху, ни духу. Видать, и впрямь сладка жизнь на Дальнем Западе…
Вот и сказочке конец.

19. ВТОРАЯ СКАЗКА ПРО БЕЛОГОЛОВОГО ОРЛА.
Воронья слобода, что рядышком со Скотным Двором притулилась — на старых тополях, чуток вправо и наискось, славилась в округе как место шебутное и неспокойное. Вроде, и с разных стай в один птичий базар стеклись, а ничего, жили на удивление дружно. И с Юга, и с Севера, Восток и Запад — сплошной интернационал. Меж собой, хотя и ругались до хрипоты, сплочённы были на диво. Ворон Ворону глаз не выклюет… Не зря народ бает: «Всем обчеством и батьку бить дозволительно». Никому налогов не платили, да никого и не боялись. А и то, Вороны куда как хитры и в себе, любимых, уверены. Особо от них Двору хлопот не было, разве что цыпленка когда погоняют, да у Хавроньи из корыта чего сопрут. Но уж шумны не в меру, суетны, сварливы. И размерами что твои Куры, только клювастые, черные дюже, да летать здоровы, не в пример иным прочим домоседам местным.
Хозян-то, тот, бывало, после первача с ружья палил по тополям, да вот верно говорят: «чем бы дитя ни тешилось» — бабахнет в белый свет, как в копеечку, и опять за стол, пока не вскипело. Только никогда не попадал ни в кого, а вроде заведено так, из интересу спортивного. Короче говоря, неплохо Вороны жили — не тужили, ни с кем чужим особо не дружили.
Недели через две, а может и более чуть, после того как Белоголовый Орел-скваер Скотный Двор грантом осчастливил, легок на помине — появился и в Вороньей Слободе сей Попечитель. Все, как и прежде, мол «Хэллоу…» , «Сэры…» , «Вам сказочно повезло….», » … Ля-ля, тополя…». Красиво говорит, конечно, что есть, то есть. Да не на тех напал, умник. Вороны, те сами кого хошь уговорить могут.
Вот, как все дело было…
Только начал Орел про птенцову школу песни петь, Старый Ворон, без всякого к чинам уважения перебил говорившего:
— А таки позволено ли будет мне поинтересоваться, что Ви имеете сказать за вашу, как есть, западную систему обучения? И верно ли, шо сей гешефт — такой цимес? Ой, не поймите меня превратно, но ходят тут всякие гои, сказки рассказывают…
— И где — гей?! Энтот фуфырь — гей? П…р, что ли? Да я любому гею, мля, щас…- продрал с трудом глаза явно наклевавшийся пьяных вишен Ворон, взъерошеный и помятый.
— Скажи, золотой — бриллиантовый, — вступила в разговор молодая Разбитная Ворона, — что за карта такая счастливая нам выпала? Или кому лапку позолотил кто? Или какой бубновый интерес имеешь?
Орел, чувствуя, что разговор идет куда-то не туда, попытался перехватить инициативу: — Леди энд джентльмены! Знаете ли Вы, что такое грант? Грант это…
— Ай, Орел-джан, зачем зачем такие слова говоришь? Обидеть хочешь, да? Гранты — шманты… Слушай, я тебе не попугай. Как говорит моя третья жена, если ты мужчина, то и говори как мужчина! Мамой клянусь, обидеться могу!
— Можно я этому п… в морду заеду? На …., в …., мля! — окончательно проснулся Помятый Ворон и, с трудом удерживась на ветке, бочком, бочком стал подбираться к эмиссару поближе.
— …Это же для ваших птенцов счастье! Бесплатное обучение в лучших шко…- Белоголовый так же бочком отодвигался от агрессора.
— Молви, хлопец, — Еще одна Ворона, дородная как индюшка, прижала Орла с другой стороны, отрезая путь к отступлению :- Вот гарно змовляешь, но сдается мне, брешешь дюже. И куда ж ты дитятков с ридной сторонки зманываешь?
— Да, — Скорбно вынес вердикт Старый Ворон, — таки этот гой и впрямь только свой гешефт имеет. По глазм его бесстыжим видно. И это на наших-то детках? «Орел» он «Белоголовый»… А по шнобелю — уж в носах-то я, поверьте, разбираюсь — так вроде и Коршун обычный. Я так думаю — нам это надо?
— Зарежу шакала, к щенкам собачьим! — открестившийся от попугайской породы Ворон-Джигит настроен был очень решительно!
Гвалт… Кутерьма… Пух и перья…. А, казалось, по разу всего и клюнули. Как говорится, на каждого простака довольно мудрецов… Да не всяк простак, у кого рожа проста…
Печальная сказка… для «Белоголового Орла».
Тут ей, сказочке, и конец.

20. СКАЗКА ПРО ИНДЮКА КЕШУ,
Как Полкана на цепь посадили, авторитет Кешин возрос, что тесто на дрожжах. А то! Не успел с Полканом перетереть, того и прижучили. Вот уж силен Индюк, да в почете у Хозяина! Кеша и прежде надут был безмерно, а теперь и подавно, что твой Хряк Борька стал размерами. Перья топорщит, бормочет про себя непонятное, но грозно и убедительно. Как тут уважение к нему не выказать? Сурьёзная птица, спасу нет.
Скотный двор — обчество с пониманием, видит, кто чего стоит. И, когда старосту на Скотном Дворе время выбирать приспело, всем гамузом Индюка на должность-то и выбрали.
А дело было так: на сходе Двора, когда Собрание Скотское собрали, первым выступать взялся Козел Сидор. Даром что рогатый, но за обчество радеет, сердцем болеет. Потряс долгой бородою, рога об столб поточил, с мыслями собрался, да и сказал речь правильную:
— Мы-ы-ы тут собрались по поводу бе-е-езотлогательному. Бе-е-есе-е-едовать долго вре-е-емени не-е-ет, ме-е-едлить не можно! Кандидат у нас один, уме-е-ен, авторите-е-етен…
Мекал — бекал, ничего так дельного и не сказав. Но на Индюка смотрел с уважением, чем и прочим скотам пример показал. Говорил хоть и долго да бестолково, но убедительно. Даром что ли, сено Хозяйское ест?
Утки, что всегда табунком ходят, загомонили, перебивая друг дружку:
— Кеша умный… Кеша — он такой… Да и кто, кроме него?..
— Думаю, вопрос не стоит обсуждения, — Ученого Гуся давно подмывало вставить свое веское умное слово. — Все знают, что Кеша — особа, приближенная к Хозяину, истинный отец для всего Скотного Двора! — и первым крыльями захлопал, овацию изображая.
Мерин Тиша, уж на что тихий да молчаливый, и тот копытом топнул, в поддержку да в одобрение.
Опальный Полкан, цепью гремя, проворчал что-то про выскочек, но как-то невнятно, впрямую Кешу не задевая. Так, вскользь, вроде бы никого и не имея ввиду. Учен стал нынче, за битого двух небитых дают.
Проголосовали единогласно, только Белого Крыса не спросили, по причине отсутствия. Тот как раз Хозяйскую Дочку за колбасные обрезки разными штуками веселил.
Да Черныш воздержался по причине своего вольного характера. Любил пернатых он, но странною любовью.
В завершение собрания Индюку слово предоставили. Тот при народе базар братановский вставлять не решался, старался выглядеть чинно да благородно. Однако цивильных слов ему для выражения чувств и мыслей уже явно не хватало:
— Я, так понимаю, что мы тут все… потому-что иначе — совсем никак. И ежели не мы, тогда кто? А потом — что? В затылке чесать? Нет, мы ежели уж все на то, тогда уж и оно — вон оно как. Хотим-то как лучше, а, значит, всегда как всегда и выходит…
Последняя фраза у него получилась самая удачная, умная и почти понятная, на что селяне не замедлили откликнуться новыми аплодисментами. Несдержанный Петух Петя-Второй прокукарекал что-то совсем уж ура-патриотическое, великодержавное. Атмосфера собрания приобрела пущую торжественность.
Расстроганый Кеша даже уронил скупую мужественную слезу, впрочем, совершенно того не стесняясь. Не забывая, правда, при этом скотинку внимательно рассматривать, да прикидывать, с кого по скольку брать будет.
— Соблюду, — сглатывая комок в горле, пообещал обчеству Кеша. — Порядок наведу. Да я, да за вас…
На этой мажорной ноте собрание благополучно завершилось.
С Козлом, как самым активным сторонником своим, Индюк Кеша имел отдельную, приватную беседу.
Похваставшись еще раз особым расположением Хозяина, поведал, что в скором времени в Америку поедет. Хозяин для одного из Индюков путевку выхлопотал, на ихний буржуйский праздник. «День Благодарения» называется. Теперь-то точно, коли он средь прочей скотины первый, а меж Индюками тем-более, путевка, конечно, ему и достанется. И, кстати, говорят, что Индюки в тот день там в большом почете…
Тут и сказочке конец.

21. СКАЗКА О ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ СКОТНОГО ДВОРА.
Не успел ещё Индюк Кеша к новой должности привыкнуть, как дел образовалось — невпроворот. И все решать ему, Кеше. Вот, к примеру, Полкан по ночам цепью гремит и на луну подвывает, спать мешает — выговор ему сделать надобно. С занесением. Цыплята совсем от рук отбились — разбегаются, солидным Скотам под ноги суются. Их приструнить строго, да и мамкам-Клушам внушение придётся делать. Хряк Борька яму на самом прохожем месте удумал рыть — запретить, да и дело с концом. Много ещё чего хлопотного: власть-то она — не только сласть, в грязь бы носом не упасть — спрос за неё не детский. Уж ежели ты к власти обчеством приставлен — то и соответствуй. Все в делах да заботах. Радеет Кеша за Скотов, себя, впрочем, нимало не забывая.
Набегался за день по делам неотложным, ног под собой не чует, голова кругом идёт. Не сразу и сообразил, что такого ему Белый Крыс втолковать пытается.
— Ты, Кеша, теперь не просто Индюк, — доверительно говорил ему Крыс. — Ты теперь власть, а власти непременно нужна партия власти, а иначе это так, баловство детское, а не власть.
— Что ты заладил — «власть, власть»… Толком говори, что хочешь? — озадачился новоявленный староста.
— А то не я хочу, это тебе надобно — партию соорганизовать. Твою, Кеша, партию. Дабы опору и поддержку в массах иметь.
«- Дело, дело ведь писака говорит, — влёт сообразил Кеша, — власть-то — её ещё и удержать надоть. А коли своя, прикормленная партия будет? Тогда уж точно никто рыпнуться не посмеет! Кто супротив массы-то попрёт? Голова, Крыс, голова! Надо будет его поощрить. За преданность и рвение.»
— Ты вот много чего читал, да и знаешь поболее многих, — придвинулся Индюк поближе к собеседнику, да по сторонам огляделся, чтоб никто разговору важного не подслушал. — Пособи-посоветуй, как мне её, эту самую партию власти соорганизовать?
Присели в тенёк, Крыс подробно Кеше свои соображения на сей счёт и высказал. Всё, как надо, всё, что делать. Кеша только на клюв мотал, да покряхтывал довольно. Хорошо излагал грызун, дельно да грамотно.
-…Эээ… Погодь! А на фига мне эта самая оппозиция нужна будет? — вдруг недоумённо прервал Белого Крыса староста. — Это мне её самому соорганизовывать, чтобы она меня ещё и ругала да поносила? Чтобы супротив меня шла? Что-то ты это черезчур!
— А ты сам подумай, — тонко улыбнулся Крыс. — Партию власти, то бишь — своих сторонников, ты создашь. Это хорошо. И что, противникам своим разрешишь самим соорганизовываться? Без твоего пригляду? Хочешь иметь власть крепкую — оппозицию сам назначить должен. Из числа хорошо проверенных лиц, которые не подведут. А то, что кто-то власть ругать будет — это уж точно. Так уж пусть ругают так, как тебе надобно. Ежели что, то и подправить да направить не грех.
— Ну, ты и даёшь! — только и смог выдохнуть Кеша, восхищённо глядя на Крыса. — Неужто сам всё придумал?
— Это ещё не всё, — с довольным видом продолжил польщённый Крыс. — Вот смотри: если что-то не так пошло — можно на оппозицию свалить — мол, она против того выступала, а, значит, палки в колёса вставляла, вот и не получилось. Или, если оппозиция за это тоже выступала — можно будет сказать, что все её предложения — никуда не годны, вот он, пример конкретный. Ты-то всегда прав окажешься.
— А кого же мне в эту самую оппозицию назначить? — наморщил лоб Индюк. — Все хороши Скоты, всех жалко отдавать.
— А вот , к примеру, Борьку откомандируй.
— Его почто? Жалко. Скоты его, вроде, уважают.
— Да не жалей, жирен он больно. А тебе на что в партии жирные? Будут брехать, что зажрались в твоей партии. Нехай в опозиции и обитает. Его и так за глаза Жириком кличут. Еще Козла Сидора можно.
— Ой,- Кеша растерялся. — Он же мой заместитель. Его уж никак не можно. Тогда ж его гнать от себя придётся! А он мне нужон.
— Ни в коем случае не гнать из заместителей! — назидательно проговорил Крыс. — Наоборот, если его при власти оставить, ещё больший политический вес получить можно — выкажешь лояльность к оппозиции, мол, никаких гонений за взгляды, ценишь только деловые качества. Не взирая, так сказать. Но ежели чего — то вот он, «козёл отпущения» — под рукой…
И начал Староста партию власти создавать. В председатели партии Барана Бяшу назначил. Он хошь и тупой, да за ним вона сколько Овец в партию подадутся. Численность, так сказать. А Овца — она овца и есть. Что ей Баран скажет, то и проблеет. А Барану он, Кеша, говорить будет. Горлопана Петуха Петю-Второго тоже пришлось принять — как никак, а за ним Курей тоже немало стоит. А что? Пустозвон, но инициативен и патриот известный. За родной Скотный Двор любому французею глаз выклюет.Утки — тоже туда же. Вот вам и три четверти голосов. Кворум и преимущество при голосовании.
Так и зажил Скотный Двор новой политической жизнью. С членов партии ещё и взносы стал брать, не помешает. Все промахи и неудачи на оппозицию удобно стало списывать. А Белому Крысу премию именную немалую выписал, за «преданность и рвение, да за политическую подкованность».
А Белый Крыс в своих мемуарах так записал: «Истинная демократия для Скотов хороша и правильна лишь тогда, когда в крепких руках находится, да при полной строгости.» А себя почему-то «Серым Кардиналом» описал, хоть и бел был от рождения…
Тут и сказочке конец. Хотя… ой ли.

22. СКАЗКА ПРО НОВЫЙ ШАГ СКОТНОГО ДВОРА НА ПУТИ ДЕМОКРАТИИ.
Наруководился Индюк Кеша за день всласть, неторопясь набил обширное брюхо всяческими вкусностями и к забору привалился — отдыхать от трудов праведных. Заслужил, как-никак. И только глаза прикрыл да сладко задрёмывать начал — так ведь нет, и тут покою не дают! Гусь Учёный прибежал, крылами громко хлопает, гогочет чего-то возмущённо. И так Гусь разволновался, что и понять-то его невозможно. Насилу успокоил. Как? Да как обычно — гаркнул на него начальственно, тот и притих.
— Ну, и что? Да ты успокойся, не гоношись. Толком говори. Вроде порядок на Скотном Дворе, все при деле, всё на месте. Чего волнуешься?
— Бескультурье и прав попрание!- Гусь даже закатил глаза от избытка чувств душевных. — На Хряка Борьку жалобу имею! Попрошу власти предержащие воздействовать и примерно наказать Свина! — и уже чуть спокойней продолжил доверительно: — Кеша! Ты только представь себе: этот… этот… нехороший Скот назвал меня «товарищем»!!! Да какой же я ему, собственно, «товарищ»? Это же не зря мудрость народная гласит — «Гусь Свинье не товарищ!» А он со своим свиным рылом да в мой калашный ряд высокой науки лезет! Со своим поросячьим запанибратством! Как будто я ему какой-то Гусь Лапчатый, а не Учёный! Как терпеть такое?!
— Да, резонно, — задумался Индюк. — Этот вопрос у нас во Дворе пока что остался без должного внимания. Надобно его провентилировать. Ты-то сам что предлагаешь?
— Поскольку у нас теперь демократия, гласность, законность и небывалый подьём культуры, — заторопился изложить свои соображения Учёный Гусь, — то предлагаю ввести указом сверху новое обращение — «господа». Как-никак, в новой формации живём, а не в прежние застойные времена. Пора, пора пример брать с иных Скотных Дворов, кои в деле демократии раньше нас преуспели.
«Господа…- Кеша попробовал на вкус новое слово. — Господин Индюк… Хм, ГОСПОДИН ИНДЮК!».
— А знаешь, пожалуй, звучит, — староста одобрительно похлопал крылом Гуся по плечу. — Так тому и быть. Сегодня же приказ издам по вверенной мне территории.
А уже к вечеру на воротах приказ и висел. Его Белый Крыс каллиграфическим почерком написал. Посмотреть любо-дорого. Прочесть, правда, окромя самого Крыса и Учёного Гуся его никто и не мог. Только посмотреть. Но ведь — любо-дорого! А потому на Внеочередном собрании Скотного Двора Кеша в своей речи приказ доходчиво до Скотских масс и донёс.
— Эта, значится, начнём. Уважаемые Скоты! Сограждане!- все дружно зааплодировали.
Дождавшись тишины, староста продолжил:
— По многочисленным просьбам трудящихся и сельской интеллигенции и в ознаменование продвижения по пути… по пути… — Индюк явно чего-то из своей речи запамятовал, — … по пути дальнейшей демократии, — с облегчением припомнил Кеша, — отныне на нашем Дворе вводится обращение «господа», дабы всякий Скот не чувствовал ущемления своих кон-сти-ту-ционных прав, — натужно выговорил трудное слово Индюк. — Поздравляю вас с новым шагом по углублению демократии и народовластия, господа! Отныне мы сами пишем нашу историю! Итак: вы теперь не просто Скоты, а господа Скоты! Вы чувствуете разницу?
Разницу почувствовали быстро. Куда не кинь взгляд — всюду да везде «господа». В хлеву — «господа», в курятнике — «господа». На заборе — господин Черныш прохлаждается, в луже — господин Хряк Борька развалился. Господин Козёл Сидор свою госпожу Сидорову Козу на задворках уму-разуму учит… Господа, одним словом. Все Цыплята-Утята и те — «господа» — только мелкие. Пытались их и «господятами» звать, и » господёнышами», да как-то не прижилось.
………………………………………………………………………………………………………………………………….
А Пес Полкан пол ночи не спал, всё думал. Чем «господин Полкан» от «просто Полкана» отличается? Блохи те же остались. Будка? Да нет, не больше, такая же. И подстилка не помягчела вроде. Садясь, на тот же хвост приземляешься… Так и уснул, загадку эту не решив.
…И снилось ему, как господин Мерин Тиша полную телегу навоза везёт, Хозяином понукаемый…
Тут и сказочке конец.

23. CКАЗКА ПРО СОН КРОЛЬЧИХИ ВЕРКИ.
Угомонился Крольчатник к вечерней зорьке. Капустки свежей наелись, водицей ключевой обильный ужин запили, да и по лежкам. Спать пора. Сон, как говаривал один мудрец, есть священное таинство, укрепляющее силы телесные и духовные. Про духовность Крольчих сказать что-то трудно, но вот телесные силы точно им с ихним Кролом ой как надобны порою бывают. Засопела животина, заворочалась во сне. Кому морква снится, крепкая да сладкая, кому лист капустный, росой подернутый. Светлы сны и легки, как и сама жизнь в Скотном Дворе.
Только Верка-Крольчиха что-то беспокойно в полудрёме вздрагивает, все никак устроиться не может. Но вот и она засопела.
…И снится ей сон, странный до невозможности, и не Крольчачий вовсе, а непоймикакой…
Недалече от Скотного Двора рос Старый Сад, посаженный не то дедом Хозяина, не то прадедом, толь еще каким дальним предком. Не сад, а лес уже почти. В прежние-то годы, говорят, там плодов нарастало немеряно — и груши, и яблоки, и вишня-черешня всякая. Да вот беда — забросили Сад. Позарос, совсем дремуч стал. Скоты туда и хаживать-то побаивались. Лишь только Крольчиха-Верка нет-нет, а заскочит, походит — побродит по зарослям да и опять к себе, в Крольчатник. Любила она этот Старый Сад. Как-никак именно здесь она свою первую девичью любовь и встретила. До Кузи это ещё было. Эх, хорош был Вольный Заяц, по всем статьям хорош!
И вот в том самом сне нанимает Индюк Кеша бригаду Бобров, дабы запущеный Сад тот в райские кущи превратить. У Хозяина под это дело средств изыскал, кормов там разных, даже и с излишком, чтоб себя, родимого, тоже не забыть. А чтобы дело экономно сотворить, Бобров призвал не местных, а с недальней Закраины, те вроде подешевше берут.
Ох, и густ же Сад, зарос зело. А Бобрам того только и надобно: им погрызть чего деревянного — что Кузе сахарную морковь слупить.
Кеша деловой, сразу сообразил — можно, можно со Старого Сада ещё и не такую прибыль да прибыток сварганить. Деревья старые соседним Дворам на дрова и доски сбагрить, на их месте площадку для молодняка соорганизовать, электорату потрафить. Подрост мелкий и кустарник в веники вязать, да на рынке продавать. А вот те деревья, что пока в силе остались, пущай и далее плоды приносят, а Животине ещё и тень в жаркий день нехай дают.
Расклад сей Индюк на правах старосты импортным Бобрам подробно и выложил. Те выслушали внимательно, по своему, по закраинскому что-то покалякали, головой закивали — поняли, мол, согласны. По оплате спорили громко, да недолго, за харчи и чуть поверх того быстро по рукам и ударили. И тут же за дело принялись. Да с завидным таким усердием, что и поглядеть-то любо-дорого. Однако глядеть старосте Кеше на суету трудовую было недосуг, ему же, как лицу ответственному, и тут приглядеть надо было, и там покомандовать. На этих прикрикнуть, тем ценные указания выдать. В делах весь день. Без присмотру да пригляду — оно разве ж на Скотном Дворе можно?
…А Бобры работают, только треск стоит да дерева рушатся. В три смены стараются, без сна и продыха. Молодцы!
Через пару дней решил Кеша к ним заглянуть, проверить, что да как, а те уж и сами ему навстречу с деревами поваленными да с вениками вязанными. Все планы поперевыполнили! Дерева, правда, с ветками и сучками необрубленными, да и веники, что уж говорить, только впотёмках продавать, чтоб внимательно разглядеть не смогли, зато управились быстро.
Расчитывай, говорят, начальник. Кеша им — так надобно всю работу посмотреть, Сад, типа, каков стал? А Бобры — да что там смотреть? Сад как сад. Расчитывй, шумят, начальник, а то мы на Дальние Выселки не успеем, а у нас и там договор. Работу да заработок потеряем. Пришлось Кеше побыстрому раскошеливаться, а то такой хай подняли, что чуть не оглох.
Только расчёт получили — собрались в пять минут всем табором, и были таковы. А Кеша решил праздник по поводу открытия Нового Сада объявить. Хорошо, хоть сперва комиссию в составе себя, как председателя, Козла Сидора в качестве заместителя и Гуся, как представителя сельской интеллигенции, Сад посмотреть отправил. А там такое… Ну, вообще-то, ежели по чести говорить, ничего там такого нет. Там вообще НИЧЕГО НЕТ! Ни травинки, ни былинки, а уж про дерева плодовые тенистые и вообще речи быть не может. Так что праздник отменять пришлось.
А тут как раз новое собрание намечается. Кеша к отчётному докладу готовится. Ходит чернее тучи. На всех похуже Полкана лается. И так всю Скотину во Дворе затюкал, что и не передать. Только было на Крольчиху Верку надумал наорать, тут она, к своему облегчению, и проснулась. Не сразу и поняла, что это сон был, соскочила, трясётся вся. А уж как поняла, что это ей только пригрезилось, от радости даже прослезилась.
Глядь, а тут и Кеша идёт, весь довольный и счастливый.
— Собирайтесь, — говорит, — на собрание, новости хорошие сообщать буду.
— Все мы знаем, — продолжил он, когда вся Скотина посерёдь Двора собралась, — в каком состоянии у нас Старый Сад. Так вот: теперича у нас будет этот Сад Новым, с площадкой для молодняка и прочими другими прибамбасами. Я ужо и бригаду Давских Бобров под это дело выписал. Повезло, я так считаю, повезло нам с ними. Быстро сделают и возьмут недорого. Я их по случаю у речки встретил. Они так и сказали — мы, мол, Давские работники. Всё что хошь сделаем быстро да недорого. Так что — ура Новому Саду!
Тут весь Скотный Двор от восторга в раж вошёл. Кто мычит, кто блеет, кто крякает-кукарекает, радуются, в общем и целом. Только одна Крольчиха-Верка горько-горько заплакала… Но на неё никто внимания не обратил. Все, понимаешь, радуются, а она тут сырость разводит! Кто ж на такую дуру набитую ещё и внимание обращать будет?
Тут и сказочке конец…

24. СКАЗКА О КУРИЦЕ КЛУШЕ И ГАДКОМ ЦЫПЛЕНКЕ.
Казалось бы — что уж такого сложного — яйца несть, да опосля из них цыплят высиживать? Все Куры так делают. Ан, нет, так — да не так. Вот, к примеру, на Скотном Дворе Курица Клуша была самая примерная-распримерная из всех. И яиц у ей в кладке завсегда поболее, чем у других, и Цыплята ранее других проклёвывались, да и все здоровенькие были, крепенькие — матери на радость, другим Курам на зависть. А всё потому, что Клуша старательная баба была, не чета другим некоторым. Акуратистка и умница, все как положено делает. Где по дедовской науке, где по своему разумению — но все с материнской любовью.
Счету, конечно, не обучена, да и почто бабе простой архметика? Всегда без неё обходилась. Но однажды эта арихметика Клушу и подвела. В кладке последней вроде как лишнее яйцо затесалось. То ли было, то ли не было. Но вот оно, кругленькое, лежит среди прочих. Точно что не камешек какой, яйцо, как есть яйцо. Размером, конечно чуток отличается, да всяко в куриной жизни бывает. Иной раз и ранее получались не по ранжиру. То ли Петя Петух с большого бодуна бывал, то ли сама Курица чего не того съела… Случались казусы.
Но коли яйцо есть, то и высиживать надо, это уж закон. Со всем тщением и старательностью полной. Как народятся Цыплята, там и разбираться будем. И не зря говорят, «что посеешь — то и пожнёшь». Из странного яичка Цыпленок первым и вылупился. Ну, уродец, конечно, еще тот, однако ведь своя кровиночка. Куда денешь бедолагу?
— С прочими воспитывать буду, — вздохнув тяжело, решила Клуша. Но к Ученому Гусю пошла за советом. Тот по обыкновению клювом пощелкал, глаза позакатывал, про мутантов непонятное завернул… Но все-таки пришел к иному мнению, рассказал озабоченной мамаше старинное предание о Гадком Утёнке, что из уст в уста передавалось.
— Повезло тебе, кума, несказанно! Счастье привалило! Настоящего Лебедя воспитывать будешь! Самая красивая птица, что только есть на белом свете. На меня, Гуся, похожа, но, по слухам, стократ красивее. И тебе честь и слава, и всему нашему Скотному Двору уважение громадное будет.
И вдохновилась Клуша на подвиг материнский. Ну и что, что в отличие прочих жёлтых этот сер да неказист, зато ужо когда вырастет… То-то будет награда за труды и ночи бессоные.
По всему Скотному Двору слух быстро разнесся, что у Куры Клуши чудо эдакое произростает. Уж такой почет к серенькому, уж такое не по летам уважение! На что староста Индюк Кеша надут да надменен, а ведь и тот лучшие зернышки пацану ссужал. От кормушки всех отгонял, что Уток, что Курей, пока малой не насытится. А тот и рад стараться, ест, что взрослый. Растет, как на дрожжах. Положение свое особое быстро понял, мамкой понукает, папку Петю не слухается, Индюком запугивает. В грош никого не ставит. Так нос задрал, что выше и некуда. А все вокруг его, желторотого еще, кроме как «наш Лебедь», и не величали.
Клуша ему всё прощала. Как же — своё дитя, любимое, под тёплым брюшком высиженное. И надёжа на будущее, и отрада Куринному сердцу. Остальных Цыплят сгоряча могла и отчитать,и подзатыльника дать, ежели что. А с любимца своего только что пылинки не сдувала. Что тот ни сделает — всё ладно, всё здорово да правильно.
Под конец лета Цыплёнок из странного яйца крепко подрос, да однажды на крыло и встал. Курица — не птица, летать не положенно. А этот — махнул окрепшими крылами, круг над Двором сделал, мамаше своей Клуше сверху на голову опростался, сам того, впрочем, особо и не заметив. Да и ему ли, такому самому-самому, на мелочи подобные внимание обращать? Прокуковал три раза с соседней осины, да в Дикие Леса и упорхнул.
Больше его никогда и не видели. Так, слышали пару раз, да что с того толку? Что растили — то и вырастили…
А Клуша долго потом по нему горевала, все глаза слезами материнскими выплакала… Эх, видать, и впрямь врёт предание — не так хорош былинный Лебедь, как его малюют…
Тут и сказочке конец.

25. СКАЗКА ПРО ЦЫПЛЕНКА ДЕЦЫПЛА
О вкусах не спорят. По вечерам из Вороньей Слободы, что от Скотного Двора недалече, доносилось нестройное карканье, в котором нет-нет, но иногда с трудом угадывалось старинное «шумел камыш».То, слыш-ко, цыганщина какая иль «семь-сорок», а то и восточные мелодии звучали. Да что с них возмешь, с Ворон? Одно слово, ин-тер-на-ци-о-нал…
Вот на Скотном Дворе — да, другое дело. Про ромашки с лютиками, да про то, что кто-то с горочки спустился. Заслушаешься! Тут тебе и напевность народная, и чувства сердешные. Хозяин — тот, конечно, как с Федором на грудь примет, про «Александровский Централ» поет, или про паровоз, чтоб тот колёсами не стучал. А Пес, подхалим, подвывает. Тот ещё дуэт получается. Но это случай частный. Все- таки чаще про лютики. Тут Хозяйка — мастерица запевать, а Катька подмогает. И несутся по-над речкой приятные кажному Скоту звуки. Замирает всё в истоме, сама природа внемлет!
Но — случилось! Правильно говорили древние: «О, времена! О, нравы!…» Заделался один Цыпленок по имени Цып рэп петь. Уж где он такой заразы буржуйской понахватался — неведомо. Может, Перелетные Гуси с Дальних Западных Выселок принесли, или радива, что в Избе Хозяйской день-деньской бубнит, рассказало. За давностью и не докопаешься.
Но катится этакий желтый комочек по Двору, то пищит, то чирикает, то квохчет… Вот, вроде бы, по нашенски, а ведь так сразу и не поймешь. Крылышки малюсенькие веером гнет, с ноги на ногу в ритм рваный переступает. Подергивается, словно припадок у болезного случился. Ежели внимательно прислушаться — услышишь: — «Йо! Йо! Хэй брат!..Йо! Йо!». Вот ведь зараза какая — дался малОму этот «брат»! Сам-то от горшка — два вершка, желторотый ещё такой… Мамка евонная, Курица Клуша, в панике и полном смятении. Что ж это такое с птенцом приключилось? Уж не болезть ли какая гадкая пристала? Али умом повредился, головенкой слабой к чему неслабо приложился?
А тот, как ни в чём ни бывало, по Двору нараскоряку ходит, тонкой ножкой ритм бъёт, да щебечет во всё горло:
— Йо… Я… тебе скажу… Йо!
Пёрышки в дреды заплёл. Растаман, млин… Себя иначе, как «Децыпл» не называет, а на настоящее, от рождения данное имя откликаться не желает. Ни дать, ни взять — умом тронулся. На него глядючи и остальные Цыплята в рэперы подались.Вот такие, понимаешь ли, пироги. Видать, и впрямь болезть какая заразная родной край посетила, да все молодняк косит, типа гриппа какого птичьего. Токмо на эдакий душевный уклон. Лечить надо, да и срочно, а то и Утки степенные назавтра тарантеллу плясать удумают. Неужто до такого дурдома Скотный Двор допустить можно? Куда командывание смотрит? Нет уж!
И вот был срочно созван консилиум по решению рэпо-цыповой проблемы. Во главе, понятно, Индюк Кеша, как староста, Козёл Сидор — его вечный заместитель, Учёный Гусь и Белый Крыс — как научные кадры, ну, ещё и Мерина Тишу для солидности и полного кворума пригласили. Как-никак, в дальних краях бывал, свет повидал, может, что и полезное подсказать сможет.
Сперва, понятно, Кеша вступительную речь толкнул. Говорил не долго, но по существу: выход из сложившегося положения один -лечить. Токмо как?
Тут мнения разделились.
— Да не берите в голову, — вдруг промолвил молчун Тиша. — Перебесится малец, израстётся. Всё само собой и образуется.
— Крайне неверное мнение! — горячо возразил ему Учёный Гусь. — Лечить, лечить, и ещё раз — лечить!Что ж, по вашему, профессор Кащенко ерундой занимался? Нет, необходимо внешнее воздействие на больного, способное отторгнуть его от чуждой нам культуры и которое сможет вернуть его к нашим, исконно Дворовым корням!
— Внешнее воздействие — это что, выпороть, что ли? — воодушевился Козёл Сидор. — Я вот, к примеру, свою Козу Машку порю по пятницам, чтобы не бегала где ни поподя. Крепко деру, для острастки. Помогает.
— Нет, подобные негуманные методы нам не подходят, — задумчиво произнёс Белый Крыс. — Пороть такое юнное создание как Сидорову Козу нельзя. Организм может не выдержать. Воздействие необходимо на тонком, психологическом уровне. Надо так…
А поутру операция по возвращению Цыпа в нормальное состояние началась. Не обращая никакого внимания на вопли и стенания больного, дреды с него были торжественно срезаны. Чтобы и другим неповадно было. Впечатлительную Курицу Клушу заранее удалили, чтобы своей ложной жалостью к любимому дитятке не смогла испортить процесс выздоровления. Твёрдый духом папаша Петух Петя Второй крепко держал своего юнца, которому прямо в ухо самодеятельные Дворовые певцы пели настоящие народные песни. До самого вечера, как и указал Белый Крыс. А назавтра лечение продолжилось. И напослезавтра. И так всю неделю.
Через неделю Цыплёнок Цып дёргаться перестал, больше не скулил, не выл и не плакал. Наоборот, глядя помутневшими глазами куда-то вдаль, начинал подтягивать вслед за поющими:
— Во саду ли, в огороде…
…Во поле берёза стояла…
…Артеллеристы, Хозяин дал приказ…
…И Кеша — такой молодой…
На этом излечение больного было сочтено завешённым. Бывший Децыпл откликался теперь только на «Цып», от рэпа шарахался, был тихим и послушным. Единственное, что немного беспокоило окружающих, так это то, что нет-нет, а вскрикивал немелодично Цыплёнок Цып по ночам дурным голосом:
— Ах, ты, сукин сын, комаринский мужик!..Йо!…
Чем несказанно пугал куринное население.
Тут и сказочке конец…

26. СЕКРЕТНЫЕ МАТЕРИАЛЫ СКОТНОГО ДВОРА ( «СКОТНОДВОРСКИЙ ИНЦИДЕНТ»).
Как-то раз жарким летом дождался Пёс Полкан утренней прохлады, да и вылез из будки отдышаться, свежего воздуха хватануть. А то ночью-то изнемог, от духоты этой дурной совсем сопрел под шкурою своей лохматой. Прошёлся по Двору туда-сюда, водички из миски хлебнул, потянулся сладко… Блох, Лискину память, погонял. Хорошо-то как, сказка, да и только!
Оглядел внимательно Двор, как-никак, ввереная территория. Все вроде на месте. Ан нет, даже и прибавилось! Посередь Скотного Двора посудина странная, не то корыто какое, ни то тарелка большая, круглое да явно металлом поблескивает — с вечера такого точно не было. Интересно, непонятно, странно даже. Откуда и взялась?
Подошел, конечно, поближе, нос из любопытству в посудину сунул… Ой! Кто-то нос Песий из посудины ловко ущипнул. Не столько больно, сколько неожиданно. Полкан даже взвизгнул и на задницу сел. Помотал башкой, да и вновь к посудине — только уж осторожно, чтоб опять по носу не досталось. Много Полкан видел, но что бы такое… Маленькие Зелные Скоты на него из посудины той смотрят, глаза пучат. Что за оказия? Может и не совсем зелены конечно, с коричнева, однако ничего подобного раньше видано не было.
История становилась все «страньше и страньще». Жуть, одним словом.
Озадачился Пес и растерялся дюже. Да что там темнить? Спужался! Что предпринять, куда бежать? Хорошо Ученый Гусь тоже с позаранку проснулся, вышел ноги поразмять, умные мысли свои подумать.Этот-то сообразит, что к чему. И не такие ребусы разрешал, бывало. К нему надо, за советом и разьяснением. Больше-то и не к кому.
— Нуте-с, сударь, — начал по научному Учёный Гусь. — Показывайте, чего у вас там такое за ночь приключилось.
— А вона, сам посмотри, — кивнул на посудину Полкан. Пихать туда нос ещё раз он больше не решался.
У Гуся округлились глаза.
— Так вот вы какие, Маленькие Зелёные Человечки! — радостно возвестил он, всплеснув крыльями. — Сподобился таки узреть… А ведь думал — врут Перелётные про Зелёных…
— Какие же они зелёные? — удивился Полкан. — Скорее — коричневые…
— Мимикрировали, — с готовностью пояснил Учёный Гусь.
— Чего-чего они наделали? — Пёс с опаской сделал шаг назад.
— Цвет поменяли, чтобы не выделяться на фоне навоза… Мне в прошлом годе Перелётные Гуси рассказывали, что в недалече от Силиконовой Долины такой же случай приключился, — с воодушевлением стал рассказывать Полкану представитель «сельской интеллигенции».
— Что за история-то? — развесил Полкан и без того лопушистые уши.
— Давно это было, — былинно завёл свою речь Гусь. — Есть в тех краях городок небольшенький. Росуэлл называется, если память мне не изменяет. Вот там рядышком и случилось, такая же посудина с небес упала… Вот не было ничего, и вдруг посередь тамошней пустыни и с неба и сверзлось. И Маленькие Зеленые Человечки, точь в точь такие, как у нас, в ней обитались. Она, тарелка та загадочная, и посейчас в тамошней «Зоне 51» сохраняется, в восемнадцатом ангаре. Да много чего Перелетные рассказывали. Дескать, над Зелеными опыты разные ставят, истину научную изыскивая. Но это секретно, тайна необыкновенной важности!
— Во как! — не всё понял Полкан из его речи, лишь только то, что случай в самом необычный, и очумело уставился на «тарелочку». — А ведь я сразу понял, что скоты-то в ней не простые, мало что зеленые… Да еще о шести ногах. На головах-то, на головах — глянь, что торчит.
— Ну, а вот это как раз и понятно, — снисходительно пояснил Ученый гусь. — То антенны, для телепатической связи. Это мы с тобой звуками изьясняемся, а оне, смотри, молчат всё. Можа прямо сейчас с нами в «контакт» вступают, а мы и не слышим. И еще, сами-то, сами, вона: в скафандрах. Как есть, пришельцы иных миров. Я так думаю, пущай уж Хозяин сам решает, что со всем этим делать. Заявлять куда об открытии века, либо лично как пользовать.
Тут скрипнула дверь, и на крыльце показался Хозяин. Полкан сразу же нырнул будку, опасаясь кирзового сапога, Гусь тоже благоразумно отскочил в сторону.
— У, мои хорошие, — довольно произнёс Хозяин, удовлетворённо заглядывая в посудину. Подхватил её на руки и унёс в Избу.
— О, сколько нам открытий чудных готовит просвященья дух… — мечтательно продекламировал Гусь, гляда вслед Хозяину. И закончил не в рифму: … Есть многое на свете, друг Горацио…
— Какой я тебе Гораций? — возмутился Пёс. — Совсем мозги у тебя с этими Зелёными Скотами набекрень съехали? Полкан я… ПОЛ-КАН! ЯСНО?!..
… — Ух, хороши! Где ты такую модную ловушку надыбал? -тем же вечером, выставляя на стол большое блюдо с варёными Раками, спрашивал Хозяин Фёдора.
— Внучок из города в подарок прислал, — похвастался старый Конюх. — А где же обещанная истина, та самая, что в вине?
— «Истина где-то рядом», — по военному, на весь Двор гаркнул, подмигнув, Хозяин, доставая припрятанную от жены пятилитровую банку с пивом…
Всю следующую ночь Полкан с Гусём смотрели в загадочное звёздное небо. Там, в немыслимой дали, откуда прибыли Пришельцы, было столько нераскрытых тайн, что у Ученого Гуся голова шла кругом от щемящего предчувствия сопричастности. Утром же, найдя пустой скафандр Маленького Зеленого Человечка, пытливый исследователь прибрал его в укромное место, чтобы самому Великую Загадку разгадать…
— Истина где-то рядом…- частенько повторял он подслушанную фразу, любуясь своим сокровищем. — Поди, в Силиконовой Долине за артефакт сей не то что похвалят, а и должность какую не маленькую дадут.
Тут и сказочке конец.

27. СЕКРЕТНЫЕ МАТЕРИАЛЫ СКОТНОГО ДВОРА (АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ СЕНСАЦИЯ).
С тех самых пор, как нашел Ученый Гусь скафандр таинственных пришельцев, совсем на науке сдвинулся. И ранее заумные разговоры со всеми заводил, а теперь от него и вовсе проходу не стало. Словами непонятными выражается, сразу и не поймешь — не то посылает тебя куда подальше, ни то приятность какую говорит. То «артефакт» у него, то » стратиграфия». Увлекся Гусь изысканиями практическими. Надумал раскопки на родном Скотном Дворе провести, чтоб все как положено, по науке. Историю прояснить прошлых веков, а там, глядишь, и новую какую истину открыть. Чтоб точно было с чем в Силиконовой Долине показаться. А для того имя себе надо сделать в кругах научных, авторитет, а то и вообще — свою школу основать. Окладников, вона, академик, а ведь тоже, поди, с малого начинал. Копался в землице, да и нашел открытий разных много.
А ноне? Знаменит, известен. Корифей!
На той самой помойке, где посчастливилось таинственный скафандр обнаружить, и решил Гусь археологические изыскания провесть. Кто знает, можа там еще много чего сокрыто. Недра, оне тайны свои крепко хранят. Самому копать не с руки. Потому взял на себя взял научное руководство проектом. А в копатели Свиней пригласил, посулив благ материальных, да почет, случись что найдут. А что найдут чего, в том и не сомневался.
Что Борька, что Хавронья — землекопы знатные . Прирожденные таланты. Этим только посыл дай да растолкуй — горы свернут. Только поглядывать надо, чтобы ненароком открытие какое не съели, да не раздавили чего сдуру, с них станется.
Утречком, по холодку, пока солнышко не печет особо, разметил Гусь раскоп, шажками промерил, колышки по углам забить велел. В консультанты Белого Крыса позвал. Как-никак, а в Подпол тот хаживал, стало быть, опыт есть под землей работать. Тут тебе много полезностей сразу: и перекинуться ученыи словом будет с кем, и школы будущей основа в Крысовом лице.
Со Свиньями по первости трудновато было, следить да научать правильно копать приходилось.
— Стой, Хавронья, стой, не бери на пупа! Тут тебе деликатное — надобно тонким слоем снимать, чтоб не пропустить чего… Вот смешаешь всё в одну кучу — как я потом пойму — что ранешним слоем шло, что более поздним… Накладка получится, подтасовка научного факта. … Борис, нежней, нежней, это ж не брюкву из огорода вырываешь, а добываешь бесценные свидетельства исторического пошлого!
Первой находкой была дюжина пивных пробок.
— Верило, верило сердце — здесь копать надо, — суетился Гусь, радостно потирая крылья. — Вот и культурный слой пошёл. Назовём его первым. …Да подождите вы находки вынимать, ложьте их на место! Надо всё зафиксировать, описать, где и как предметы находились. Жаль, нивелира с теодолитом нет, можно было бы и глубину залегания инструментальным способом замерить…
В третьем (условно) слое обнаружили кучу рыбьих скелетов.
— Ага, — ликовал Учёный Гусь. — Вот вам и подтверждение гипотезы о Великом Всемирном Потопе! Спросите: почему? Резонный вопрос — резонный ответ. Репер нашего Двора находится на самой высокой точки в округе, выше речки саженей на полста. А, значит, рыба сюда, наверх, могла попасть только при Всемирном Потопе. Железное доказательство! Не стыдно будет и в Силиконовую долину с таким открытием показаться!
Квадрат раскопа становился всё глыбже и глыбже. Стараниями Борьки и Хавроньи на белый свет являлись новые и новые артефакты. Их была уже целая гора! Чего там только не было! Осколки битого стекла, которые Ученый Гусь упорно называл керамикой. Сами бутылки, кои целее — амфорами. Пробки что пивные, что водочные откладывались в кучку «железного века». Но, странное дело — научный руководитель полевых исследований вдруг всерьёз заинтересовался именно и только найденными костями. Сразу же в состав экспедиции в качестве палеонтолога был включён Пёс Полкан. Кто же ещё на Скотном Дворе лучше его в костях разбирается? Малую берцовую кость от большой с закрытыми глазами отличит, да и не на ощупь — на вкус даже. Этакое, пожалуй, самому Окладникову было не по силам. Но именно на вкус-то кости Гусь Полкану определять и не давал, а по сторонам в разные кучки раскладывал. Эвон рыбьи, эвон птичьи, а то — животин иных. «Клас-си-фи-ци-ровал».
Камеральная обработка материала заняла уйму времени — часа полтора. Гусь лоб морщил, над костями хлопотал усердно, так и сяк их перекладывал, бормотал чегой-то себе под нос и, наконец, объявил всем торжественно:
— Друзья мои! Долго мы стояли на пороге Великого Открытия, и вот оно свершилось! — постоял, помолчал, любуясь произведённым эффектом, и дальше продолжил: — В результате проведённых исследований было обнаружено множество костей, принадлежащим различным особям. Присутствуют кости всех Птиц и Животных, поживающих на нашем Скотном Дворе. Подчёркиваю: всех! А это означает, что все мы — исконные обитатели здешних мест.
А теперь — главное: не обнаружено ни одной кости Хозяев! Из этого следует вывод, что Хозяева появились здесь значительно позже нас. Напрашивается естественный вопрос: откуда же они взялись? Из известного нам факта, а именно: тесного контакта Хозяина с недавно прибывшими Пришельцами само собой напрашивается следующий вывод: Хозяева не просто существа высшего порядка — они тоже Пришельцы, только иные, и прибыли на Землю несколько раньше тех, маленьких. Да, друзья мои, наши Хозяева — инопланетяне! И теперь это Открытие, сделанное нашей Комплексной экспедицией, точно заслуживает Нобелевской премии! Ура, товарищи!..
… Эх, жаль, что об Открытии оном в Силиконовой долине так и не узнали. Знать, не любят Люди свои тайны раскрывать…
Тут сказочке конец.

28. СКАЗКА ПРО ПРИШЛЫХ БАРАНОВ И НОВЫЕ ВОРОТА.
Жизнь на Скотном Дворе завсегда спокойно-размерянно текла. Особых событий, окромя тех, что промеж местных происходили, не наблюдалось никогда. Ну, Крола Кузю из заморских земель Италийских в позапрошлом годе привезли, ну, Орёл Белоголовый залетал, в неведомую Флоридщину на учёбу птенцов забрал, да Бобры Давские ненадолго на работы в Сад завернули — вот и все гости. То, что Полкан Волка задрал однажды геройски, а Крол Кузя Хоря в клетку словил — так то почти и не считается: это ж соседи, пусть и не самые приятственные. Про пришельцев инопланетных которые, вроде, как на Дворе объявлялись — так вообще разговор особый. Их только Гусь Учёный и узрел, но он-то сам — труженик науки, а , значит, не от мира сего, ему простительно.
И вот однажды гостей целый табор на Скотный Двор пожаловал. И все, как один — Бараны. Дворовые — местные, конечно, удивились, но Белый Крыс, который завсегда в курсе всех новостей последних, пояснил:
— А это Друг Хозяина, что с самого Райцентра, попросил недельку их на Дворе подержать, надобность у него какая-то.
Безвозмездно иль как — особо никто вдаваться не стал, но Хозяин с Другом два дня из Избы не выходили, песни орали дурными голосами, всему подворью спать мешали…
Столь много Баранов одним скопом во Дворе отродясь не видывали. По правде говоря, и одного Бяши Скотам заглаза хватало. Баран — он и есть Баран, что с него возьмешь? А тут — вона сколько! И все как Бяша, а то ещё и пошибче будут.
В тот же день выстроились поселенцы временные всем кодлом напротив ворот новых, стоят, смотрят. И внимательно так, понимаете ли, смотрят, ажно рты пораззявили. Местные тоже подошли, поглазели — ворота, как ворота. Новые только. Не большие, не маленькие — в самый раз. И, вроде, неприличного ничего подрастающее поколение не накарябало. Что там углядеть такого можно?
А те — попьют-поедят и снова к воротам. Скоты дворовые сперва хихикали над ними, у виска крутили. А потом уж и их интерес взял. Ну не может быть такого, чтобы цельный табор вот так без дела, по своей воле в одну точку пялился!? Когда раньше один Бяша на них глазел — никто особо и внимания не обращал. А тут — целая толпа. Что-то там точно интересное есть. Только вот что?
Стали поближе подходить, ворота рассматривать и так, и сяк. И в торец, и напрямую, и под углами разными. Справа и слева, сверху и снизу — со всех сторон. И никак не ясно — что же там Бараны такого узрели-увидели! А в азарт-то ужо и вошли. Как Петух Петя-Второй побудку прогорланит — сразу бегут к воротам, место занимают, чтоб рассматривать сподручней было. Уж и Баранов оттирают в сторону — неча, мол, вам тут. Самим, дескать, интересно. Те поначалу возмущаться пробовали, да куда супротив Быка Цезаря да Хряка Борьки попрёшь? Пришлось им потесниться. Теперь цельными днями весь Скотный Двор на ворота глазеет, и, картинка эта, доложу я вам впечатляет.
Гусь Учёный общим увлечением тоже заинтересовался. Явление, понимаешь ли, а всякое явление должно быть изучено, систематизировано и классифицировано. И в научных трудах отображено. Он эти самые ворота всесторонне, самым тщательным образом рассмотрел, даже на клюв попробовал. Ворота и ворота. Без научноизмерительных приборов ничего более не скажешь. А с приборами как раз у Гуся напряжёнка. Решил за неимением оных пойти другим путём — провести социологический опрос. Стал к Пришлым Баранам подходить, расспрашивать, что, мол, там такое вы, уважаемые, видите? А те на мгновенье взор свой затуманенный оторвут, мельком глянут на Гуся, ухмыльнутся загадочно и опять — на ворота уставятся. И ничего ты с ними и не поделаешь.
«- Не иначе, как аномалия какая психокинетическая, — предположил Гусь. — Иль дыра в четвёртое измерение. Неспроста они здесь столпились — ждут, когда портал откроется! — осенило вдруг нашего исследователя. — И молчат неспроста — в секрете всё хотят сохранить! А, может, они и не Земляне? Да нет, не могут Не-Земляне так на нашего Бяшу быть похожи. Хотя… Маскировка под Баранов — весьма остроумно. Никому и в голову не придёт… Надобно от всего этого подальше держаться — как бы чего не вышло. И своих всех предупредить. А Хозяин-то — тоже хорош… Не зря с Пришельцами зелеными знается. Эвон, какие ворота отстроил!.. »
К Белому Крысу пошел советоваться. Тот, однако, отнесся к предположению Гуся скептически. Пришельцев в принципе не отрицая, засомневался, что Бараны из таковых будут. Оне хоть и с Райцентру, но нет, не пришельцы. Бараны.
А вскорости Друг Хозяинов их со Двора и забрал. Куда уж он их далее погнал — никто не ведал, да и столь важно ли сие? Гусь Учёный долго потом сокрушался, что открытие портала так и не узрел. Одно его только и смущало — все остальные да прочие Скоты Дворовые уж и без пришлых Баранов у ворот толпятся, глаз от них оторвать не могут. Что за напасть за такая? И всяк вид делает, что чем-то наиважнейшим занят. А кто и просто воротами любуется, как на шедевр какой.
Нескоро ещё от привычки ворота созерцать избавились. Делами хошь своими занялись. Но даже Гусь нет-нет, а ловил себя на том, что, мимо ворот проходя, минуту-другую, а постоит, на них посмотрит…
Белый же Крыс по тому поводу в записях своих такую резолюцию вынес: «Трудно средь Баранов быть и им не уподобиться». И ещё: » Не можно Баранов к новым воротам подпускать, психика на оные у них не рассчитана…»
Тут и сказочке конец.

29. СКАЗКА ОБ УЧЁНОМ ГУСЕ И ЭКСПЕРИМЕНТАХ ПО ИЗМЕНЕНИЮ БИОСФЕРЫ.
Это раньше Учёный Гусь чудаком на Скотном Дворе слыл. А опосля своих научных открытий да намёков на какую-то там премию огромадную отношение к нему враз переменилось. Это ж вам премия, а не хухры-мухры. Да и сам Гусь переменился — теперича не просто ходил, научную свою образованность напоказ выставлял, а кипучей деятельностью занялся. То пришельцев изучает, то тайны прошлого планеты нашей под толстым слоем земли высматривает. То вот фольклер взялся собирать… А нонче и вообще новый, как он говорит, «глобальный эксперимент по изменению биосферы Двора» решил провести. И где ж он только слов-то таких понаходил?! Вот уж точно: не поешь — не вышепчешь.
А эксперимент сей вот в чём заключался: во Дворе, по правую руку от ворот, колодец с незапамятных времен находился, его-то Гусь изменить и собрался. Хозяевам колодец тот, по правде говоря, особливо и не нужен был — им лет пять назад водопровод провели — и холодная тебе вода, и горячая. Потому Хозяева из колодца воду Скотине лишь и давали — не по нраву обитателям Скотного Двора вода с хлоркой пришлась. Вонюча больно. Да сам Хозяин, когда с похмелья иной раз черезчур мается, ведро воды из колодца наберёт, да с размаху её, холоднючую, и бултыхнет себе на голову.
Вот Гусь и решил в порядке улучшения колодец и для иных целей приспособить. Ежели в него, к этот самый колодец, лягух и рыбной мелочи накидать — польза двойная получится. Вот вам и вода, и живность для прокорма. Ну, не всем, конечно, Скотам, а тем, кто этими вещами с удовольствием лакомится — Уткам, к примеру, Гусям, да и Кот Черныш от свежей рыбки точно не откажется. Живность эта там сама плодиться будет, и вылавливать её в узком колодце намного проще — не то, что в Пруду, обширном да глубоком. Зачерпнул с утречка ведром водички из колодца — две три Утки сыты. Зачерпнул ещё ведёрочко — и Черныш полакомился.
Индюк Кеша, староста Двора, идею Гусеву выслушал внимательно, как-никак дело-то пропитания ввереного ему населения касалось. А ежели что получится — так на том и экономию хорошую поиметь можно. А это ужо кое-что. Потому подошёл к мероприятию вдумчиво, с душой и полным одобрением, особливо когда узнал, что затрат никаких и не надобно. Гусь помимо научной базы в проект свой ещё и техническую часть ввёл, как и каким образом в колодец лягухи да мальки попадут.
— Уважаемые Водоплавающие! — торжественно начал в Птичнике свою речь Гусь. — Конечную цель нашего Великого Эксперимента вы уже, конечно, знаете. А вот исполнить сам процесс придётся нам самим, на добровольных условиях. Устроим субботник, и все сообща сотворим великое дело на пользу нам и потомкам нашим. Наловим головастиков и мальков в пруду, да перенесём их в собственных клювах в колодец. И, когда те подрастут и начнут давать потомство, со спокойной душою будем пожинать плоды своих рук. Я так думаю, что все понимают пользу данного эксперимента и приложат все силы на его выполнение. Кстати, староста Кеша самолично пообещал проследить за всеми отлынивающими от субботника и впоследствии к распределению наловленного в колодце их допускать не будет.
— Да мы… Да завсегда! — заволновались Утки и Гуси, услышав про Кешино обещание. — Ежели надо — значит, мы — тоже!
На том и порешили. Некоторые несознательные элементы, правда, сомнения определённые высказали, но Учёный Гусь и их убедил, рассказав о величайших проектах по изменению биосферы — и про создание исскуственных морей, и про тоннель по каким-то там Ла-Маншем, и про поворот сибирских рек. Тут уж и последние сомневающиеся припухли. Моря, реки, тоннели — эвон, какие махины! Что уж, мы какой-то колодец не осилим? Да запроста!
Мелочь из пруда отлавливали весь день. Дружно так, всем гамузом, хотя и суетливо да бестолково. Более половины мальков да головастиков впопыхах клювами передавили, а коих, так до места и не донеся, с непривычки нечаянно проглатывали. Но к вечеру изрядное количество в экспериментальный колодец понабросали. Справились. И, довольные, разошлись, мечтая о том, как через пару недель пропитание деликатесное вёдрами черпать будут.
Однако ж на следующий день Хозяин, с тяжёлого бодуна поутру мучаясь, решил себе ведёрко студёной водички на голову плеснуть. Так и сделал. А из ведра-то лягухи да головастики и так и посыпались. А одна, самая здоровенная, на макуху ему пристоилась, да смачно так, громко квакнула. Хозяина, бедолагу, аж передёрнуло всего. Стрась как он лягухами брезговал. Вот он сгоряча этот самый «запоганеный» колодец-то и засыпал.
Пришлось Скотам по воду на речку иль на пруд переться. Далеко это, не то, что ранее — всё под боком было. Идут-бредут сердитые, Гуся с его экспериментом на чём свет клянут. А тот только и оправдываться успевает. Мол, это ж задумка-то была для общей пользы и всехнего благоденствия. Кто ж знал, что хорошее дело так повернуться может?
А Белый Крыс в мемуары свои историю сию под специальным заголовком поместил: «Не плюй в колодец — пригодится воды напиться!» Гусь на него даже пообижался малость, а что толку? Это он уж потом понял, что эксперименты с биосферой делать надобно осторожно и вдумчиво, со всех сторон не один раз все последствия просчитав.
Тут и сказочке конец.

30. СКАЗКА ОБ УЧЁНОМ ГУСЕ И КОЛОБКЕ.
Много чего на Скотном Дворе интересного происходит. То Ученый Гусь заумное учудит, то Полкан в историю какую встрянет, то Кот Черныш на свой фасад приключений огребет. Весело живут, грех сетовать. Но одна история совсем уж невероятная случилась. Объявился на Скотном дворе Настоящий Колобок, как есть сказочный персонаж. Ученый Гусь, что все науки превзошел, что археологию, а что и литературу совместно с Белым Крысом, про то всем потом рассказывал. Мол, сказка народная есть, где круглая, понимаешь, булочка по двору шастала, никому не давалась. Понятно, что сказка. Дескать, испекли из сдобного теста Колобка, а он, ровно Скот какой, сам по себе гулять удумал. И вот такого Колобка Гусь в родном Скотном Дворе и заприметил. Сначала глазам не поверил! Быть такого не могёт! Катится себе Колобок по травке, весело так, шустро. Вот уж чудо, так уж чудо. Потряс Гусь головой, крыльями глаза на три раза протёр — ан, есть Колобок, никуда не пропал!
И тут, как по заказу, навстречу ему Пес Полкан. Приготовился Ученый Гусь смотреть, чем та встреча закончится — отъест Пес от Колобка кусочек, или не обломится ему.
Все по писанному. Полкан к Колобку:
— Колобок, Колобок, я тебя съем.
— А вот и не съешь! — опаньки, а Колобок-то и впрямь говорящий! Точь-точь как в сказке говорено было. Растерялся Полкан, но пастью Колобка прихватил, жевать пробуя. Но выпустил сразу, заскулил даже. Не понравился ему сей провиант. Плевался потом Полкан, морду лапами тер…
А Колобок дальше по Двору покатился. У Хряка Борьки прям перед пяточком замаячил. Борька — тот Колобков раньше не ел, однако корки всякие, объедки Хозяин, бывало, в свиное корыто кидывал. Знает Борька, что вкусная это штука. Приноровился, да и жамкнул Колобка. Давно Гусь такого визга не слышал. Борька, на что уж Хряк солидный, в теле да в силе, а ровно поросенок орет. С чего бы? Неуж такой Колобок невкусный да горький? Cовсем интересно стало Ученому Гусю. Наяву сказка свершается, вот она — мудрость да глубина преданий фольклора Скотского.
Кот Черныш тоже свою лепту внёс — и он Колобка на зуб пробовать пытался. По Двору его с любопытством и с интересом покатав, вдруг мякну, да на забор обратно стремглав и заскочил. Сидит, ворчит, косит на непрошенного гостя недовольным глазом, лапу вылизывает. Не дался и Чернышу Колобок, стало быть.
— А Вы из каких-таких Скотов сами-то будете? — как можно вежливее обратился к Колобку Гусь, подойдя поближе.
— От скота слышу! — огрызнулся тот и покатил себе со Двора в сторону Дикого Леса.
— Пропадёшь в Лесу-то! — с участием крикнул вслед грубияну Учёный Гусь, но тот даже и ухом не повёл, катится себе далее и катится.
Долго думал над происшедшим наш Учёный, минут двадцать. И теорию новую вывел. Этот самый Колобок — уникальное существо, ранее вымершим считавшееся. Вот, к примеру, у народов Севера в легендах есть упоминание о Звере — точь в точь вымерший Мамонт. Это ж сколько тысячелетий память о нём сохранялась! Видно, с Колобком — та же история. Сказки да легенды, видать, не зря его поминают. Вот оно, воплощение Скотской многовековой памяти!
А то, что не вымерший, а живой — это ж открытие величайшее! Взять, к примеру, Рыбу Кистепёрую — почитай, шестьдесят миллионов лет как вымершей считалась! Иль там Несси, что в озере от взглядов сторонних прячется. Динозавр ещё, говорят, где то в дебрях Африки благоденствует… А Йетти, Большеног по нашенскому? Кто-то видел, а кто-то и сомневается. Но если уж Гусь сам, глазами собственными Скота вымершего наблюдал, да ещё и при свидетелях — знать, и прочие древние Скоты живы-здоровы, только не всем дано узреть такое чудо.
И тут же к Белому Крысу побежал, дабы совместно сенсационную статью в умный научный журнал написать. Он даже и название статье уже придумал: «Мнимо вымершие ископаемые по материалам Скотских легенд и сказок в свете последних наблюдений «.
А Колобок, докатясь до Дикого Леса, нашёл на опушке крепенький гриб-боровик. Обнюхал со всех сторон, доволен остался. Наколол его себе на колючую спину, да дальше покатился. И на Скотный Двор более не возвращался.
А мораль сей сказочки такова: уж ежели ты краевед и с наукой на короткой ноге, то природу хотя бы родного края знать обязан. И помнить, что не всё то золото, что блестит, а ежели не знаешь чего, так в потёмках и пень трухлявый Волком примерещиться может.
Тут и сказочке конец.

31. СКАЗКА О СТАРОМ ХОЗЯИНЕ.
Про Хозяина на Скотном Дворе много не судачили. Хозяин — он Хозяин и есть, что про него базарить попусту. А вот о прежнем Хозяине, Бате нынешнего — дело другое. Скоты сами его, конечно же, не застали. Но молва Скотская на то молва и есть, что про дела минувшие истину молвит. Ученый Гусь, большой любитель фольклера, даже книгу подумывал издать, не сам конечно, с Белым Крысом в соавторстве. Тот-то уж на мемуарах руку так набил, что дай Боже каждому. Да и досуг имеет, когда Катьку-Дочку Хозяйскую за колбасные обрезки разными штучками-дрючками не развлекает.
Стал Ученый Гусь сведения о Старом Хозяине собирать, кто что слышал, кто что знает. Где Новый Хозяин обмолвится, что-то Катька про дедушку Белому Крысу невзначай сболтнёт. Так стройная картина и нарисовалась.
Вот уж когда Скотный Двор процветал да благоденствовал! Не в пример более нонешнего был, чуть не до Дальней Околицы простирался. От Речки до самого до Пруда. О, как оно! Скотов в нем проживало — не сочтешь, и было меж ними, понимаешь ли, свобода, равенство и братство. Говаривали, что даже Верблюда какого-то держал прежний Хозяин. Кто это таков — Гусь понаслышке знал, но представить себе, что этакая образина по лугу ходит рядом с Коровой Зорькой, к примеру — представить не мог. Много чего про прежние времена говаривали. Врали больше, как всегда.
Сам Старый Хозяин не в пример нынешнему солиднее да дороднее был, круглолиц, броваст. Как взглянет на Скота какого, того оторопь берет. Заслужен был, герой! Медалей-то у него было, медалей… Орденов разных! Одно слово — Хозяин!
Нонешний немногословен, обложит кого порой от души — и вся недолга, а прежний поговорить любил. Соберет Скотов и рассказывает им разные вещи интересные. То сказку завернет какую, то по научному выражаться зачнет. Всё истории из своей жизни многотрудной и поучительной. Но говаривают, трудно понять его было, непонятно изъяснялся, хотя долго и убедительно.
Да, была ведь жизнь на Старом Скотном Дворе! Чтобы Волк во Двор зашел — о том и речи быть не могло. Наоборот, любил Старый Хозяин Волков погонять. Соберет, бывало, Псов Дворовых, да и в Дикие Леса, такого шуму наделает, мама не горюй! Братскую помощь интернациональную иным Дворам оказывать не гнушался, наоборот, порой и себе в убыток, а помогает, помогает… Главное, чтоб на том Дворе тамошный Хозяин признал, что надо вести хозяйство также, как и у Старого Хозяина, да под теми же лозунгами. Не понимали Скоты, что проку в том, однако Хозяину виднее.
Как помер Старый Хозяин, хозяйство его огромадное недолго в порядке и полной целости пребывало. Наследники, коих оказалось весьма немало, перегрызлись промеж собой. Каждый считал, что это он и есть самый важный, что его трудом все остальные кормятся. Спорили — спорили, чуть не передрались, ни к чему дельному не пришли, вот на поминках спьяну да сгоряча и порешили всяк сам по себе, порознь жить. Так и поразбежались на пятнадцать хозяйств. Заборами-границами друг от друга поотгородились, будто и не жили столько лет бок о бок. Хуже стало, без особого достатку, зато — всяк себе сам Хозяин, перед другими каждый нос задирает. Знать бы только, отчего. Будто кто что выиграл от этого. Скотам заборы только мешают, им-то к чему все это?
Ещё молва про Совсем Старого Хозяина поминала. Вот уж кто крут был, не приведи господи! Всё хозяйство в железной руке держал — и Людей, и Скотов. Чуть что не так — тут уж хворостиной иль кнутом поперёк хребта так вот просто-запросто не отделаешься. Ежели в хорошем настоении — в темнушку запрёт, а то и в подпол, чтоб посидели, подумали, как вести себя дальше. А уж ежели не в настроении — то и на живодёрню не моргнув глазом отправит. Вот уж при ком порядок был, так порядок. Боялись его как огня, но и любили, «Отцом» называли, не прекословили. Попробуй только такого не любить — сразу кнут да живодёрня припомнятся.
А, может, и брешет история. Может, все и по другому было. Поди-проверь сейчас… Белый Крыс мемуары писать согласился, но когда ученый Гусь прочитал, что этот грызун понаписал — от соавтрства решительно отказался. Крысу-то что — его Люди за шута горохового считают, ему сойдёт. А Гусю и о себе подумать надобно. Нехай уж лучше молва молвой и останется. Те Хозяева, из преданий, всеж посимпотичнее будут. Один — Герой… Другой — Отец Скотам всем… Как в сказке. Так что ну его, фольклер этот. Настоящим жить надо.
Тут и сказочке конец.

32. СКАЗКА ПРО БЕЛОГО КРЫСА И СУСЛИКА-НУВОРИША.
Белый Крыс с недавнего времени на Скотном Дворе слыл известным писателем. Ещё б — он и мемуары писать мастак, и труды научные. Сам Учёный Гусь без него не обходится. А уж когда старосте Кеше его родословную сочинил, в коей происхождение Индюка от самого Павлина Благородного вывел, писательский авторитет Крысов вознёсся до величин небывалых. Да и мало сказать, что авторитет, а ещё благ прочих поимел через то от благодарного старосты преизрядно. Всеж талант, как видно, в ловких да умелых руках не только прокормить, а и даже обогатить может.
И вот однажды, по осени это было, заявился на Скотный Двор Суслик, что в Широком Поле жил-поживал. Сам толст, ряха отъетая, аж лоснится, даже глаз не видно. Размерами уж вроде и не Суслик, а цельный Свин Морской. Прямым ходом к Крысу:
— Это ты, что ль, тот самый писака, который родословные пишет? — так это развязно да с высоты своего достатка и благосостояния сквозь зубы процедил Суслик.
— Мы с Вами, милостивый государь, из одной плошки на брудершафт не пили, а посему Вашего запанибратства принять никак не могу, — обиделся Белый Крыс. — Извольте покинуть территорию. Иначе придётся прибегнуть к помощи охраны, — и на будку, в которой Полкан мирно посапывал, покосился многозначительно.
— Да я… Да ежели что сказал не так — извиняйте, — заторопился дать задний ход Суслик. — Я же не по злому умыслу, а от невежества и неловкости. Мы же, Суслы, в гимназиях не обучались. Мы всё по простому. Так что не примите близко к сердцу, ежели что не так. Я же по делу, с поклоном, уважением и благодарностью.
— По какому такому делу? — несколько смягчился Белый Крыс, но продолжал смотреть сторого и сурово.
— Слух до нас дошёл, что Вы родословную для Индюка, старосты вашенского, написать изволили, — не было в речах Суслика теперь ни спеси, ни высокомерия. Это, видать, в крови у хамов, сытых да зажравшихся — как прикрикнут на них строго — смирными становятся и покладистыми. — Может, и нашего, Суслячьего рода историю отобразить съумеете? Мы за ценой не постоим! — торопливо добавил присмиревший проситель.
Аргумент, что и говорить, весомый. Торговались долго. Белый Крыс за непочтительное начальное обращение такую сперва цену заломил, что аж сам удивился собственной наглости. Потом, понятно, сбавил, но всё равно гонорар получился нешуточный. И аванс взял изрядный, зерном. Суслик провиант с легкой душой отдавал. Видать, урожай в Широком Поле по году нонешнему богатый уродился.
Времени заказчик дал до весны, упирая на то, что на зиму с подругой-полюбовницей в знойную Флоридщину уезжает, что на Дальних Западных Выселках…
«- Ага, — подумал про себя Крыс. — знаем мы эту Флоридщину… В норку, и дрыхнуть, пузо чесать. Вот и весь круиз Суслячий.» — Но вслух скепсис не выказал, всеж клиент выгодный, почто его смущать наперед?
И принялся Белый Крыс за работу. Ух, как принялся! Благо, и время не поджимало, и вдохновение снизошло. Сидит, напевает себе под нос: «- Не продаётся вдохновенье, но можно рукопись продать!..» и строчит, строчит, строчит…
Некоторые перлы нового труда ему самому понравились. Особливо те моменты, где он Прародителя Суслячьего от Драгоценной Шиншиллы и Заморского Броненосца произвёл. И, когда колор да экстерьер внешности Суслов разбирал, высказал смелое предположение, что есть большая вероятность обнаружения родства с самим Царём Скотов и Зверей Львом. Этот пассаж Белому Крысу особенно понравился. Он его даже Учёному Гусю вслух зачитывал. Тот выслушал внимательно, одобрил, решпект выказал, да несколько дельных мыслей вставил. Особливо про то, что про родство со Львом надобно отдельное исследование писать, вторым томом. За отдельную плату, разумеется.
Долго ли, коротко ли, а весна-то ужо и подошла. Травка первая робко зазеленела, подснежники там всякие… Тут и Суслик пожаловал. Белый Крыс, не дав ему и слова молвить, стал труд свой нешуточный презентовать-зачитывать. Графики-таблицы под нос суёт, тщательно выписанным генеалогическим деревом Суслов хвалится. И про Броненосца, и про Шиншиллу доложил. На Льва особый упор сделал. Намекнул про дальнейшие исследования, и про перспективы открывающиеся. Дескать, это уже не просто благородство Суслячьего происхождения выказывает, а бери выше! Как бы уже и законный Наследник Трона в Широком Поле имеет место быть.
Суслик всё выслушал с редким невниманием. И, вопреки ожиданиям автора биографии, даже Львом Царственным не воодушевился. Мялся, заикался, смущенно и робко, глаза в торону отводя, да и вдруг аванс несмело попросил воротить.
Только тут Белый Крыс внимание обратил, что Суслик на самого себя не похож. Тогда-то приходил «хозяин жизни» и «поперек себя шире», а тут стоит тощий, облезлый, рёбра острые сквозь шкурку торчат, ветром бедолагу качает. Чисто привидение какое!
Куда весь его прошлый гонор подевался!? Стоит этакий бедный родственник, в глаза просяще заглядывает, через слово поклоны до земли бьет, «барином» называет…
— Вы уж, того-этого, не взыщите, барин… Поиздержался я маленько, проел капитал. Виноват. Не до титулов мне нонче. Живым бы быть, до следующего урожая ноги не протянуть… Смилуйтесь, ваш-ство, возверните хоть малую толику! Детки малые голодают, жена поедом ест… — и расплакался горько…
Растерялся Белый Крыс. А как же гонорар, коего он всю зиму ждал-предвкушал? Отменяется, что ль? Ужель и впрямь, заместо того, чтоб мирно спать-посапывать, Сусл на зиму во Флоридщину катался? Эко, как дело то повернулось. От растерянности этой двумя сухими хлебными корками Суслику расщедрился, да заскорузлый кусок сыру впридачу пожертвовал.
Заикнулся было Сусл о том что мало, вроде, но тут уж на него Крыс Полкана и спустил. Взашей со Двора, да на пинках в Широкое Поле просителя спровадили. А вослед «побирушкой» да «нищебродом» обозвали.
Родословную, над которой всю зиму корпел, Белый Крыс не без выгоды Хомяку сбыл, кой-чего переправив. Нехай теперь он Королевскую корону примеряет.
А для себя в мемуары такую мораль записал: » Богатство — тлен! Но и без оного туго.» И еще: «Деньги умей наперед считать, чтобы после на сухие корки не зариться»
А касательно Хомяка ничего не написал, лишь усмехнулся в белые усы…
Тут и сказочке конец.

33. СКАЗКА ПРО ХОМЯКА-ПРЕСТОЛОНАСЛЕДНИКА.
Не прошло и двух недель, как Белый Крыс Сусликову родословную Хомяку умудрился сбагрить, так этот самый Хомяк на Скотный Двор самолично и заявился. Да как! Это раньше его никто особо не замечал, а тут…
Вид этакий гордый-надменный, пузо выкатил, щёки оттопыренные, видать, много чего туда от стороннего взгляда упрятал. По Двору прошёл смело, никого не опасаясь, даже наоборот, на Пеструшку с Цыплятами, что на пути ему попались, так глазищами зыркнул, что бедная Кура растерялась, от неожиданности сомлела вся и выводок свой с пути его суетливо отогнала. Вот ведь казалось бы — зверушка мелкая, никчёмная, соплёй перешибить можно, ан нет, не тот уже нынче Хомяк, чтобы его соплёй перешибать. Сразу видно — фигура важная, сурьёзная на Скотный Двор с визитом прибыла.
Встал Хомяк посерёдь Двора, суровым взглядом окинул притихших обитателей, паузу значительно выдержал, да и старшого затребовал:
— Ну, и кто тут у вас, Скотов, за главного? А вот пущай он ко мне явится, да с докладом. Али не видите, кто сюда пожаловал?! Вы, того-этого, гляделки-то свои не таращьте. Кому сказано — живо за старостой!
А сам стоит приосанясь-подбоченясь. Строгий такой, аж оторопь берёт.
Тут и староста Кеша из индюшатника подоспел. Кто-то из подхалимов мелких его на Двор позвал. По всему видно, что староста тоже волнуется-менжуется, но облику смущённого старается не показывать — как-никак при должности, не последняя доска в заборе. Кеше этот Хомяк — так, раз клюнуть, а поди ж ты, затребовал к себе. Видать, право какое имеет. Вот ведь говорят не зря, мол, тот прав, у кого этих прав больше. Не по нутру Кеше к такой мелкой зверушке со вниманием да почтением обращаться, да кто ж его знает, что за чин у Хомяка нынче приходится?
А Хомяк на Индюка глянул так, что тот сразу понял — это Начальник. И немалый. Крылья Кеша прижал, бороду подобрал, голову поближе к земле пригнул, чтобы к руководящему звену поближе при разговоре быть, да к высокому гостю маленького роста так на цыпочках и просеменил.
— Я, собственно, староста этого Скотного Двора Индюк Кеша. А Вы, позвольте полюбопытствовать, кто будете? — и куда только Кешино косноязычие делось?
— Вот сразу видно — Скотный Двор, и Скоты одни кругом, — презрительно отвесил губу Хомяк. — Я есть Принц Хомяк-Первый, единственный и непреложный управитель и наследник здешней вотчины Двора его Императорского Величества Льва Всемогущего, — заученно, задрав к небу глаза, проговорил надменный толстяк. — По праву крови и близкого родства. Прибыл принять у своих подданых присягу на верность.
— Это по какому-такому праву? — сварливо возмутился не врубившийся в ситуацию Козёл Сидор. — Почему это он — наследник? Кто это сказал? Почему это мы должны верить на слово каждому проходимцу?
— Рот закрой, холоп, — оборвал зарвавшегося оратора Хомяк. — Не серди сильных мира сего. Вот тут у меня, того-этого, научное исследование известного учёного Белого Крыса, — все дружно посмотрели на подоконник, где растерянно взирал на происходящее упомянутый Крыс, -которое полностью и безоговорочно подтверждает моё право на престолонаследие здешних земель под протекторатом Его Императорского Величества, — и претендент на престол вынул из-за правой щеки свёрнутый в тугой рулон объёмный труд. — А вот приложения к нему и ссылки на законность, — из-за левой щеки появился второй рулон, вышедший из под пера местного летописца. — На этом прения считаю законченными, пора приступать к принятию у подданых присяги. О назначении налогов и сборов, податей и натуральных отработок будет объявлено позже.
— Это как же, чего-то ещё отдавать надо будет? — заквохтали Куры-Несушки. — И так всё Хозяин забирает, за кров да еду работаем.
— Не надо нам никаких наследников! — послышалось в разных концах Двора. — Не признаём!
— Вы что, против законной власти? — повысил голос Индюк Кеша. — Да с вами за это знаете, что будет?
Что тут началось! Скоты вокруг наследника столпились, орут-кричат-квохчут, каждый свою позицию по этому вопросу высказать желает. Поделились на тех, кто за монаршее подданство, и тех, кто против. Чуть до драки дело не дошло. От щума и гама Бык Цезарь проснулся и посмотреть, что такое происходит, из коровника вышел. В самую толпу протиснулся, чтобы получше разобраться, да так и не понял ничего, токмо от рёва общего чуть не оглох. Староста Кеша еле-еле обчество к порядку привёл, всех перекричал, некоторых даже по макушке клюнуть пришлось.
— Нельзя нам супротив власти идти, — завёл Индюк верноподданническую речь. — Ежели власть есть, то она и быть должна. И неча тут рты рвать, тоже мне, демократы деревенские, доморощенные. Давайте, чо ли, к присяге приступать. Наследнику по праву крови… Э, а наследник-то где?
Все растерянно озираться стали. И туда посмотрят, и сюда — ну нет Принца Хомяка-Первого, хоть напрочь глаза прогляди.
— А это тут чего, — удивлённо произнёс Бык Цезарь, кивая рогом на плоский блин, покрытый шерстью, с двумя рулонами бумаги по бокам. — Кажись, наследник… Я на него тут, понимаете ли, нечаянно… Копытом.
…Хоронили Хомяка всем Двором, с почестями царскими. Чего-чего — а на похоронах все единодушны, всем покойного жалко. Так и остались по сей день без монаршьего подданства. К худу ли, к добру — так и не понял никто, но спорили потом ещё долго.
Белый Крыс ничьих родословных более не сочинял, а про это дело — так и вообще старался помалкивать. А ведь мог бы к себе в мемуары записать: «Ежели кого даже шутейно возносишь — берегись, как бы оный над тобою в серьез не вознёсся». И ещё: «Тяжела корона царская — она и придавить может…»
Тут и сказочке конец, про корону, да венец.

34. ВЕСТИ С ПОЛЕЙ. (ВОЙНА и МИР СКОТНОГО ДВОРА)
Широкое Поле недалече от Скотного Двора. Да что там — совсем рукой подать. Только за околицу выйдешь — ан, вот и оно. Что Суслики суетливые, что Хомяки степенные — все они испокон веков там жили-поживали. Еще Полевки-анархисты, с которыми никакого сладу — вот и все народонаселение Поля.
И все сами по себе. Конечно, заглядывали порой и на Скотный Двор, когда по нужде какой, когда праздно, от нечего делать. Но до того случая, как Хомяк-Наследник присягу приходил принимать, близко со Скотами не знались. А тут, как Престолонаследник смертушку лютую принял — взволновалось Поле. Шутка ли, почитай, не простого смертного, что по норкам от всякого шороха таится — Инфанта загубили. Да ещё и с особым, понимаешь ли, цинизмом — раздавили, как слизняка какого. И у кого только рука-то поднялась?! Гордость и надёжу… А ещё и похороны пышные устроили — в насмешку, что ли?.. Неужто такое терпеть? Никак войну надобно обьявлять!
На том и порешили.
Порешить-то — порешили, а как эту самую войну воевать — толком и не знал никто. Хотя вскорости вождь обнаружился, который разброд и шатание в умах и действиях степняков преодолел. Сурок, что в позапрошлом годе из заезжего цирку на вольные хлеба сбёг. Он-то покрупней других прочих был, по миру поездил немало, и с Людьми накоротке знался. Из неволи сбечь смог — кому ж, как не ему, ополчение Широкого Поля возглавить? Сурок сразу же двух заместителей себе назначил — Рыжего Сусла и Хомяка Длиннозубого, чтоб те свою братию в узде держать помогали. Полёвки-анархисты сначала улизнуть от общего дела хотели, но на них так цыкнули-рявкнули, что те хвосты свои поприжали и в общий строй встали. Тоже мне, поборники «матери порядка»! Железная дисциплина и крепкий кнут — вот мать порядка. А не какая-то там анархия!..
И повёл Сурок объединённое войско Широкого Поля на Скотный Двор.
— Нам нужна маленькая победоносная война, — так красиво сказал Командующий перед началом военных действий. Еще при цирке обитаясь, он фильму видел, где Чингиз-Хан свои войска в бой водил. А что, ведь тоже степняк, а вона, пол мира одолел. Есть с кого пример брать. Да или с Чапаева того же.
Сам Сурок в битву решил не соваться — зачем? Тута главное — общее руководство, стратегия там всякая, тактика.
Авангард… Обозы… Маневры… Летучие отряды, партизанская война — всё что надо, отработали прежде, чем вплотную к забору вражескому подступились. Но вот незадача… Бык Цезарь про ту войну ничего слыхом не слыхивал, а чуть не полвойска перетоптал, когда из ворот на пастбище с Коровами своими попастись вышел. Так и закончились активные боевые действия, практически и не начавшись. Размеры шибко уж разные у супротивников оказались.
Пришлось переходить к запасному варианту — к партизанщине. Тут-то мелкие размеры только на пользу пошли. Ночами темными совершали набеги на поля, урожай на корню изничтожая, в закрома Хозяйские, где провиант Скотский хранится, наведывались. Полевки — анархисты огродом занялись, да так удачно, что ни морквы Кролам, ни свеклы Свиньям не оставили. Даже лук с чесноком погрызли, хоть и мерзость на вкус страшенная. А что, «а ля гер, ком а ля гер»… Это Сурок, гастроли цирковые припомня, по французейски сказал. В том смысле, что война, мол, она завсегда жертв требует, для последующей полной победы. Это в мирное время — не нравится, не ешь. А нынче изволь исполнять приказ. И об исплнении докладывать по инстанциям.
Стали к Сурку стекаться доклады, да такие отрадные, что устал медали раздавать, да к очередным званиям героев представлять. Почитай, уж и так полвойска в Полковниках ходят. Еще чуток — и Генерал Генералом команывать будет. Сам-то он — Генералисимус, что повыше Маршала. А и по заслугам! Победа-то — вот она! В руках ужо, почитай!
А на Скотном Дворе — глад да неразбериха. Пропитания, поди ж ты, совсем ужо мало. Что степняки-партизаны пожрали, а на что — нагадили, да так, что уж и употреблять немочно стало. Вот ироды-то! Так, глядишь, и падёж моровой от нехватки начнётся. У Хряка Борьки, уж на что грузен да округл был, и то рёбра сквозь кожу проглядывают. Полный абзац, если по честному. В пору капитуляцию подписывать. Да только Широкое Поле решило биться до конца — до полного сокрушения противника.
Но Хозяин такого безобразия терпеть более не стал — применил оружие массового поражения. Другану своему, Конюху Фёдору, дал задание привести из райцентру крысинного яду, да приманки на грызунов, тоже протравленной. И по Широкому Полю всё это добро и рассыпал…
Тут уж грызунам не до партизанщины стало — головы бы свои сохранить, из тех, что остались после сей химической атаки. Сначала и бумагу в «ООС» (Организацию Объединённых Скотов) накалякали, справедливо указывая на Конвенцию о нераспространении и неприменении, но ответа никакого так и не получили. Тем война Широкого Поля супротив Скотного Двора бесславно и закончилась.
А Белый Крыс-мемуарист долго ещё от любого зерна шарахался, отравиться боясь, чуть параноиком не стал. Но поуспокоившись, войну эту в трудах своих отобразил, и выводы сделал: «Худой мир завсегда лучше доброй ссоры». И ещё: — «Но! В борьбе за свободу и независимость любые методы хороши и дозволительны. Особливо, если «ООС» другими важными делами занят…»
Тут и войне, и сказочке конец.

35. СКАЗКА О КОРОВЕ ЗОРЬКЕ.
Коров на самом Скотном дворе числилось немного — раз, два и обчелся. Не любил Хозяин мороку с сеном да силосом. Однако молоко и сметанку уважал, и потому совсем без Коров не мочно. Так, парочку держал, чтоб было. Зорька да Ночка, вот и все Коровье население.
Справные буренки, степенные и разумницы редкие. Паслись с раннего утра до позднего вечера по над берегом, травку пощипывали, вымя с молоком нагуливали. Всех делов-то — грейся на солнышке, да хвостами слепней отгоняй. Справные да гладкие, в самом соку. По два ведра молока точно за день приносили. То-то Хозяину радость да прибыток.
Но, вот незадача: краем уха услыхала Зорька разговор Конюха Фёдора с Хозяином. Тот про какую-то Кобылу орловских кровей ну уж так тепло отзывался, будто о жене родной. Дескать, стройна да фигуриста, в скачках призы берет играючи. Да не просто призы, а деньжищи огромадные. Через то и сама живет, как королева, да и свою конюшню чуть не дворцом обернула.
А обслуги вкруг той Кобылы — немеряно, уж так холят да лелеют, чуть ли не пылинки с неё сдувают! Приставлены к ней конюхов рота, моют, чистят, да гриву специальным гребнем день-деньской чешут, попону с гербами накидывают, чтоб не простыла часом. Овсов дают лишь специальных сортов, всё отборное.
Вот лафа и удовольствие!
Запала та Кобыла Зорьке в душу. Озадачилась Корова, ходит, рассуждает — мол, чем я-то хуже? Все дело в тренировках, это ей Ученый Гусь доходчиво пояснил. Себя в тёлках вспомнила, стройность да прыткость свою, да резвость, что всех удивляла. Как, бывало, вдарит галопом по лугу заливному, ветер в ушах свистит, хвост развевается, а скорость такая, что ажно мухи отстают!
Ну а коли все дело в тренировках, то упорства Зорьке не занимать. Целыми днями упражнения специальные для стройности, что Гусь присоветовал, выполняет. Конечно, трудно по началу было, однако втянулась. Наклоны разные, приседания… Пробежится, пройдет шагом скорым, сызнова пробежится. Постройнела, мышцу подкачала, бицепсы там разные, трицепсы… Отдышка пропала, как и не было. Здоровьем пышет, аппетит отменный. Пожует травки сочной, побегает, поприседает… И еще пожует.
Все бы хорошо, хоть сейчас на скачки выпускай за призами да за дивидендами, но вот проблемка малая вышла. Молоко у Зорьки пропало начисто. Какие там — «два ведра», кружку — и то не нацедишь! Видать, все коровьи силы в резвость ушли. А Быки — так те на неё и внимание обращать перестали. Что, мол, за Корова, коли, по виду, на Лосиху здоровенную похожа? Зорька от обиды стервозна да бодлива стала, сладу никаго с ней нет. Сам Хозяин в Зорькино стойло ходить опасается, не ровен час — на рога подымет.
Однако, в один прекрасный день Кот Черныш, который по долгу службы в избе хозяйской трется, мяукнул Корове на ухо весточку. Да такую, что ту оторопь взяла.
— Слышь, Зорька… А ведь прослышал я намедни разговор сурьёзный, тебя лично касаемый. Сам Хозяин у Фёдора спрашивал, сколько в тебе живого весу будет. И почём нынче говядина на рынке. Смекаешь, к чему? Я, глядишь, и промолчал бы, мне что, моё дело сторона. Да вот сметанку твою люблю, ну, и ты, вроде, не совсем чужая. Нашенская, всёж. Оно тебе это надо? Так что думай, кума.
Вот говорят, что коровы глупы. Ан брешут! Зорька прикинула рог к носу, так и эдак поразмыслила. Резвость — оно, конечно! Бодрость духа, грация и пластика. Но ведь и на живодерню охоты нету. Как там с призами еще получится, а жить надо здесь и сейчас.
Ну, их, к лешему, призы те, пора удои повышать.
И ведь повысила, сердешная… Со страху-то, да с усердием, на цельных три ведра вышла. Вот оно как повернулось. Про бодаться да лягаться — не вспоминала, стоит себе в стойле спокойненько, на Хозяина добрым глазом косит. И тот подобрел. Живым весом — это только раз прибыток можно поиметь, а молоко — оно кажный божий день. Да сметанка… да маслице… Сыр, опять же.
Нет, рано Зорьку на шашлыки пускать.
Да и с Быком дело полюбовно сладилось, к обоюдному вящему удовольствию.
С тех пор буренка, как услышит что-нибудь про Лошадей скаковых, да про пользу тренировок — только вздохнет тяжело по мечтам радужным. Нет, не для Коровы седло. Лишь махнет хвостом, словно овода отгоняя, да прямым ходом к подойнику.
Тут и сказочке конец…

36. СКАЗКА ПРО ХРЯКА БОРЬКУ,
Хряк Борька на Скотном Дворе слыл малым недалёким, но сильным. Связываться с ним никто особо не хотел. Да и кому оно это нужно? Сначала потопчет, иль того хуже — к забору всей своей тушей прижмёт, а уж потом будет разбираться, что да как. Опосля извинится, конечно. Да что с того проку, ежели на тебя три центнера уже успело наехать? Потому заглазно про Борьку всяко судачили, косточки ему обмывали, а с глазу на глаз — почтение и уважение. Себе-то дороже!
Работа у Хряка была не сложная — пузо у лохани нагуливать, Свинок брюхатить, да за подрастающим поколением приглядывать, чтоб не натворили чего по молодому неразумению. У лохани Борька работал с удовольствием, со Свинками — ещё с большим, а на подрастающее поколение только хрюкнет пару раз грозно — так те сами сразу шёлковыми становились.
Ну что, казалось бы, живи — не тужи в своё удовольствие. Ан, нет, порой на Борьку такая тоска зелёная нападала, что не хрюкать — выть хотелось. » — По свински живём», — думал он в такие минуты. — «Безо всякого смысла. Жрём, спим, да размножаемся. С Хавроньей, уж на что правильная баба, так и с той тоже по душам не поговорить. Свинья — свиньёй, чего с неё взять? И так кажный день — одно и то же, всё одно и то же… А жизнь-то проходит!»
Нешто влюбиться? А через любовь ту и сам, глядишь, смысл жизни обретешь. Гусь Ученый много о возвышенных материях рассуждал, заслушаешься. И Крыс Белый, как на Хозяйском подоконнике покажется, о любви к ближнему и о культуре вещает. Тоже ум!
— Влюблюсь! Что мне, слабо, что ли? Всем я хорош, могуч да дороден, то есть представительский вид налицо. Да ко мне любая на нашем Скотном Дворе обожание выкажет.
Прошелся ноги разминая, об забор недельную грязь соскоблил, огляделся по хозяйски.
Ну, Утки да Куры отпадают сразу! — не та порода, мелки, тщедушны. Да и грешил Борька расовыми предрассудками, хоть сам того стеснялся. — Я не расист! — припоминая Крысовы лекции, говаривал он. — Но ног должно быть четыре!
Кто тут у нас вааще есть-то? Кошка и Крольчихи побоку — размером не вышли. Коровы вон… Опять не то. Сам Хряк не мал, да те его больше, а Бык ихний, ой, мужик сурьезный. Не дай боже обозлить… Кто там ещё? Овцы? Так те все одинаковы, шерстью позаросли — можно и перепутать. Влюбишься в одну, а подкатишься к другой… То-то сраму не оберёшься! Не, и Овцы не подходят. Коза Машка?… Так, а это дело. Деваха хоть куда, музыкальна, вона как мекает мелодично, прям подпевать тянет.
Сама стройна, игрива, так и скачет козой, копытцами чечетку отбивает. А на Козла еёного рогатого и цыкнуть можно, ежели что. Да и это вряд ли, туп и ограничен на удивление. Целыми днями пялится на новые ворота, что Хозяин в позапрошлом годе поставил. И ведь не надоест дураку.
Сказано — сделано. Влюбился Борька в Машку, втюрился, как мальчишка малой. Ходит за ней, вздыхает тяжко от чувств, смотрит с восхищением. Как та мекать зачнет, подхрюкивает в тон. А ей, Козе, приятно, что такая фигура к ней внимание проявляет. Кинет игриво взглядом, да по двору пройдёт, бёдрами поигрывает, хвостиком подёргивает. От такой картины ухажер и вовсе чуть умом не тронулся.
Тем же вечером, вопреки обыкновению, не валялся Борька, нажравшись, в луже, а, глядя на звезды, своей зазнобе стих сочинял.
Одно, что душевный порыв, но и Гусь надоумил. Мол, тают от этого девки. Податливы становятся и ласковы. А податливость Борьке уже, однако, нужна. Ведь не пошел же он к Хавронье нонче, а природа своего требует.
— …За Машку мою, Козу … любого я загрызу!…
— Так Машку Козу хочу, что любого я затопчу!…
— У Козочки Машки… стройные ляжки… Не, это не пойдёт. Гусь сказал, высоким штилем надо.
И лишь под утро новоявленный поэт в трудных муках выдал требуемое:
— У Машки глаза,
Как два алмазА,
И нету краше
Нашей Маши!
И, до нельзя довольный собой, уснул, блаженно похрюкивая.
Утро окрасило нежным светом стены Хозяйской хаты. Борька проснулся в приподнятом настроении. С удовольствием вздохнул широкой грудью свежесть деревенских ароматов. Тонкий запах навоза придал Свину совсем уж романтическое настроение. Полный приятных предчувствий, он отправился к Козе. И тут же выдал результат своих ночных бдений.
Ошеломлённая таким поворотом дела, Машка сомлела и сдалась.
Однако тут конфуз у них вышел. Стройные козьи ножки под тяжестью страстных Борькиных ласк разъехались, да и сам Борька от неожиданности кувыркнулся, чуть пятак об забор не расквасил. Повезло ещё — в родную лужу плюхнулся, все помягче. Машку спасла вертлявость природная — чудом извернулась Коза, избегла скорбной участи. Правда, орала визгливо, голосок свой сорвала, но хоть хребет целым остался.
Так любовь и прошла. Добро, что все живы. Вот уж верно, любовь зла, полюбишь и Козу, но вот недолга та любовь. Точно говорят, скучна жизнь без любви, но и любовь без жизни соответственной стократ хужее.
Хорошо, хоть Хавронья ничего про эти кунштюки не прознала. Так и зажил Борька дальше, у жены родимой под теплым боком.
Тут и сказочке конец.

37. ВТОРАЯ СКАЗКА ПРО ПЕТУХА ПЕТЮ. (ПОВЕСТЬ О НАСТОЯЩЕМ ЧЕЛОВЕКЕ — 2.)
… Человек есть двуногое существо, лишенное перьев…(Платон)
Эх, обидно стало Петуху Пете Второму, что Полкан, хоть и Пес дворовый, а к Хозяину вхож стал. Мало сказать, что просто вхож, а и удостоился речей ласковых. Про то Кот Черныш всему Скотному Двору не применул доложить. И как «Сам» Пса «надёжей» величал, и как вместе зелье потребляли. И про то, что назвали Полкана «Настоящим Человеком». Это Петю больше всего и обидело.
Кто, спрашивается, на Дворе раньше всех встаёт и утреннюю зорьку возвещает? Кто всеми Курами командует? Кто Уткам спуску не дает? Кто Цыплят малых учит — вразумляет? Пес, что ль? То-то и оно! На Петуха вся нагрузка, а слава да почет другим достаются. Где тут справедливость? Где великая сермяжная правда? Не по чину сторожу простому столь высокое звание.
Крыс Белый, умен , начитан — про философов древних как-то рассказывал, и Платона некого помянул. Дескать, оный муж ученый всем человекам определение дал, где двуногость во перед всего ставил. Тогда Петя сему значения не придал, но теперь вспомнилось, к месту.
Поглядел Петя на свои ноги — две! Как есть — две! Это вам не Черныш чихнул. Вот кого «Настоящим Человеком» называть надобно, а не Псов всяких.
Прошелся по Двору важной походкой, шаг горделиво печатая… Этак даже Хозяин пройти не сможет, особливо вечером. У того ноги опосля дружеских посиделок дюже заплетаться начинают. Шаркает, спотыкается. А то и пасть на земь могёт невзначай. Всяко бывает. И дружбан егонный Федор — тоже туда-же… Как заполночь из гостей от Хозяина выходит, чисто Пес — на четырех конечностях… Да и те не держат, случается. Ну, и кто в Человеки более гож? А?
Но тот-же античный Платон и про перья помянул. Дескать, лишен Человек этих излишеств.
Перья — в них вся загвоздка. Не бывает человеков в перьях. В природе не существует. Хотя, может, где за границею, на Дальних Выселках и обитаются такие, кто их там знает. Но на Скотном Дворе, как и в Близкой Закраине этакого точно нету. Токмо так, в шутку сказать могут: «- Эй, ты, чудо в перьях!..»
Весь день, по Двору гуляючи, Петя про это думал. Уж всяко прикидывал и решил — ничем Хозяин его не лучше. Ежели сумеет он, Петух, от перьев избавиться — прямая дорога в Человеки открыта. Там самому можно и свой Скотный Двор соорганизовать, да жить кум королю. Не только глупыми Курами, всеми Скотами командывать. Ах, мечты, мечты… Куда вы мечтателя приведете?
Пошел Петух к Гусю Ученому за советом. Тот по своему обыкновению посередь Двора стял, глаза прикрыв и крылья расшеперив. Видать, новый какой прожект измысливал. Но к посетителю отнесся с душой и пониманием. Внимательно выслушал, пару вопросов по существу задал. И зачин Петин полностью одобрил:
— Я, всегда говорил, говорю и буду говорить, что Люди на Земле нашей опосля нас появились. Это и раскопки подтвердили, и прочие факты. Мы, Птицы должны были быть Хозяевами на наших Дворах Скотных. А вот, в угнетении прозябаем. Под пятой, так сказать, стонем и стенаем. А все из-за перьев атавистичных. Перья — вот чума… Оперенность — вот причина! Если сможем сбросить оперенье ненавистное — быть нам первыми среди равных!
— Вот ты, Гусь, учен, все науки превзошел — подскажи, как от пуховой обузы избавиться можно? — воодушевился Петух. — Должен же быть способ какой? Желаю себя в добровольцы записать, первым кандидатом на новую жизнь.
Снова задумался Гусь. И придумал ведь! Вспомнил, что по весне Птица линяет, старое оперенье сбрасывает. А все почему? Тепло потому что становится, вот организм и отвечает на внешнее, так сказать, раздражение. Вывод: надобно искуственно линьку вызывать. На солнышке дольше греться, что ли. Али в Избе Хозяйской к печке прислониться. Короче — «произвести термальное воздействие на объект». Во как красиво Гусь изъяснился. Так любой и каждый в добровольцы пойдет.
Но «любого и каждого» Петя допускать к этому не стал. Зачем, спрашивается, конкурентов плодить? Коли сам додумался до мысли о том, как Хозяином стать, то ежели кого и брать с собой, то токмо Ученого Гуся. Нехай и он в Человеки выйдет. Но остальным — обломятся. Нечего тут…
Гусь не возражал, но пальму первенства Пете уступил. Из каких-то своих соображений.
Просидел наш Петух весь день на самом солнцепеке. Одурел даже малость от жары. Ежели честно сказать, то и не малость. Но линять почему-то не начал. Всеж, пожалуй, градуса не хватает. А в Избу, к печке, птичьему племени ходу нет. По всему видно — чует Хозяин конкурента потенциального, бережется от возможного «Нового Хозяина». Тут надобно выжидать, и ежели какая оказия предоставится — действовать незамедлительно.
Тем же вечером удобный случай и подвернулся.
Жарили шашлыки на бережку речки приезжие из Райцентра туристы. Шашлык употребили под зелье, попели, повеселились, блуд потешили да и восвояси подались. А угли тлеть оставили. Это Петя заприметил. Угольки жаром пышут, на ветерке кумачём переливаются. Дымком тянет. Вот он, случай от пера-пуха откреститься, раз и навсегда! В сём правом деле промедление смерти подобно. Собрал Петух всю решимость свою в крепкий кулак, да и шагнул во всеобновляющее пламя! Подвиг геройский. А что, ведь неплоха компания: Жанна Д,Арк… Бруно… и Петя.
И процесс пошел… Вони-то, вони было! Перо паленое — оно ж не фиалками пахнет. Орал Петя благим матом… Благо речка рядом. Только через нее живым и остался. Хвоста роскошного лишился полностью. Сам стал — как Бройлер копченый, не к ночи буде помянут. Еле-еле до родного насеста доковылял. А там его не признали — всполошились, расквохтались, гонют взашей. Малым птенцам глаза крыльями закрывают, дабы те такого страха да непотребства не видели. Насилу уговорил-убедил, что свой. Да и то, похоже, не все Куры в это поверили. Кой-как до утра в самом тёмном углу перекантовался.
А утром… Кто хихикает, кто глаза стыдливо отводит, Утки да Гуси — те в голос не стесняясь гогочут над Петушинным состоянием. И почти все у виска крутят. Скверная жизнь у Пети началась. Перья-то нескоро заново отрастают. Долго потом ещё он притчей во языцах был.
Так и не стал Петя Человеком. А всё почему? Не до конца Петух Платонову цитату услышал. А она-то целиком так звучала: «Человек есть двуногое существо, лишённое перьев.» А потом Платон добавил: » …с плоскими ногтями»… Это когда ему евойный оппонент Курицу общипанную принёс.
Белый Крыс, который всё в своих мемуарах отображает, про Петин случай так записал, потомкам в назидание: -» Не в свои сани не садись.» И далее: -» И уж коли мудрости древних философов следуешь, будь добр, кусками цитаты не выхватывай.»
Тут и сказочке конец.

38. СКАЗКА ПРО СКОТСКОЕ СОБРАНИЕ,
ПОСВЯЩЕННОЕ ЗДОРОВОМУ ОБРАЗУ ЖИЗНИ.
Чай, не в лесу живем, все про всех знаемо. Кто, что, с кем, когда… Посему про Крола Кузю слава быстро разнеслась. Ну… про завидную регулярность и насыщенность жизни, про его энергичность да здоровье чудное. Многие его об том спрошали, интересовались. А Кузя и не скрывал ничего. Все как есть рассказывал, здоровый образ жизни завлекательно описывая. Незадача с Чернышом незамеченной прошла, в Хозяйской хате Кот отлеживался, на чужих глазах не показываясь…
Начались в умах Скотских брожения, Всем хочется жить долго и счастливо, ради такого дела морковь есть готовы, капусту… Особенно те Скоты, что травкой питаются. Однако Индюк Кеша, как истинный староста, дело такое на самотек пустить не мог. Одно, когда все сами надумают стать здоровыми да бодрыми, другое — когда «слушали — постановили». Голосование, резолюция, чтоб все как положенно.
И, уловив чутко настроения народа, Скотское Собрание да и созвал.
Народ — он привычный, сказано — надо, значит — надо. Собрались, чин-чином, заслушали докладчика. Кузя не стал вокруг да около ходить, сразу: так, мол, и так! Морковь, мол! Капуста! В пример Крольчих привел, справных, да гладких, да приятно упитанных. Себя, конечно, в выгодном свете обрисовал. Тут уж мужики заволновались, шумнули одобрительно.
Козел Сидор, по обыкновению, слово взял. Он всегда первым слово брал, даже когда и не давали. Активист, что с него возьмёшь? Видать, капустную тему тоже близко к сердцу принял. Бороду долгую распушил для солидности и, рогами синеву небесную попирая, возвестил:
— Сооте-е-ечественники! Доколе бе-е-едствовать будем?! Уме-е-естно спросить се-е-ебя-я… — к тому всю речь подвел, что, окромя капусты, и есть-то ничего не можно!
И его одобрили, скорее уже по привычке. Дальше-больше. Хавронья, правда, несколько сомневалась, но почин поддержала, хотя листья капустные предложила запаривать, ботвинью варить. Глядя на дородность её и стать пышную, с этим предложением согласились.
Зорька выступала, Корова. Та против капусты — ну ничего против не имела, однако резонно указала, что на всех этого ценного продукта может и не хватить, а поэтому травка сочная луговая оченно пригодится. Ну и силос, конечно, но это — поближе к зиме.
Посыпались предложения об овсах, да комбикормах всяких. Просо, пшено хвалили, отруби тоже по достоинству оценили. Курицы против каш не возражали, даже прочим советовали, обеими крыльями за.
Полкан из будки каши охаивать не стал. Особливо ежели на молоке или там бульоне, так и ничего, вроде. А вот гольное пшено есть резонно отказался… Прослышан был про опыты Черныша, повторять их охоты, как видно, не имел.
Сам Черныш мякнуть не в тон пытался, но был освистан, опшикан, облеян и оборжан… Супротив коллективу куда?
Слово за слово, клювом по столу…
Постановили, что с едой — вопрос всем уже ясный, решённый, но вот и здоровье, ко всему прочему, беречь будут повсеместно и строго! Понравился, видать, всем здоровый образ жизни. Долгая и счастливая жизнь кому не нужна? Здоровые детки?
И зажил Скотный Двор по новому, себя истово блюдя и повсеместно здоровье укрепляя. Питаться принялись усиленно, размножаться… Радость поселилась в их сердцах и вера в светлое будущее.
… Хозяин же, удовлетворённо поглядывая на тучное стадо, на кудрявых овечек, на сытых довольных кур, записывал в толстую амбарную книгу:
………………… Говядина………………………+ 20 %……………………..
………………….Свинина……………………….+ 25 %……………………..
…………………..Курятина………………………+ 30 %…………………….
…………………. Яйца…………………………….+ 50 %…………………….
…………………..Шерсть овечья………………+ 40 %…………………….
И так далее. Не чужд он был новых веяний в сельской экономике…