Мой тринадцатый Ангел
…………..
… Мои обутые в кроссовки ступни, едва умещались на узком карнизе, не закрывая прелестного вида сорокаметровой бездны, ждущей всякого неразумного, кто дерзнул бы… Ладно, к черту витиеватость! Я стоял, прижавшись к стене, на карнизе высотки, той самой, в которой так часто покупал торты и ходил в древний кинотеатр, и все мои силы были направлены на удержание равновесия. Ветер, незаметный на уровне 1 метр 80 см, здесь, на высоте тринадцатого этажа дул с невероятной силой, лишь иногда, на доли секунды затихая и набравшись сил, снова пытался скинуть меня вниз, атакуя уже с другой стороны. Все что я мог сделать, это стоять, прижавшись к стене дома, построенного полвека назад, и стараться не смотреть вниз.
Меня не пугала высота, и головокружение мне не грозило. Опасность заключалась в другом. Этот открытый всему миру карниз был единственным местом, где я мог находиться в относительной безопасности. Здесь меня не стали бы искать, разве что неожиданно появился бы кто-нибудь с альпинистским прошлым, и ему в голову пришла бы идея вылезти из окна, и повторить мой путь. Снизу, да еще и в темноте, меня невозможно было отличить от стены, даже вооружившись биноклем — одежда почти полностью повторяли тона недавно отреставрированной высотки. Пятнадцать сантиметров карниза – вот и все, что отделяло меня от безостановочного полета вниз, но это были надежные сантиметры. Слабым звеном был я, поскольку силы человеческие ограничены, и простоять таким образом несколько часов мог лишь очень натренированный человек. Ветер дул постоянно, то и дело меняя направление, вектор и что там еще! Парусность на такой высоте штука очень опасная, даже если ее создает ширина собственного тела. Плотные потоки воздуха, словно спрессованные, давили с разных сторон, заставляя постоянно менять центр тяжести, перенося его то на левую сторону, то на правую. Это был не самый сильный ветер, иначе я уже давно повторил бы прыжок Кастаньеды, правда, превратился бы не в ворона, а в котлету или отбивную. Все-таки московские улицы это вам не горы Мексики. Здесь мало чему верят…
………………………………………………………………………………………………………………………………………………..
…Сколько помню себя, всегда казалось, что я не один. Даже когда оставался одинок не только в физическом смысле, но и в духовном. Я просидел однажды почти месяц в одиночной камере, и все общение с внешним миром заключалось в коротких, но ежедневных, с нетерпением ожидаемых мною разговоров с маленьким солдатиком охраны, казахом по национальности. Мы общались с ним через круглое отверстие в двери, куда он иногда просовывал мне деликатесы в виде вареной колбасы или остывшей жареной картошки. Говорили, точнее, пытались разговаривать на русском, хотя мальчик явно не обладал лингво-данными, и поэтому в нашем разговоре было огромное количество междометий, бессмысленных звуков (которые, тем не менее, имели для нас значение!), и естественно жестов, половина которых была видна лишь «говорившему».
Так вот, даже в те дни, когда предоставленный самому себе практически 24 часа в сутки, я чувствовал, что не один. Что кто-то или что-то присутствует рядом со мной, или скоро появится. Я был молод, и возможности понять, почему я так ловко миную разные ловушки, в которые попадали многие мои знакомые, или как мне удается выбираться из самых, казалось бы, безвыходных ситуаций, или множество других мелких и незначительных фактов, на которые следовало бы обратить внимание, у меня попросту не было.
Я всегда верил, что если не сейчас, то в следующий миг что-то произойдет, и положение, ситуация, кризис – все это изменится, и что самое подозрительное, в лучшую для меня сторону.
Кто против? Я – нет. Я всегда за. Только удовольствие от такого множества «благополучных» исходов куда-то пропало. И не потому, что я пресытился этими, в какой-то мере очень личными «чудесами». Вовсе нет. Я бы даже сказал, что именно сейчас мне так нужна была помощь Ангела…
Ах, да, я же не сказал… Ангел, я так зову его, это он помогает мне, выполняя просьбы. Помогал, в смысле. Иногда у него получалось почти в идеале исполнить запрошенное, иногда он импровизировал, и не скажу, чтобы его вариант выглядел хуже моего. Как минимум равный, если не лучше. Ангел был довольно покладист, и не заставлял себя особо упрашивать (я уверен, он был мужского пола. Ничего такого, просто это моя догадка.), стараясь за неведомо что, помочь мне. Сейчас, когда у меня появилась возможность оценить свою жизнь, и даже больше – стало просто необходимым, я вдруг понял, что никогда не жил в реальном мире, в том, котором живут все остальные люди этой планеты, за исключением, может, сумасшедших и наркоманов любой масти.
Конечно, я адекватен, конечно, со мной можно говорить на любую, ну, или почти любую тему, и все комиссии, когда-либо выдававшие мне справки о моем психическом состоянии, не находили в нем ничего странно или, тем более, опасного для общества. Не то чтобы безобиден, но и не опасен. Это я к тому, чтобы не появилось ощущение исповеди больного на голову человека, хотя если задуматься, то кто не «болен» той или иной формой мании или фобии? Никто, правильно. Американцы говорят про скелет в шкафу, мы – про тараканов в голове. У кого что болит. По мне – так живые тараканы все же лучше, чем останки некогда мыслящего существа.
Но я отвлекся от темы. Это все потому что, нельзя рассказать все про свое утро, не упомянув про естественные потребности и прочие непривлекательные подробности. Но это если все рассказывать. Обойдемся без этого. Кратким и лаконичным быть не обещаю, но некоторые детали, не относящиеся, а точнее не имеющие прямой связи с событиями, я описывать не буду. Времени не так много, и оттого оно еще более ценно…
В первый раз Ангел помог мне лет в 8 или 9. Точнее сказать, это я так помню. Широкая и быстрая река, я стою в ней, а на берегу отец и мать. Он спит, разогретый солнцем и алкоголем, она – читает какую-то книгу. Вода достает мне до горла, но я не чувствую опасности, и продолжаю спиной двигаться в сторону моста. Вода толкает все сильней, и я, уже не в силах сопротивляться давлению реки, вдруг понимаю, что тону. Руки вялые и бессильные, и поднять их над водой — дело весьма нелегкое. Мне удается, но крик, которым я должен привлечь к себе внимание, застревает в горле, которое плотно охвачено водой и страхом. Вода уж заливается в ноздри и меня неудержимо тянет к середине моста, там, где глубже всего, и где у меня нет никаких шансов, а я смотрю, как моя мать мирно перелистывает книгу, и заправляет выбившийся из-за уха локон, не отрываясь от текста. Я почти не вижу скрытого за камнями отца, но знаю, что он там, и если, если он сейчас встанет и увидит меня, то я спасен. Я жду спасения, вода уже заливает в глаза и беспощадно начинает разворачивать в сторону, волоча к едва видной на ее поверхности окружности водоворота.
Я почти умер, когда меня коснулись чьи-то мягкие руки, и приятный женский голос произнес:
— Все хорошо, мальчик, я помогу тебе.
Это была женщина. Скорее всего молодая, и немного полная. Это все что я запомнил из ее внешности. Она отдала меня всполошившимся, наконец, родителям и пропала из моей жизни.
Второй запомнившийся момент случился в школе. В новой школе, которая стояла в новом районе, у меня появились враги. Не больше и не меньше чем у других, но они были, и с этим невозможно было не считаться. Один из них, по имени Паша, был особо въедливым и противным ребенком, но в борьбе со мной (тоже непонятно во имя чего?!), его методы превосходили самые подлые «подлянки», как тогда говорили. Кроме того, что он любил напасть «кучкой», когда я шел один или с подругой, и попытаться меня унизить или просто избить. Он еще и стучал директору школы, если я подбивал класс сходить в кино, на реку, или просто в парк погулять, вместо того чтобы сидеть на никому не нужном уроке сексуального воспитания. О сексе мы и сами могли бы рассказать, поэтому эти уроки не котировались, и если они совпадали с «трудами» или с ненавистной «физикой», класс обычно не противился, и мы весело проводили время вне стен любимой школы.
Так вот, этот Паша не стеснялся зайти в кабинет к директору и настучать на меня как заядлый доносчик, изменник и предатель. Очень долгое время об этой стороне его жизни никто даже и не подозревал, считая его жестоким, но все же «правильным» пацаном. Я тоже был «правильный», поэтому разборки между нами были лишь разборками между нами, и активное участие в них принимали только друзья и сторонники каждого.
Все удивлялись способности учителей знать о наших внутренних проблемах, прогулах, и прочих тайнах, но найти объяснение было просто невозможно. Хотя мы и пытались, осматривая класс на предмет микрофонов или скрытых камер. Естественно, что ничего не было найдено, и от объяснения директорскому ясновидению мы были так же далеки, как и часом и днем ранее. Помог случай. Так это объяснили тогда, но я знаю, что помог Ангел. И у меня есть доказательство тому. Пусть оно гипотетично, и логика слегка размыта, но ведь есть еще и интуиция, которой я доверял всегда…
…Я возвращался с тренировки. Мне было лет 12, и в ту пору я увлекся альпинизмом. Спортивная секция находилась довольно далеко от дома, и путь туда и обратно занимал два с лишним часа. Поэтому зимой я всегда приезжал домой уже затемно, пробегая, чтобы не замерзнуть, от ближайшей остановки до своего подъезда.
В тот раз я не бежал. Погода стояла не такая холодная, да и чувствовал я себя не очень хорошо. На тренировке сорвался со стены, и опухшая нижняя губа не делала прекрасным ни меня, ни мое настроение. Кроме того, донимала мысль о том, какая гадина донесла директору, что я приходил вчера в школу, но на уроки не зашел, проторчав пару часов в туалете, обсуждая свои мальчишеские дела. Просто не хотелось идти на историю и математику, к которым у меня никогда не было тяги. А сегодня меня вдруг «призывает», мы именно так и говорили – призывает директор, и в своем кабинете, начинает отчитывать меня, сначала перечисляя все мои минусы (многочисленные в его изложении, даже учитывая, что он повторялся), и маленькие плюсики, которых совсем уже не стало видно за моим вчерашним, безобразным поступком. Придти в школу и не зайти ни на один урок?! В его устах это выглядело преступлением века.
Я так не считал, но мысль, что меня выдали кто-то из видевших в этом известном месте сбора мальчишек, не давала покоя весь день. Да и по губам получил тоже из-за того, что был рассеян и задумчив. Я шел, не обращая внимания на редких прохожих, идущих навстречу, и весь был погружен в свои мысли, когда почувствовал, что меня кто-то остановил за рукав. С удивлением оглянувшись, я увидел своего одноклассника Илюху – рыжего, который строил мне очень уж страшные глаза и что-то шептал, но за шумом проезжающего мимо автомобиля я ничего не разобрал.
Нужна маленькая ремарка. Илья был не от мира сего. Он почти никогда не бывал в классе, болея чем-то страшным и неизлечимым, но когда появлялся, его ответы на уроках всегда были правильны и точны. Учителя в нем души не чаяли, каждый раз сожалея, что он вновь «приболел», и ужасно злясь на остальных, что мы не такие. Это вызывало раздражение, и многие пацаны даже склонны были думать, что это он «чужой среди своих», но некоторые факты, о которых было известно директору, Илюха просто не мог знать. Его не было тогда в школе. Наверное, я был единственным мальчиком в классе, кто поддерживал с ним отношения не только в школе. Иногда во мне просыпалась волна вселенской любви к своим однокашникам, и я начинал звонить всем подряд, узнавая как их здоровье, да не нужно ли чем помочь.
Было понятно, что я балуюсь, некоторые сами переняли эту мою «привычку», и стали звонить всем подряд в любое время суток, вежливо интересуясь в трубку, не вызвать ли «Скорой помощи», или может, пожарную? Как-то я дозвонился до Илюхи, и он оказался единственным человеком, который не послал меня куда подальше, а растрогавшись, поблагодарил за участие. Помню, я смутился тогда, и уже нормальным тоном предложил ему звонить мне, если вдруг что-нибудь понадобится. После того раза мы не стали друзьями – его болезнь мешала всем, но я иногда замечал на себе его взгляд и дружески улыбался в ответ, не предлагая принять участие в наших диких играх на переменах.
Удивительным было то, что он находился в такое время на улице и к тому же совсем один. Я не помню случая, чтобы его не привел в школу и так же не провожал домой кто-нибудь из родителей, что тоже служило темой для язвительных шуток. Его просто боялись оставлять одного, и все из-за таинственной и смертельной, как я сейчас понимаю, болезни. Илюха умер, когда ему не исполнилось и пятнадцати, но я узнал об этом гораздо позже, потому что тот год и тот день, когда он остановил меня на улице, были последними днем и годом, когда мы виделись.
— Кир, — начал он, сокращая мое имя ровно вполовину, — извини, что задерживаю тебя…
Я справился со своим удивлением, и увидев, как он мнется, подбодрил его, слегка шлепнув рукой по плечу.
— Привет, Илюх. Какими судьбами?
— Кир, у меня к тебе дело, — казалось, он не слышал моих слов.
— Давай, — я улыбнулся, — трави.
— Я перехожу в другую школу.
Я посмотрел на него, и видимо в моем взгляде было некоторое изумление, потому что он поспешил добавить:
— Но я не поэтому ждал тебя, — он остановился, и я уже начал подумывать, что меня это напрягает, когда он снова заговорил, — сегодня мы с мамой приходили в школу, за документами и зашли к директору. Точнее зашла мама, а я остался в библиотеке, там за мной какие-то книги, что-то напутали, неважно. Короче, когда я пришел к кабинету директора, секретаря не было, и я не стал стучаться в дверь к Дмитрию Евгеньевичу, а решил подождать на стульчике.
Мне стало смешно, как он произнес слово «стульчик», но я постарался сдержать неуместную улыбку.
— Я просидел минуту, может чуть больше, и вдруг слышу, как Дмитрий Евгеньевич кричит. Сначала я испугался, что он кричит на маму, и не мог разобрать ни одного слова, поэтому и подошел к двери.
Илюха разволновался, и я вспомнил, что у меня в сумке остался клюквенный морс в бутылочке и предложил ему. Рыжий с благодарностью посмотрел на меня и кивнул головой. Я ждал, пока он выпьет остатки маминого морса, и чувствовал, как в меня понемногу вползает какая-то необъяснимая тревога, но мужественно старался не показывать виду. Горло слегка обхватили плотные кольца, и почему-то стало трудно дышать. Илюха допил морс, вытер платком губы и поблагодарив, продолжил:
— Я немного приоткрыл ее, и заглянул внутрь. Директор кричал не на мою маму, а на Пашу.
— На Пашу? – Я переспросил для проформы, потому что прекрасно слышал имя своего лютого врага, — а что он там делал?
Насколько мне было известно Пашу, директор если и ругал, то лишь в компании с остальными нарушителями порядка, никогда особо не настаивая на его вине. Со мной все было по-другому.
— И это не самое интересное, — глаза у Илюхи блестели, но трудно было понять отчего. То ли от мороза, который все же присутствовал, то ли от возбуждения, которое перекинулось на меня, как только я услышал это ненавистное имя.
— Не томи, Илюха, выкладывай! – Я не скрывал своего любопытства.
— Он говорил ему о каких-то наркотиках, что Паша уже второй месяц халтурит сказками о проделках мелкого хулигана Вешнякова, (это про меня.), и прочей лабудой о романе географа с «русичкой» и где прячет коньяк учитель физкультуры. А в школе продают наркоту, и он, Паша, до сих пор и палец о палец не ударил, чтобы узнать, кто это делает.
Илюха замолк, глядя на меня. Я же стоял, не зная, что нужно думать, а тем более делать в таких ситуациях. Единственное, на что меня хватило, это пожать ему руку, и ничего не спрашивая, уйти, что я и сделал. С Илюхой мы больше не виделись, а с Пашей мне удалось встретиться через несколько …минут.
Он стоял в моем подъезде с тремя ребятами из нашей школы, которые учились в старших классах. Что он делает в моем подъезде можно было не спрашивать, это я понял сразу, как только увидел его и тех ребят, о которых говорили, что они «безбашенные» придурки. Я скинул с плеча сумку и чувствуя самый настоящий гнев, пошел на предателя с целью выколотить из его упитанного тельца его же поганенькую душу.
Дальше было все. И обвинение, и увиливание, причем не столько передо мной, сколько перед «безбашенными», и припирание к стенке (и в прямом и переносном смысле!), и наконец, признание и слезы. Большие, крокодильи слезы предателя, которые, впрочем, никого не разжалобили, а только разозлили.
Его били долго и умело. Я не принимал участия в побоище. Мне было достаточно того, что я избавил себя, класс, школу от стукача, который на деле оказался трусом и слюнтяем. Но не это было самым главным. Меня мучила одна мысль, дергала, не давала спокойно наслаждаться редким зрелищем – полным унижением главного врага. Ничего удивительного в том, что правда о предателе вскрылась таким образом, не было. Она могла открыться и по-другому, и это тоже было бы неудивительно. Странность заключалась в том, что именно сегодня утром, в кабинете директора, уклоняясь от летящих в меня ластиков (директор тоже человек!), я взмолился про себя, и молитва, если ее можно так назвать, звучала примерно так:
— Эй, кто-нибудь, помогите мне узнать, кто та сволочь, что стучит на меня.
Примерно так. Или что-то вроде. И вот, не проходит и десяти часов с той «молитвы» и все! Предатель пойман, стукач наказан, а я возведен «безбашенными» в ранг «ваще правильного» пацана. «И если кто обидит, только маякни – макушку спилим». Такая вот награда. Паша тоже перешел в другую школу, потом они с родителями подались куда-то на восток, а может на запад, не знаю, но я сделал один весьма важный вывод – можно заказывать помощь! Четко формулировать просьбу и нет причин, чтобы это не произошло.
Долгое время я не находил правильных слов или правильного настроя души, но в конце концов, методом проб и ошибок, я все же научился «заказывать» просьбы. Самое трудное было понять какие просьбы «исполняются», а какие нет. Выяснилось, что выполняются лишь те мои «просьбы», от которых зависит если не жизнь, то здоровье, репутация, положение. Даже в способе зарабатывать деньги, о чем чуть позже, я уже не мог обходиться без него, но только в тех случаях, когда мне грозил крах и никогда, чтобы повезло в казино, или в преферансе с дорогим вистом. За заработок, женщин, и прочие удовольствия отвечал явно кто-то другой. Ангел боролся, если можно так выразиться, лишь за мою жизнь, как таковую, и если спасал меня от какого-нибудь кидалова, то скорее всего только по причине, что не был уверен в твердости моего духа. Может, Ангел думал, что в состоянии стресса, депрессии, гнева или отчаяния, я могу причинить себе значительный вред, и поэтому всегда умудрялся остановить меня, иногда на самом краю. А может, просто знал, что я именно так и поступлю. К сожалению тогда, уже будучи почти уверенным в его существовании, я не сообразил попытаться поговорить с ним, и наше общение выглядело так: я прошу, он исполняет.
Сколько лет так длилось? Бог знает, только могу сказать, что я единственный ребенок из троих, что не умер от какой-то болезни, которая по очереди поразила моих младших братьев. Я не мог тогда логично рассудив, задать себе простой вопрос, а почему это мне вдруг кто-то помогает? За какие такие заслуги? Я был молод, и у меня было прекрасное на тот момент объяснение – мое главное событие в жизни – впереди!
В силу разных причин я попадал в критические ситуации, и одна из таких была та, о которой я уже упоминал выше. Про одиночную камеру и казаха, охранявшего меня. О том, как я туда попал, и что этому предшествовало я не буду распространяться, долго, да и не по теме (хотя как знать?), скажу лишь, что все это происходило в последние месяцы агонии Советского Союза, а я сидел в одной из маленьких тюрем КГБ, в одном из маленьких городков СССР, который раньше и назывался по-другому. Букет статей, по которым меня обвиняли, был в целом стандартным для советской системы, и состоял из трех частей, кратко выглядевших так: Измена, Пособничество, Разглашение. У людей, сидевших по таким статьям, сроки были всегда двузначные, и понятное дело, мне совсем не улыбалось сидеть до следующего тысячелетия, надеясь на амнистию преступлений, которых я не совершал. Но моим мнением там интересовались меньше всего, и поэтому оставалось уповать лишь на Ангела, который в тот раз почему-то не спешил мне помогать, предоставив мучиться целых 28 дней! Столько я просидел в том мрачном застенке, лишь раз, будучи вызван даже не на допрос, а на прослушивание своих преступлений и установленных по ним наказаниям.
…Я сидел в камере и вспоминал это число – 13! Я думал об этом, и не мог понять, почему именно тринадцать? Не 12, не 14, а 13? Если разделить 13 на три, то получалось число, в котором после целой четверки и запятой шли одни тройки. Если же число лет, 13 умножить на количество месяцев, 12, и потом все разделить снова на количество статей, по которым меня обвиняли, то получалось ровно 52 месяца, что составляет 4 года и 4 месяца за каждую. От нечего делать, и чтобы как-то занять свой мозг, я продолжал нелепые подсчеты, в ту или иную сторону, выискивая странные совпадения, и вдруг понял, что знаю, почему Ангел не проявляет себя никаким образом и не вытаскивает меня из этого подвала. Он готовится. Готовит мое освобождение оттуда, откуда не выходили и более достойные люди.
Потом, когда я анализировал этот случай, уже много лет спустя, мне пришла в голову мысль, что он просто не торопился, давая мне пережить иные чувства, которые можно испытать лишь в таком месте, словно показывал мне что-то, предостерегая. Но тогда моя догадка пришлась как нельзя кстати и помогла мне пережить и дождаться Ангела, появившегося лишь на 29 день моего заключения. Как всегда его «появление» было неожиданным и эффектным.
Я дремал, лежа на протертых до блеска деревянных нарах, когда послышался редкий для этого места шум. Еще не понимая, что происходит, но предчувствуя какие-то изменения, я вскочил и подбежав к металлической двери, посмотрел в большую дырочку, которую казах закрывал лишь при смене караулов, или при появлении начальства. Дырка была открыта, но ничего кроме противоположной стены я не увидел. Голоса, такие же громкие раздавались правее, возле выхода на лестницу, и прислушавшись, я разобрал некоторые слова, которые когда-то читал, и даже слышал. Из коридора через дырку доносились слова «Демократия», «Предатели», «Я вас выведу на чистую воду». Последнее было вовсе оскорбительным – «Педерасы!», — сказал кто-то громким, командирским голосом, и через несколько секунд дверь моей камеры открылась. Вошли несколько человек, и моя «хата», казавшаяся до того просторной, сразу стала маленькой и неуютной. Признаться, в первый момент я даже подумал, что все, за мной пришли и сейчас поведут на расстрел.
Ну, да, струхнул малость. А потом смотрю, генерал какой-то, полковники, и тот пес, майор из особого отдела, который и придумал все мои преступления, чтобы отомстить мне за то, что я не лебезил перед ним, а на предложение стать сексотом послал его подальше. Стоит этот товарищ майор Титов, почти как космонавт, а рожица-то кислая, и на меня не смотрит. А как важно в кабинете перечислял мои преступления, напутствовал, говорил, что на зоне нужно делать, чего не нужно. Урод! Издевался, думал, что я боюсь. А я и вправду не боялся, потому что не делал ничего подобного, и верил, что всегда смогу это доказать и без Ангела. Оказалось, что не смог…
Генерал посмотрел на меня и задал короткий вопрос:
— Кто?
Я отрапортовал по уставу. Так, мол, и так, сержант Вешняков, ваше благородие, сижу здесь двадцать девятый день, за что? – надо спросить у майора Титова, он лучше знает, ведь это он все придумал.
Полковники молчали, озаряя пространство красными физиономиями, и стыдливо икая в кулак, вертели головами, ожидая, что скажет его превосходительство, его сиятельство, товарищ Генерал, чтобы поддержать, непременно поддержать и разорвать виновного. Образно, конечно. А товарищ генерал молчал, дуя в свои и без того пухлые щеки, тоже покрытые нежным мужским румянцем, видимо понимая, как тяжело приходилось в свое время царю Соломону, и никак не мог определиться с решением. Одно дело ворваться на территорию районного Особого отдела, и сделав всем втык и нагоняй, отправиться дальше «инспектировать» сауны и места еще более интимного характера, что входило в первоначальный план генерала. И совсем другое, это принять решение сейчас, при свидетелях, и встать на сторону одного из нас. Если мою против майора, который по каким-то причинам, не касающимся меня, не угодил генералу, то значит надо возбуждать дело о превышении власти и все такое. Это надолго, и вообще, хрен его знает, когда кончится этот бардак в стране, и кончится ли вообще, и можно ли, а главное нужно ли что-то делать для этого безвестного сержанта, который сидит здесь, скорее всего ни за что.
Генерал мялся. Его пыл куда-то пропал, и краем глаза я увидел, как Титов подбирается к генералу и начинает что-то тихо объяснять. Мне было плохо слышно, что он там бубнил на ухо пьяному генералу, но я и не старался прислушиваться. Я разговаривал с Ангелом. Точнее, это была одна из моих «просьб», и я повторял ее, не ограничивая Ангела ни в выборе средств, ни в чем-либо вообще.
Все закончилось через минуту. Генерал отстранился от майора и сухо, словно был трезв, произнес:
— Я жду от вас, рапорт, как вас там?
— Майор Титов, — быстро ответил замерший по стойке смирно майор.
— Титов, — пренебрегая званием, повторил генерал, — завтра, мне лично. И постарайтесь быть ближе к истине, ведь, как известно, шила в мешке не утаить?
Титов стоял, словно молодой курсант, руки по швам, головка задрана, глазами поедая начальство! Но генерал, уже не глядя на него, презрительно отмахнулся и добавил:
— Идите, Титов, у вас много писанины.
— Есть, товарищ генерал. Разрешите идти?
Генерал не удостоил его ответом, потому что стоял передо мной и разглядывал меня, мою одежду, мою, с позволения сказать, постель, и молчал. Я тоже молчал, не мешая ему осмыслить свои действия, потому что Ангел был довольно крутым парнем, и от его вмешательств в сознание других людей, эти самые люди порой терялись в простых ситуациях.
— Сколько ты говоришь, здесь находишься, сынок? – И не дожидаясь ответа, продолжил, — Месяц? А в баню ходил?
Пришлось признаться, что одной из моих забав в заключении было скатывание катышков грязи с шеи, рук, и вообще, где это только возможно. Он посмотрел на мои грязные ноги, потому что я не успел обуть сапоги, и так и стоял все это время на бетонном полу босой, хмыкнул и …уселся на нары.
— Идите сюда, товарищи.
Приглашение генерала для полковника приказ. Через пару секунд вся толпа офицеров сидела на нарах, на которых я провел без малого месяц, и генерал философствовал перед внимавшей свитой:
— Не зарекайся от тюрьмы, потому что ничего не вечно под луной, — дикое сочетание разных поговорок вызвало многочисленные умильные улыбки подвыпивших офицеров, и ритмичное кивание их голов.
Продекларировав еще парочку избитых истин, вроде за одного битого двух небитых дают (это для меня, типа мне пригодится подобный опыт!), и совсем не к месту про рыбку из пруда, которую ой как сложно оттуда выудить, он перевел отяжелевший взгляд на меня.
— Значит, не делал, говоришь, ничего плохого?
— Нет, — я смотрел на него, читая в глубине генеральских глаз его следующие слова.
— Ну, тогда говори, чего тебе больше всего хочется?
Мне показалось, что для золотой рыбки он слишком большой, а для джина – наоборот, маленький, но это был мой шанс.
— Домой, — это было всего одно слово, но он понял.
Прикрикнув на расшумевшихся полковников, генерал тяжело поднялся и положив руку мне на плечо, сказал:
— Собирайся, сынок. На свободу собирайся. Везунчик ты, — последнее предложение заставило меня замереть, — кто ж знал, что здесь такое творится? Я хоть и собирался заехать в это захолустье, но на обратном пути, а вот надо же, в трех соснах заблудились, и оказались здесь. Прямо перед этим отделением. Я как увидел, сразу молодость вспомнил, сам служил здесь, — в толпе уже стоявших на ногах полковников я увидел утвердительно покачивающиеся головы, — думаю, давай-ка зайду, раз уж здесь. А там какая-то женщина стоит и кричит, освободите сына, кричит, невиновен он. Это ты что ли сын?
Вопрос был обращен ко мне, но я не сразу понял. Когда же, наконец, до меня дошло, я посмотрел на генерала и, не зная, что ответить, просто пожал плечами. Это не могла быть моя мама. Она умерла, еще до армии. От рака.
— Значит здесь еще кто-то сидит? – Генерал обернулся к свите, но те молчали.
Я знал, и потому ответил:
— Нет здесь больше никого. Один я был. Караульные менялись через сутки, а из арестованных только я.
— Тогда о ком она кричала?
Полковники молчали, сбиваясь под взглядом разошедшегося генерала в тесную группку испуганных детишек.
— Странно это, — после некоторого раздумья проговорил генерал…
…Меня выпустили в тот же вечер, и я пешком отправился в часть, в которой на следующий день обошел всех командиров с обходным листом, и через сутки уже был на Ярославском вокзале в Москве, демобилизованный вчистую. Женщины перед тюрьмой Особого отдела армии я не видел. Ее видел и помнил о ней генерал, но с ним мы больше не встречались…
………………………………………………………………………………………………………………………………………………..
…Потом я дал ему имя. Ангелу. Мне почему-то вдруг стало неудобно называть его так, и я придумал ему имя. Неважно какое, не в том суть, тем более что никто и не должен знать его. Дело в том, что наш контакт был уже таким длительным и надежным, что обращаться к Ангелу просто как к безымянному существу я не мог. Мне понравилось имя, и по-моему Ангел тоже был доволен. Если союз со мной не был для него повинностью, то в любом другом случае он просто покинул бы меня. Но этого не случилось, из чего я и заключил, что имя ему понравилось. Вскоре после этого случилось событие, изменившее мою жизнь. Навсегда. Я стал вором.
На дворе стоял 1992 год, время, когда все рушилось. И страна разваливалась, и судьбы ломались, тысячами гибли и тысячами жирели, а потом все равно гибли… Всеобщий хаос, когда никто не знал что можно, что запрещено. Одни кричали одно, другие соответственно — другое.
Наша квартира на Молостовых была заполнена пустыми бутылками, чьей-то старой обувью и… запахами. Запахи, это то, что позволило моему отцу считать себя победителем в нашем конфликте, причина которого заключалась в том, что мне не нравилось, в кого он превратился, а ему было наплевать, что я думаю. Если раньше, пока была мама, он как-то сдерживал себя, а может, это она его сдерживала, то после ее смерти все тормоза спали, и отец ушел в штопор. Не знаю, что происходило в то время, когда я служил, но не пропил жилище и на том спасибо.
Я вернулся из армии и застал разгромленную, разоренную квартиру, где из старых вещей остался лишь мой сломанный велик, да холодильник «Орск», который переезжал с нами всюду, сколько себя помню. Он всегда был старым, но никогда не подводил, трудился, замораживая для нас разные продукты и жидкости, порой напрягаясь до натужности, но никогда не позволял себе сломаться, или хотя бы просто забарахлить. Сейчас он стоял потухший, посеревший, и кажется, стал поменьше, чем в те годы, когда ночью был слышен его уверенный, спокойный рокот, словно говоривший: «Все нормально, работаю».
Сейчас он был облюбован алкоголиками, которые сидели, прижавшись своими грязными куртками к его некогда белоснежным бокам, и пили что-то жутко пахнущее. Запах, это последнее, что я запомнил о своем родном доме. Отец ничем не отличался от остальной братии, и я в первый же день переехал жить к бабушке, Зинаиде Артемовне, маминой маме. Она никогда не любила своего бывшего зятя, а меня всегда жалела, и повторяла одно и то же:
— Прости, Господи, прости.
Она по-несколько раз в день могла произнести эту странную фразу, хотя насколько мне не изменяет память, в свое время моя бабушка была активисткой и даже состояла в партии. Но это было давно. К моменту, когда я стал у нее жить, она уже не работала, хотя правильнее будет сказать, еще не работала, потому что накопленные средства уже были ополовинены чутким руководством страны, а на оставшуюся половину вряд ли можно было надеяться дожить свои дни, не нуждаясь ни в чем. Какого-то там марта, уже не помню когда именно, мне позвонил знакомый и сообщил новость:
— Привет, ты слышал?
— Что слышал? – Спросил я, с трудом пытаясь сообразить, кто это, и самое главное — кто я. Вчера я сильно налегал на вискарь, отмечая одно маленькое событие в тесной компании друзей. Голова трещала сверчком, который был размером с комод и голос в трубке казался далеким и незнакомым.
— Кира, ты пьян, что ли?
Мне показалось, что я сейчас вспомню кто это, но всего лишь показалось.
— Уже нет. Кто это?
— Это Давид, но новость в другом.
Теперь я знал, с кем беседую. Давид был братом моего старого товарища Армена, который учился в параллельном классе, и был старше нас на два года. Он узнал меня, когда я приезжал навестить Аслана, ставшего инвалидом в армии, и мы с ним долго говорили, после того как немного пьяненького, но расчувствовавшегося Аслана увезли на инвалидном кресле, чтобы вкатить дозу успокоительного и уложить спать. Тогда я не знал, что это было за успокоительное. А с Давидом мы обсудили несколько актуальных проблем, вспомнили былое. Поговорили за жизнь, в общем. Он был деловым человеком, по-крайней мере выглядел очень по-деловому. Он записал телефон моей бабушки и пообещал обязательно перезвонить мне, если вдруг появится приличная работенка. И позвонил.
— Что за новость, Давид? Ты стал миллионером?
— Почти, — на том конце раздался короткий смешок, — СССР больше не существует.
Я никогда не любил советский строй, разве что в далеком детстве, но слова Давида потрясли меня. Словно умер кто-то из моих нелюбимых, но близких родственников, типа дядя, тетя. Словно я лишился опоры, на которой балансировал всю жизнь, ветхой, ненадежной, местами просто всего лишь умозрительной, но опоры. Я молчал, не зная, что нужно говорить в таких случаях. Не каждый день присутствуешь при развале самой огромной империи, особенно когда эта империя твоя Родина. Страна развалилась не в тот день. Все началось гораздо раньше, когда к власти пришел «горбатый». Когда прибалты стали отделяться, когда армяне и азербайджанцы стали делить никому не нужный Карабах, когда грузины вдруг заговорили о «руке Москвы», и вовсе перестали работать, вместо этого каждый день тусуясь на демонстрациях. Все это происходило медленно, постепенно, и большая часть этих событий случилась, пока я отдавал свой долг умирающему государству. Но никто и никогда не верил в возможность того, что Союз распадется насовсем. И вот, это случилось.
— Ты слышал это по ящику? – Я спросил ради проформы, потому что знал Давида, как серьезного, «отвечающего за базар» человека.
— Нет, из Кремля звонили, — по его тону было трудно понять, шутит он или говорит всерьез, — ты можешь сейчас подъехать ко мне?
— Сейчас? – Я с ужасом подумал о том, как выглядит моя физиономия, — А куда?
— Записывай, — он продиктовал свой адрес и добавив, что ждет меня через час, отключился.
Через час, с еще опухшими веками, но прилично одетый, я стоял возле дома на 3-ей Владимирской и ждал Давида. Он увидел меня в окно, и высунувшись с седьмого этажа, прокричал, что сейчас спуститься. Дверь в подъезде открылась с легким писком, и мне навстречу вышел сияющий и чем-то довольный донельзя Давид.
— Как добрался? – Он улыбался голливудской улыбкой, и она совершенно не казалась фальшивой.
Я пожал плечами.
— На метро.
— Отлично, — он панибратски хлопнул меня по плечу, — садись в машину.
Машина, синяя «Тойота», с правым рулем и зеркалами на капоте выглядела дорогим стариком между дешевыми малолетками «Жигулями». А когда я устроился на переднем сидении, уловил ароматы заморского дерматина и пластика, то и вовсе подумал, что может, оно и к лучшему, что Союза больше нет.
— Смотри, какой магнитофон, — Давид достал из-под сидения иностранную «бандуру» и немного повозившись с проводами, приладил ее. Салон заполнила громкая музыка.
— Ну, как?! – Пытаясь перекричать звонкую соло-гитару проорал Давид, стуча при этом рукой по торпеде.
Я поднял вверх большой палец. Мы поехали. Музыка разрывала мне перепонки, и учитывая мое состояние, можно легко догадаться как мне было несладко. Но я был без работы, без денег. Жить за счет Зинаиды Артемовны было уже невмоготу, хоть она и не укоряла меня в том, что, она, старая женщина, с высшим образованием, нашла себе работу, а я, молодой, здоровый увалень, уже полгода валяюсь без дела. Я чувствовал, что больше так продолжаться не могло, поэтому приходилось терпеть, ведь Давид предлагал мне работу. Правда, я до сих пор не знал, в чем она будет заключаться.
Вскоре громкая музыка достала и хозяина «Тойоты». Приглушив звук, он мельком взглянул на меня и спросил:
— Как у тебя с деньгами?
Вначале мне подумалось, что он издевается, потом пришла мысль, что он хочет занять у меня. Потом, спустя пару секунд, я остановился на варианте, что человек просто интересуется, что у меня с деньгами. И ответил ему. Честно, до копейки.
— Нет денег. Совсем нет.
Он покачал головой, поцокал на кавказский манер, и сказал:
— Разве можно молодому человеку без денег, без машины, без работы? Как ты живешь?
— Так и живу, — немного резко ответил я. Мне не нужны нравоучения, мне нужна работа. Те случайные заработки, которыми я иногда крепил надежду своей бабушки, что я еще не совсем пропащий человек, давно закончились, и даже Ангел не мог мне в том помочь. Он не отвечал за благосостояние. Только за жизнь.
— Ты чего обижаешься? – Давид посмотрел на меня.
— Нет, не обижаюсь, — я был зол, и мне ужасно хотелось пить, но просить его, чтобы он купил мне минеральной воды, я не хотел.
— Обижаешься, я же вижу, — он усмехнулся и свернув направо, припарковал машину у тротуара, — не надо. Ты не один такой, все хотят заработать, но мало кто знает как.
— А ты знаешь как? – Мне вдруг показалось, что он не врет.
Давид снова усмехнулся и не стал отвечать. Вместо этого он махнул рукой, указывая на высотный дом, возле которого мы стояли. Я проследил за его рукой. Он показывал на крышу дома.
— Видишь крышу этого дома?
— Саму нет, но край виден.
— Точно, самой не видно, а край есть.
Я удивленно посмотрел на него.
— И что?
— Ничего, — он повернулся ко мне спиной и зашагал в сторону маленького киоска, в котором вместо газет, стали продавать пиво и шоколад. Ну, рыбу тоже. Я вспомнил, что у меня нет денег вообще, лишь проездной в метро, который мне подарила бабушка, и остался на месте. Я не думал, что мы приехали сюда только для того, чтобы поглазеть на эту крышу и потусоваться с алкашами возле киоска. Купит чего ему надо и вернется. И расскажет.
Я достал пачку «Явы». Сигарет оставалось меньше половины пачки, и я еще раз повторил страшную клятву бросить курить, как только закончится эта пачка. Закурив, я посмотрел вверх. Крыша как крыша. Ничего особенного. Что он имел в виду?
— Любуешься? – Давид подошел так тихо, что я его не слышал.
— Думаю.
— О чем думаешь, дорогой? – И в Давиде и в его брате иногда, нет-нет, да и проскальзывало что-то такое, кавказское.
— О крыше, дорогой, о крае крыши.
— И?
— Что и?
— Что надумал?
— А что я должен был надумать? Я не знаю, зачем ты меня сюда привез.
— Я скажу, — Давид протянул мне пачку «Марлборо». Я показал свою сигарету, все еще дымившуюся между пальцами, — я тебе скажу. Под этим краем находится квартира на 13 этаже. Там живут, а точнее не живут, а прячут свои сокровища коммунисты, которые работали в ЦеКа. На двери сигнализация, по будням – во дворе охрана, следит за подъездом и окнами. По выходным ее нет. Долго объяснять почему, просто прими это как факт. Ну и не хотят мозолить глаза соседям, да и соседи, если что и сами как охрана. Здесь половина дома — сплошные мусора.
Я внимательно слушал его. Слово «сокровища», произнесенные с неуловимым кавказским акцентом придавали всему этому легкий, почти прозрачный фон сказочной серебристости.
— Сегодня, как ты знаешь – воскресенье. Завтра будет охрана весь день и ночь. А послезавтра их отсюда увезут.
— Откуда ты знаешь?! – Вопрос вырвался непроизвольно.
— Знаю, — усмехнулся Давид. Невесело усмехнулся, — кое-кто «делает отсюда ноги».
— Другими словами, — я думал, и меня словно озаряло светом догадки, — если их не забрать сегодня, то больше такой возможности не будет?
— Ты умный парень, я всегда своему брату говорил, Кирилл – умный пацан.
— А как мы это сделаем? – Я пытался успокоить забившееся внезапно сердце, но это плохо получалось.
— Просто. Ты спустишься по веревке, откроешь окно и влезешь внутрь. Мы спустим тебе сумки, а ты будешь в них напихивать все, что увидишь. Кроме пианино, — он попытался схохмить, но это была неудачная хохма. А может, я просто был не в том настроении.
— А вы все вытянете наверх, так?
— Я же говорю, не голова, а дом правительства, — сказано было с умышленным искажением слов, и я понял, что он тоже на взводе.
— И в квартире точно никто не живет?
— Точно.
— А если я откажусь?
— Тогда ми тебэ зарежим…
…Ночью я спускался по веревке с крыши четырнадцатиэтажной башни на тринадцатый этаж. Жалкие семь метров, которые я преодолел за пару-тройку секунд, скрасились мыслями о странном числе 13. Я опустился до уровня подоконника и вырезал в стекле дырку. Круглой она не вышла, но моя рука спокойно прошла внутрь. То же самое я проделал со вторым стеклом, после чего дернул за маленький рычажок. Шпингалет выскочил, и рама открылась внутрь. Через секунду я был в квартире Алладина. Свет я не включал, пользуясь небольшим фонариком.
Обычная трешка, и если бы не слова Давида, что здесь хранятся сокровища (ну или часть сокровищ) партии, никогда бы не сказал, что в такой свалке старых мебелей и чего-то матерчатого, постоянно путавшегося у меня в ногах, можно вообще что-то держать. Шкафы и комоды стояли как попало, иной раз просто загораживая выход из комнаты.
Я осматривал комнату за комнатой, ничего не трогая, просто привыкая к обстановке, чтобы слегка разобравшись, приступить к более тщательным поискам украденного у народа. Меня мучила осознание того, что я тоже стал вором, пусть и краду у еще более наглых воров. Мелькнула мысль об Ангеле. Я подумал, может, впервые в жизни подумал, как он отнесется к тому, что я сейчас делаю. Ему могло это не понравиться, а может он и вовсе не понимает, что такое воровство. Подумал, и тут же отбросил эту мысль. Он все знает. И гораздо лучше меня. И раньше.
Остановившись у старого, облупившегося комода, я тянул время, оттягивая тот миг, когда я из честного человека превращусь в вора. Минута тянулась бесконечно долго, а я все стоял, не в силах открыть дверцу старого-престарого комода. Потом вспомнил о Давиде, который ждал, пока я подам условный сигнал, что можно тянуть, о его друге, который сидел в машине, припаркованной за домом, и решился.
Дверка со скрипом отворилась. Я посветил фонариком и увидел несколько мешочков из толстой и грубой ткани. Сердце, почти успокоившееся во время прощания с «девственностью», вновь учащенно забилось, когда я, ткнув фонариком в один из мешочков, услышал характерный приглушенный звон монет (наверное, этот звук я слышал в каких-нибудь старых кинолентах, но я почему-то не сомневался, что там именно монеты). Сквозь грубую, толстую ткань я не мог хорошо прощупать содержимое мешка, но внутри точно было что-то плоское и круглое, и этого плоского и круглого было много. Лихорадочно дернув мешок, я ощутил его тяжесть и, поставив на комод, попробовал развязать мешочек. Шнурок, затянутый до предела, не поддавался, и мне пришлось достать нож, которым снабдил меня Давид.
Кое-как разрезав прочный шнур, я растянул горловину мешка и запустил внутрь пальцы. Холодные, гладкие, с приятными выпуклостями монеты лежали на моей ладони, заставляя одновременно и верить и не верить тому, что я видел и чувствовал. Это был фантастический миг моей жизни. Один из самых фантастических. Я попеременно ощущал себя нечаянным наследником Моргана, Томом Сойером, Джимом Хопкинсом, капитаном Немо, Кортесом. На эту кучу золотых монет, что лежали только в одном мешочке, можно было прожить всю жизнь, ни в чем не испытывая недостатка. А таких мешочков только в этом ящике лежало с десяток. Я вернулся к окну, и дернул за веревку. Через секунду в окне повисла большая брезентовая сумка.
…Я искал, находил, загружал в сумку все, что находил. Все, что на мой взгляд выглядело ценным и дорогим. Пианино здесь не было, но и того, что я собирал уже в третью сумку, было очень и очень много. Я подумал, что может пора поискать мелкие, но более дорогие вещи. Например, драгоценности или валюту. Нашлось и это.
И нашлось «это» так же легко. Мне была непонятна та небрежность или халатность, с которой люди, привезшие сюда огромные богатства, бросили их, нисколько не заботясь хотя бы о маскировке. Элементарной маскировке. Если бы мне доверили спрятать брюлики, золото и другие ценности, я бы обязательно придумал что-нибудь позаковыристее. Конечно, это хорошо, что есть еще на свете такие наглецы, даже не предполагающие, что на их богатства может кто-то позариться. Хотя кто знает, может, эти люди были заняты сейчас не менее важными делами, и им было просто не до каких-то там драгоценностей.
Бриллианты лежали в огромной шкатулке, которая сама по себе представляла ценность, поскольку инкрустации на ней были выполнены, как я понял, из золота, а также жемчуга и маленьких блестящих камушков разных цветов. Я с сожалением повертел ее в руках, и высыпав оттуда все содержимое в сумку, бережно отложил шкатулку в сторону. Я не варвар, и если не могу засунуть такую вещь в сумку, то это не значит, что ее можно запихать туда по частям. Пусть останется хозяевам, хоть какое-то утешение.
Я не стал набивать сумку в этот раз, опасаясь за брюлики, и тщательно закрыв ее, подошел к окну. Привязывая веревку, я осторожно выглянул на улицу. Тишина и благодать. Самое оно для вора. Вора! Я стал им. Почему-то мысль о возмездии до сих пор не посещала меня, хоть я и понимал, если меня застукают здесь, одной тюрьмой я вряд ли отделаюсь. Люди, те самые небрежные хозяева этих богатств, должны были обладать большой властью, раз получили доступ к таким сокровищам. И что для них простой человек? Тьфу – плюнуть и растереть. Но я сам себе казался Робин Гудом, отнимающим у богатых и дающий бедным. Я ведь бедный, так? Значит это перераспределение богатств.
Так казалось, когда я бегал по квартире, напихивая в сумки разные ценные предметы, среди которых были даже кубки из чистого золота, с огромными камнями по краям. Так я думал, когда одну за другой отправлял вверх сумки набитые добром, которого должно было хватить на всю мою жизнь.
Но сейчас, стоя перед окном, мне пришла другая мысль, и она казалась более правильной. Я краду. Какой-то тоненькой голосок пищал где-то внутри меня, что краду я не заработанное, и хозяева не честные люди, а такие же воры, как и я, может даже и похуже. Но голосок был слишком тоненьким, чтобы заглушить не вовремя проснувшуюся совесть…
…Веревка дважды натянулась, и я отпустил сумку, которая просто взмыла вверх, и это было красиво. Все, можно было уходить. Так мы договаривались с Давидом. Четыре сумки и баста. Хорошего помаленьку.
«Ничего себе помаленьку», подумал я, ожидая, когда Давид спустит веревки для меня. Прошло уже минуты три, как поклажа ушла наверх, но веревки не было. Мне стало немного не по себе. Я и без того испытывал острейший передоз адреналина, но веревки все не было, и в голову стали проникать мрачные мысли. Чтобы отвлечься от дурного предчувствия, я снова прошел в ту комнату, где обнаружил бриллианты и включив фонарик, еще раз осмотрелся. Все что здесь оставалось, было слишком громоздким, чтоб его можно было вынести отсюда. Я поводил фонариком в разные стороны, и заметил стоящий возле старой кровати, а ля койка, небольшую тумбочку, на которую до этого почему-то не обращал внимания. Тумбочка манила меня, и не в силах противиться зову, я подошел к ней и открыл ее. На нижней полке стояла коробка. Небольшая картонная коробочка.
Руки мои дрожали, когда я стал приподнимать верхнюю крышку коробки. Внутри лежал какой-то продолговатый предмет, завернутый в белый, шелковый платок. Пот полил с меня, и платок пришелся весьма кстати. Небольшой пластиковый короб, который был завернут в платочек, открывался одним щелчком. Внутри лежал стеклянный многогранник, который выскальзывал из моих обильно потевших пальцев. Но я настойчивый по характеру и вскоре любовался невиданным доселе никогда. Я тогда еще не учился на ювелира, но чтобы понять, что у меня в руках нечто гораздо более ценное, чем все, что я отправил наверх, это и не нужно было. Алмаз, размером с перепелиное яйцо приятно тяжелил ладонь, и я понял, что никогда не смогу расстаться с ним.
Зажав его в руке, я быстро вернулся к окну. Веревки не было. Все стало на свои места. Меня попросту кинули, не сомневаясь, что я как-нибудь выберусь отсюда и стучать не буду. Значит, мне надо сваливать. Оставался лишь один путь – через дверь. Которая была под сигнализацией. Уже не таясь, я включил свет в прихожей и осмотрел замки. Обычные два замка, которые изнутри отпираются не ключами, а простым поворотом литых колесиков. Я выглянул в глазок, но если там кто и был, то все равно ничего не было видно. Видимо на площадке не горела лампочка. Убрав алмаз в карман брюк, и почувствовав приятное давление на ноге, я обеими руками взялся за колесики и на счет – раз – повернул оба колеса и толкнул дверь.
На площадке действительно не горел свет, и никого не было. Вообще это был странный дом, где царила тишина, не свойственная жилым домам. Но рассуждать на эту тему я мог бы и в более спокойной обстановке. А сейчас передо мной стояла дилемма – спускаться пешком или на лифте. Поколебавшись, я все же вызвал лифт и …пошел вниз по ступеням. Уже находясь на пару этажей ниже, я услышал, как открылись дверки лифта и на секунду замер, прислушиваясь. Было по-прежнему тихо. У меня было примерно две-три минуты, до того как сюда нагрянет, разбуженная сигнализацией милиция, и я побежал.
Я несся вниз, не разбирая ступеней, просто не видя их, так как свет горел лишь на одном этаже, и то, как я успел заметить, лишь благодаря металлической сетке, в которой томилась лампочка. Вскоре я был на третьем этаже, и оставалось пробежать лишь четыре пролета, когда донесшийся до моего слуха звук открываемой двери, буквально пригвоздил меня к месту. Негромкие мужские голоса отдавали казармой и если до этого были сомнения, что может это не милиция, а группа мирных мужчин, вошедшая в подъезд в три часа ночи, то они сразу пропали. Послышался далекий звук едущего лифта и я затаив дыхание ждал, когда откроются его дверки на первом этаже и лифт увезет всех милиционеров наверх, на тринадцатый. Я очень надеялся, что они не оставят никого внизу, лихорадочно пытаясь найти другой способ спастись. И мне показалось, что придумал. Между этажами, где ступени сходились (или расходились, как угодно!), в стене, на уровне моей головы виднелось небольшое окошко, из которого падал неяркий свет уличных фонарей. Я дотронулся до нижнего шпингалета, проверяя, насколько плотно он сидит, и можно ли его поднять без шума. Окном нечасто, но пользовались, и это придало мне силы. Стиснув губы, что не дай Бог, не издать какого-нибудь нецензурного звука, я медленно-медленно поднял шпингалет.
Видимо окном пользовались лишь летом, потому, что когда я слегка потянул на себя раму, на меня сверху посыпался какой-то прошлогодний мусор. Я чуть было не чихнул от пыли, посыпавшейся на голову, но звук открываемого лифта отвлек меня, и чих не состоялся. Дверки закрылись, и кабинка поехала вверх. Я стоял, не зная лезть в небольшое окошко или выждать, когда услышал шаги, с каждой секундой приближающиеся ко мне.
Все, время вышло. Я распахнул окно до упора и подтянувшись, выглянул наружу. Подо мной было три этажа отвесной стены, без всяких выступов, за которые можно было бы ухватиться. В отчаянии, я повернул голову направо, и увидел стальные, прямоугольные крюки, очень понравившиеся мне своей толщиной, которые торчали из стены по всей ее высоте, и не доходя до земли каких-то пять-шесть метров. Правда, до них еще надо было дотянуться, но я уже понял, как это сделать. Все-таки недаром я несколько лет своей жизни отдал скалолазанию. С трудом сложив давно не тренированное тело, я просунул в окно сначала одну ногу, перенес центр тяжести и ухватившись за край, вытащил другую ногу. Теперь я висел, держась лишь руками, а подо мной было метров десять. Не затрудняя себя закрыванием окна, я перебрался руками к самому краю рамы. Стараясь не действовать рывками, я отпустил левой рукой, начавшее потрескивать старое дерево оконной рамы, и уперевшись в стену правой ногой, я сделал короткий вдох и сильно оттолкнулся от стены, стараясь придать прыжку движение, максимально параллельное стене дома.
Когда я проделывал подобные трюки в секции, где хвататься надо было не за широченные и удобные крюки, а умудриться попасть пальцами в небольшой паз, то порой мне удавалось пролететь и метр, и два. И почти всегда получалось, за исключением нескольких случаев, после которых я сначала лежал с переломами, а потом меня заставили цеплять к поясу страховочный трос, который, хоть и придавал уверенности, что сегодня сможешь дойти до дому самостоятельно, но сильно мешал и с ним подобный прыжок уже не казался чем-то особенным. Сейчас я не отказался бы даже от кухонной веревки. То ли я потерял форму, что весьма вероятно, то ли переволновался, но прыжок получился каким-то корявым. До крюка я не долетел. Точнее до того, который был намечен в качестве первой остановки. Мне повезло в том, что тело падало почти параллельно стене, и немного наискосок. Я знал, что мне будет больно, и хотел приготовиться к знакомому ощущению, но не успел. Левая рука налетела на твердый металлический выступ, и крик умер, так и не вырвавшись наружу. Иначе, в городе могли бы вспомнить времена воздушных тревог. Удар пришелся точно в ладонь. Я зацепился за крюк, но инерция неудачного прыжка, помноженная на притяжение были сильней моего отчаяния и провисев полсекунды невыносимой боли в руке, я благополучно полетел вниз, не задевая более никакие препятствия.
Земли я не видел, но прочувствовав момент приземления, успел сгруппироваться и падение было не таким болезненным, тем более, что упал на кучу слегка подтаявшего снега. Окна лестничных площадок находились в торце дома, поэтому здесь не торопились убирать кучи грязного снега, и не было милицейской машины, которая наверняка стояла возле подъезда. Перекатившись, я замер, лежа на животе, все еще не веря в свое спасение. Конечно же я знал, кто мой спаситель, и часть моих мыслей была обращена к нему и о нем. Но лишь часть, так весь остальной мозг занимали всего две мысли: Слышали – не слышали, и естественно, что делать? Я попытался приподняться, параллельно проверяя все ли кости целы. Правая ступня, на которую пришелся первый контакт с землей, немного болела, но я знал, что ушиб, и довольно-таки сильный ушиб я себе заработал. Удивляло другое, как я вообще жив остался. Мне не раз доводилось падать с приличных высот, но в основном это происходило в залах, где предусмотрены разные виды страховки, а если же в реале, то мне везло. Ну, и не без Ангела.
Я встал, сделал пару шагов, и оказался с тыльной части дома, там, где всегда темно, и где нередко можно встретить и алкоголиков, и парочки, но только не милицию. Она не любит темные места. Опасно, знаете ли. И надо же было именно сейчас случиться тому исключению из правила, которое лишь подтверждает его – заворачивая за угол, я нос к носу столкнулся с молоденьким милиционером, парнем, младше меня на пару лет. От неожиданности и испуга, он отпрянул назад, вытаращив на меня свои еще детские глаза. Не знаю, откуда мне пришла в голову эта идея, но я так старательно изобразил пьяного в жо… человека, что сквозь полуприпущенные веки разглядел выражение брезгливости, возникшее на его лице.
— Че-е-го толкаися! – Может я переигрывал, но в данный момент важно было внушить ему, что еще немного и я начну блевать. Я издал жуткий до омерзения звук и парень, ошеломленный еще одной «личиной алкоголизма», поспешно шагнул в сторону, уступая мне дорогу. Я поднатужился и рыгнул. От души! Этому трюку я научился в армии, когда даже представить себе не мог, что естественная функция желудка спасет меня в критический момент.
Путь был свободен, и раскачиваясь широкой амплитудой, я двинулся мимо милиционера, жавшегося к стене дома, из которого я только что выпал, не забывая издавать неземные звуки. Пять или шесть метров до поворота показались мне километром. Я постоянно ощущал на своей спине взгляд молодого милиционера, и один раз даже упал на бок, чтобы увидеть там он или нет. Он был там и смотрел в мою сторону. Я побарахтался для приличия на асфальте, разыгрывая сцену «Черепаха на спине», но как только милицейский мальчик, не выдержав моей клоунады завернул за угол, я выждал две секунды и убедившись, что неопытный юнец не вернется, мгновенно вскочил на ноги и тут же ощутил резкую боль в правой ступне. Да, так и есть. Шок прошел, и боль пришла.
Я поковылял дальше, уже нисколько не притворяясь…
………………………………………………………………………………………………………………………………………………..
…Поговорить с Давидом мне не удалось. Его застрелили. В ту же ночь. Насколько я понял, он со своим другом, кинув меня, попали в какую-то переделку, и их обоих застрелили. Иногда решение проблем Ангелом вызывало у меня шок, но в тот раз я был просто раздавлен. Снова и снова вспоминая ту ночь, когда я стал обладателем алмаза стоимостью не меньше пяти миллионов зелененьких, я не мог не думать о том, что могло произойти со мной, если бы Давид не решил меня кинуть. После того, как я повстречался с милиционером, путь до дома оказался на удивление быстрым и …бесплатным.
Выбравшись на шоссе Энтузиастов, я поднял руку и передо мной, буквально в ту же секунду остановился старенький «Москвичок», за рулем которого сидел седой старик и улыбался мне.
— Куда тебе? – Он спросил, и я почему-то сразу понял. Все понял.
Я ответил ему, что у меня нет денег, но сильно подвернул ногу. Старичок не раздумывал ни секунды.
— Садись, не все еще продается.
Он довез меня до дому, спросил смогу ли дойти без помощи, и услышав мое спасибо, утвердительно кивнул головой и уехал. Я поднялся к себе, т.е. к бабушке, которая уже спала, и стараясь не шуметь, осторожно пробрался в ванную комнату, где первым делом осмотрел…алмаз! Это был именно алмаз, и я не сомневался в этом. Камень горел и вызывал головокружение. Внешне я был спокоен всю дорогу, но старик, везший меня, даже не догадывался, что в тот момент творилось у меня на душе.
Я кипел от злости и бессильной ярости! Как могли меня так бросить?! За что? Неужели того, что сложил в несколько сумок, не хватило бы разделить на троих так, чтобы вся дальнейшая жизнь казалась раем, причем его виайпи – зоной?! Значит, оставался один вариант – меня должны были застукать на месте и вероятнее всего пришить, пристрелить и т.д. И все концы в воду. Да, были сообщники, но теперь найти их невозможно, поскольку в квартире действовал один, он же убитый и рассказать ничего не может. И милиция приехала слишком быстро. Через несколько секунд после того, как я открыл дверь. То есть их предупредили. Наверное, Давид дал знать кому-то еще, что они уходят, и тот позвонил в милицию.
Меня избрали козлом отпущения, и это тяготило. Тогда я еще не знал, что проклятия, насылаемые мною на головы предавших меня, уже настигли их. Уже покарали их. Об этом я узнал лишь на следующий день, когда позвонил Аслану, чтобы выяснить, куда пропал его брат, все утро не подходивший к телефону.
— Я не знаю, — отвечал мой однокашник, и его голос странно скрипел, — я сам его жду.
— Он обещал подъехать? – Я старался говорить как обычно, не выдавая своего напряжения.
— Он почти всегда приезжает. Я же не могу…, — Аслан замялся, потом вздохнул, — ну ты понимаешь, — и без всякого перехода, — а ты что хотел?
— Он предлагал вчера какую-то работу, просил, чтобы я сегодня перезвонил. Но его нет, я решил тебе набрать.
— А-а, — грустно протянул Аслан, — не, я не знаю, когда он будет. Я тоже звонил, с тем же успехом.
Я попрощался с ним, пожелав здоровья, и положил трубку. Это было часов в двенадцать дня. А в семь мне позвонил Аслан. Я перебинтовывал ногу, когда раздался звонок, и я услышал истеричный крик в трубке, и сразу не разобрал, кто это.
— Его убили!!! Его застрелили!!! – Он орал в трубу как бешеный, и его крик вогнал меня в ступор.
Едва соображая от внезапности и зловещего привкуса от этого известия, я вдруг испытал чувство успокоения. Не радости, не мстительной удовлетворенности, а именно успокоения, что теперь не придется разбираться кто, как и почему. Нет человека, нет дела. Так, кажется.
Я задал беспрерывно кричащему однокашнику пару вопросов (удивительно, как он меня слышал!), и понял, что перестрелка произошла на Новогиреевской улице, где их остановили менты. И Давида и его друга, имени которого я так и не узнал, нашпиговали пулями из всех видов оружия, а про то, что у них лежало в сумках, Армен ничего не знал. Что неудивительно. Я осторожно задавал этот вопрос, интересуясь, как бы предполагая версии:
— Они что, с «дела» ехали? С «багажом»?
— Да не знаю я! – Кричал Аслан, — Не знаю!
Все было понятно и без деталей. Про меня никто не узнает. Никогда. Неоткуда. И алмаз останется у меня. Эта мысль грела меня, делая мягким и внимательным к чужим бедам. Когда я спросил могу ли я чем-нибудь помочь ему, Аслан расплакался и ответил:
— Мне нужна доза, иначе я умру.
Вся моя доброжелательность в миг куда-то пропала. Я не люблю наркоманов. Алкоголиков тоже не люблю, но тому есть причина. А этих просто, потому что их беда чужда и непонятна. Поэтому, пообещав поинтересоваться, я повесил трубку и это был наш последний разговор…
…Следующие пару лет я прожил, словно в каком-то тумане. Алмаз, продав который, я стал бы очень богатым человеком, лежал в укромном месте, и лишь иногда, крайне редко, я позволял себе вынимать его из тайника, чтобы полюбоваться этим чудом природы, ощутить невероятно приятную тяжесть в ладони… В остальное время я воровал и тратил то, что наворовал везде, где только это было возможно. Благодаря покойному Давиду, я понял, что мои альпинистские данные можно использовать для повышения собственного благосостояния. Еще один урок покойного состоял в том, что он наглядно показал мне, что доверять нельзя никому.
Я стал действовать, в одиночку собирая информацию про «зажиточные» квартиры, количество и распорядок дня жильцов, слабости хозяев и степени риска в каждом отдельном случае. Выбирая следующую квартиру, я всегда придерживался главной истины – никогда не обделывать свои «дела» в одном районе. Мало того, я менял не только районы, но и округа, петляя по всей Москве, как лиса, путая свои следы. Весь расчет строился на том, что уголовные дела, которые возбуждались по факту кражи, расследовались каждый раз в разных отделениях милиции, и отсутствие общей базы данных, работало мне на руку.
После многократных упражнений, я смог научиться легко разрезать стекло. Используя маленький приборчик, по принципу действия напоминавшему насос, только наоборот, я удерживал на присосках вырезанный кусок стекла, который впоследствии вставлял на месте, склеивая хорошим импортным клеем, после чего оставались лишь непонятные трещины, на которые если и обращали внимание, то не сразу.
Все свои «операции» я проводил почти по одному и тому же сценарию. В выбранную квартиру я спускался с крыши, используя альпинистское снаряжение, и проникал в пустую квартиру через окно. Сразу же приклеивал на место стекло и начинал поиски ценностей, удивительным образом почти всегда угадывая, где лежит «на черный день».После чего уходил через дверь, поднимался на крышу, собирал свое снаряжение и в зависимости от ситуации либо забирал его с собой, либо прятал в укромном месте, каковых на крышах, если напрячь фантазию, немало. Когда возня по поводу обкраденной квартиры немного стихала, и соседи уже не смотрели на каждого встречного как на потенциального вора, я переодевался в куртку с замечательной надписью на спине «Мослифт», и спокойно забирал свое оборудование, а иной раз и то, что вынес из квартиры, но не смог, по ряду причин унести с собой сразу.
Были и такие случаи, когда сигнализация, установленная в квартире, включалась не только при открытой двери, и срабатывала раньше, чем я выходил из нее. Тогда приходилось действовать импровизированно. Однажды, чудом услышав за дверью напряженный шепот в тот момент, когда мои руки уже были готовы открыть входную дверь, чтобы покинуть очередную квартиру, я скупо поблагодарил Ангела за своевременно поданный сигнал и ушел тем же путем, что и попал в квартиру – через окно. Мне пришлось вновь забраться на крышу, и сложив все снаряжение в рюкзак, спуститься с крыши девятого этажа, используя выступающие металлические балконы и собственную ловкость. Спуск прошел удачно, но с тех пор я снова стал посещать любительские секции альпинизма, подолгу тренируясь в пустых залах.
Еще у меня появилось увлечение – аквариумные рыбки. Как-то раз зайдя на птичий рынок, я увидел там огромный аквариум, и не колеблясь заплатил за него почти 500 баксов. Там же прикупил сопутствующие аксессуары, и привез все это к бабушке, которая увидев все это не очень обрадовалась. Но мне это было только на руку, так как я не хотел, чтобы кто-нибудь ковырялся в моем аквариуме, и успокоил ее тем, что обещал следить за рыбками. Бабушка немного поворчала, и успокоилась. Я наладил свет, кислород, отфильтровал воду, и почти каждый вечер (если у меня не было «работы» и я не развлекался), просиживал перед аквариумом, наблюдая за дикой жизнью хищных пираний, каждая из которых обошлись мне в полтинник. Баксов, разумеется. Рыбок было много, и все были очень прожорливыми, но мне это нравилось. Дно аквариума было покрыто красивыми камушками, из-под которых вились ярко-зеленые водоросли, а между ними носились стайки пираний. Очень занимательная рыба. Бывали дни, когда я не мог наслаждаться удивительным миром рыб, и надо сказать, что как только я появлялся дома, то первое что я делал, это подходил к аквариуму, и внимательно разглядывал – все ли живы, и вообще…
…Я превратился в преуспевающего вора-одиночку, о котором никто не знал, но слухи (откуда они только берутся?!), о том, что по Москве действует какой-то неуловимый Бэтмен, влетающий в окна и вылетающий в них же с награбленным, постепенно распространялись по городу, дойдя, наконец, и до меня. Купив в метро какую-то газетенку из тех, что называют желтой прессой, я увидел на первой полосе какой-то мутный снимок, на котором, с трудом, но можно было различить обычную советскую девятиэтажку и какого-то человека в черном плаще, влетающего в одно из окон дома. Я никогда не носил черных плащей, и тем более никогда не залетал в окна, но снимок меня озадачил. Дело в том, что я узнал этот дом и это окно. И я действительно там уже побывал! Хоть и не в таком виде. Ошибки быть не могло, потому что архитектура дома была, в некотором смысле, уникальна и неповторима. Это был один из тех домов, которые принято называть коробками. Какая именно — неважно, это моя тайна, которой мне не хотелось бы делиться, но этаж и окно были теми самыми, ошибки быть не могло. На снимке, несмотря на качество, была видна одна очень примечательная деталь, которая оказалась мне знакома.
Объяснение, относительно логичное объяснение нашлось довольно быстро. Моя хитрость с осколками стекла, которые я вставлял на место, была разгадана, и кто-то талантливый сделал фотомонтаж, после чего якобы реально сделанный снимок был помещен на страницы дешевой газеты под кричащим заголовком. Это был тревожный признак, и я решил на некоторое время залечь на дно, благо к тому времени у меня уже кое-что скопилось. Я думал над тем, как провести пару-тройку месяцев и самое главное где? Тогда и случились несколько событий, которые стали самыми важными в моей жизни.
У меня был заказ на одно маленькое, практически бесхлопотное дело. Всего-то нужно было влезть на третий этаж и нажать на кнопку, открывающую входную дверь. Да, я забыл сказать, что иногда ко мне обращаются дилеры, которые скупают мой товар, и просят проделать ту или иную непыльную работенку, платя за это неплохие деньги. Я не часто соглашался на подобные предложения, но в этот раз меня просил Борис, мой основной скупщик, и отказать ему я не мог, хоть и решил для себя немного переждать. К тому же деньги предлагались немалые, целых десять кусков зелени, за полминуты работы. Словом, я согласился с условием, что окончательный ответ дам через два дня. Два дня истекали завтра, и я уже решил, что не буду отказывать, но после этого дела точно уеду куда-нибудь и надолго.
На дворе стоял 1994 год. Время, когда народ лихорадило в поисках легких заработков. Люди продавали все что имели лишь бы отдать свои кровные под проценты всяким Властелинам, Чарам, МММ, и прочим жульническим пирамидам и близилось время первой депрессии. Накануне встречи с Борисом случилось первое событие — я встретил Ольгу.
Она сидела в небольшой кафешке на Тверской, и быстро просматривала какие-то бумаги. Что-то писала в них, затем делала пару глотков из чашки, стоявшей рядом и снова перелистывала бумаги.
Я сидел напротив нее и спокойно, без помех разглядывал миловидное лицо, со слегка татарским разрезом глаз и глупо улыбался, испытывая необычное для себя волнение. Естественно у меня был опыт общения с женщинами и неплохой опыт, но кажется никогда еще я не чувствовал такого биения сердца, как в этот раз. Оно, сердце, словно старалось выпрыгнуть из меня, периодически застревая в горле и мешая не то что говорить, но и дышать. Особенно часто это происходило, когда девушка делала какое-нибудь естественное движение, типа – поправить прическу, почесать бровь, наморщить носик и т.п. Все способы знакомства, которые я знал и практиковал, сейчас казались убогими и недостойными такой девушки. Я пытался придумать, как подкатить к ней, но ничего толкового в мою, обычно изобретательную голову не лезло.
И я просто сидел, разглядывая ее, не решаясь спугнуть своим каким-нибудь глупым вопросом, вроде:
— Простите, а не встречались ли мы на балу у князя Монако? Это было в прошлом году, летом…
Я представил, какое у нее будет лицо после таких слов, и мне стало смешно. Не удержавшись, я улыбнулся собственным мыслям, и в этот миг она подняла голову. Наши взгляды встретились, и выражение ее лица сменилось. Из озабоченного глобальными проблемами, оно стало улыбающимся лицом красивой девушки, которая неожиданно для себя развеселилась, и теперь смотрела на меня, словно в ожидании продолжения.
Я замешкался, но потом встал и, чеканя шаг, подошел к ней и представился:
— Вешняков, Кирилл.
Девушка громко засмеялась. Я стоял, не зная как реагировать на это. Мгновенье ее смех казался мне обидным, а уже в следующее мне самому захотелось смеяться вместе с ней. На нас оглядывались редкие в это время посетители кафе, но мы смотрели друг на друга, и никого больше не видели. Не дожидаясь приглашения я присел на стул и продолжая довольно-таки глупо улыбаться, спросил ее:
— А ты кто?
Она вдруг посерьезнела, и строго посмотрев на меня, ответила вопросом:
— Мы уже на ты?
— Я думал…, — начал я, но меня перебили.
— Ладно, не оправдывайся, — Она снова улыбнулась и протянув руку, сказала, — меня зовут Ольга. Для друзей я Оленька, для мамы Олечка, для любимого … пока не знаю.
И хитро улыбнулась. Я почувствовал такой прилив в грудной клетке, что чуть не лопнул от напряжения. Она заметила это и рассмеявшись сказала:
— Только не сейчас, пожалуйста. Не в мою смену, ладно? – И снова засмеялась.
В моей голове постоянно что-то шумело, и последнюю фразу про смену я понял только потом. Когда проводил Ольгу домой из другого кафе, куда мы зашли после того как погуляли по улицам, рассказывая друг о друге. У меня был тогда неплохой автомобиль, Мерседесом называется, 124 кузов, 25 штук баксов, и стоял он неподалеку от кафе, но я почему-то не стал приглашать ее прокатиться с ветерком. Не стал, потому что не хотел, чтобы с ней у нас было так же, как и с другими. И еще не хотел выделываться.
Она рассказывала, я слушал, наслаждаясь тембром ее голоса, потом рассказывал я, стараясь не зажаться из риска быть непонятым. Естественно, что я не стал при первом же свидании говорить о том, как я зарабатываю на жизнь, но ее это, не очень интересовало. Мы шутили, рассказывая смешные случаи из собственных, и казалось, что весь мир радуется и наслаждается вместе со мной…
…Она жила на Басманной улице, на втором этаже старинного особняка со временем посеревшего снаружи до состояния советских бетонных зданий, со всех сторон окружавших этот чудом уцелевший дом. Провожать до двери я не стал, и на улице не задерживаясь, остановил такси, которое привезло меня к моей машине, сиротливо и обиженно глядящей на дорогу большими фарами.
Я сел в автомобиль и поехал. На Басманную улицу, где просидел под ее окнами полночи, гадая, спит она или думает обо мне, так как свет горел часов до трех, и иногда я видел легкую тень, мелькавшую позади полупрозрачного тюля. Каждый раз, когда она появлялась, мое сердце совершало высокий прыжок и замирало, паря в невесомости. С чувством, близким к отчаянию, я понимал, что влюбился и продолжаю это делать с такой скоростью, что остановиться нет никакой возможности.
Свет погас и я уехал. Метался по Москве, то разгоняясь до запрещенных в городе скоростей, то останавливался на набережной и выйдя из машины, смотрел в мутные воды реки. Любовь творит с человеком чудеса. Глядя в реку, я думал о том, как мне теперь жить. Продолжать воровать, означало, что я должен буду обманывать Ольгу, и потом, больше, как оказалось, я ничего и не умел. Да, был алмаз. Большой, очень большой алмаз, но продавать его, отдавать в залог, распиливать и т.д. я не желал и сомневался, что когда-нибудь пожелал бы. Это был мой камень, и этим сказано все. Денег, скопившихся после удачных краж и оставшихся после лихих загулов, было не так уж и много, каких-то двадцать тысяч. При моей тяге к мотовству их хватило бы на пару месяцев, а учитывая появление Ольги…
Я вспомнил про деньги, которые мне обещал Борис за то, что с самого начала мне показалось подозрительным, и впервые подумал, что если собираются обокрасть чью-то дорогую квартиру, где одних картин на миллионы, то десятка кажется не очень большим гонораром. Ведь проникнув в ту квартиру, я мог бы и сам вырезать пару-тройку полотнищ, с которыми придется повозиться при продаже, но они будут того стоить. Или поискать что-нибудь более ликвидное, например, деньги, дорогие побрякушки.
Да, с одной стороны вроде бы щедрое предложение, а с другой похоже на милостыню. Борис был серьезным дядькой, и познакомили нас тоже очень серьезные люди, представившие меня Борису как человека слова. Надо сказать, что за год нашего знакомства мы ни разу не подвели друг друга. Он всегда выплачивал деньги точно в срок, а я иногда работал по его наводке. Причем он всегда знал, что именно должно быть изъято, и где «оно» лежит. Это были удачные дни, точнее ночи. И для него и для меня.
Я еще смотрел в воду, стоя на набережной, возле горбатого моста, когда решил, что завтра с утра позвоню Борису и расскажу ему все без утайки. Все свои мысли по поводу «дорогой хаты», и по поводу невысокой оплаты моих рисков. И предложу увеличить цену …вдвое. Попахивало наглостью, но я уже так решил, и отступать не собирался.
Ангел не возражал. Честно говоря, он никогда не возражал, а если это понятие применимо к нему, то если и возражал, то на свой манер. У меня просто не получалось задуманное. И я всегда знал, кто тут, извиняюсь, «нашкодил». Было два случая, когда при осмотре места проведения предстоящей кражи, я чувствовал некое стеснение в груди, словно в воздухе резко упал процент содержания кислорода. И оба раза я не придал особого значения внезапно пробудившейся астме. Но оба эти случая были неудачными. Нет, меня не арестовывали, и даже не задерживали. Мне так же не приходилось улепетывать со всех ног. Потому что в первом случае в той квартире, куда я должен был проникнуть через несколько часов, случился сильный пожар, а во втором помешало заказное убийство какого-то крутого мафиози. Улицы и переулки вокруг Большой Дмитровской улицы были нашпигованы ментами, и мое появление с альпинистским снаряжением могло вызвать нежелательные вопросы. И тогда я понял, кто не хочет, чтобы я обкрадывал эти квартиры. И согласился, не мог не согласиться.
Я попытался вспомнить, не испытывал ли я каких-нибудь неудобств в дыхании, когда Борис предлагал мне это дело, но ничего подобного на ум не приходило, и это радовало. Если Ангел спокоен, значит спокоен и я. И сейчас, когда я решил поднять цену, дыхание оставалось ровным настолько, насколько оно бывает у только что влюбившегося человека….
…Утро началось довольно рано и не совсем так, как я планировал. Меня разбудил звонок. Не размыкая глаз, я на звук нашел трубку и спросил, все еще пребывая в полусне:
— Алло?
— Здравствуй, Кирилл. Я не разбудил тебя?
Это был Борис. Я открыл глаза и взглянул на часы, висевшие напротив. Большая стрелка болталась между восьмеркой и девяткой.
— Рановато конечно, но я слушаю тебя, — Борис был старше меня вдвое, если не больше, но я всегда старался держаться с ним солидно, копируя кого-то (а может всех сразу!) из голливудских персонажей.
— Время – деньги, дорогой. Слышал такую фразу? – Голос собеседника был одновременно и вежлив и холоден. Впрочем, как всегда.
— Приходилось, — я усмехнулся, — я слушаю тебя.
— Не хочу задерживать тебя и потому коротко: ты обдумал мое предложение?
— Да, — я специально ответил покороче, чтобы вызвать следующий его вопрос.
— И на чем же остановился? – По его тону нельзя было сказать, что он сильно заинтересован в моем «да» или «нет». Словно спрашивает из вежливости, или для статистики.
— Я отвечу да, но есть одно небольшое но.
— Но?! – В его тоне что-то неуловимо изменилось, и я проснулся окончательно.
— Маленькое но, которое я хотел бы обговорить, прежде чем мы ударим по рукам.
— Я буду у себя в офисе через полчаса. Когда ты сможешь подъехать, чтобы устранить это последнее «но»?
— Через час.
— Договорились.
И повесил трубку. Не дожидаясь моего ответа. Это был не то чтобы плохой признак, но за все время нашего знакомства, я не могу припомнить ни одного случая, когда он отключался бы таким вот образом. А если вспомнить, что он позвонил ни свет, ни заря, то появляется некоторое ощущение беспокойства, которое мне никогда не нравилось. Что-то определенно было не так, но я не мог знать что именно, а потому не стал загружать себя думами, и вскочив с кровати, направился в душ. Вода помогает отвлечься от хмурых мыслей. Тем более, что второй моей мыслью было воспоминание о девушке, живущей на Басманной улице…
… — Кирилл, я понимаю тебя, и хочу сказать, что прежде чем ты пришел к такому выводу, я уже разговаривал с заказчиком, и он объяснил мне некоторые моменты, о которых я не хотел бы распространяться. Единственное, что я могу сказать — это не кража, не убийство, и не похищение. Никакого насилия, и почти никакого криминала, если не считать твоего проникновения в квартиру не совсем традиционным способом.
Я посмотрел на Бориса. Невысокий, полноватый, с маленькими пухлыми пальчиками, но старательно молодящийся старикан, богатый до неприличия, сейчас он напоминал не преуспевающего дельца, а напуганного чем-то зверька. Он курил сигарету, что тоже было непривычно – до сих пор я думал, что он не подвержен этой привычке.
— Борис, — я держался спокойнее, но у меня было преимущество молодости и незнания, — если все так, а я склонен доверять твоим словам, то тогда естественный вопрос – почему так много?
Борис нервно кивнул и посмотрел на дверь своего богато обставленного кабинета.
— Не спрашивай, пожалуйста. Если тебе что-то кажется подозрительным, лучше откажись, а я скажу, что ты куда-то пропал, залег на дно, уехал, неважно что… Ни сути дела, ни адреса ты не знаешь, так что волноваться по поводу твоего исчезновения никто не будет. Но если ты возьмешься за это, заднего не должно быть, понимаешь?
— Понятно. Ладно, я согласен, — я беспечно махнул рукой, делая вид, что не придаю значения ни его необычному поведению, ни странным, полных скрытых угроз словам, — как с оплатой?
— Все деньги я отдам тебе, как только ты войдешь в курс дела.
Это было что-то новенькое. Воздух в кабинете слегка загустел, и я поправил галстук, слегка придавивший мне горло.
— Если не секрет, почему до? – Я смотрел на него, стараясь не упустить ни малейшего движения. Мне был знак, в этом я не сомневался. Ангелу что-то не нравилось, но к сожалению, услышать что именно я не мог. И отступать теперь вроде было уже поздно. Вроде как только что согласился.
— Потому что потом меня долго не будет. Может два месяца, может три, — он задумался, глядя куда-то перед собой.
Я прокашлялся, напоминая о своем присутствии.
— Последний вопрос, Борис, когда?
— Когда? Я не говорил? – Его удивление было немного деланным, но совсем чуть-чуть, — Завтра.
Да-а, новости. На любое дело я всегда шел лишь после тщательного осмотра местности не только прилегающей к месту кражи, но и всех вероятных и невероятных путях отхода. Как запланированных, так и запасных. А это требовало времени. Порой уходила не одна неделя, прежде чем я запоминал район так, чтобы не заблудиться в тупиковых дворах в центре города или однотипных домах новостроек. У меня выработались определенные схемы, по которым я составлял план предстоящего дела, и я не собирался менять своих привычек. Неважно удачной была кража или не очень. Важно было уйти, не оставляя за собой никаких следов. И эти приготовления тоже требовали времени, пусть и не столько.
Я еще раз прокашлялся, чувствуя неприятный озноб. Не хватало еще заболеть, тогда я точно не пойду никуда, это тоже было устоявшейся привычкой – никогда не красть, если я не чувствую себя в форме.
— Завтра, — повторил я, — а детали?
— Завтра, вечером, — сказал и уставился на меня, словно ожидая, что я сейчас встану и откажусь.
Он угадал. Эти глупые предосторожности могли лишить меня самого главного, чем я обладал – моей свободы, и естественно, мое предварительное согласие просто теряло силу.
Я встал, и сотворив на лице сочувственную улыбку, произнес:
— Значит, не судьба, Борис. Ты знаешь, я так никогда не работаю.
— Знаю, Кирилл, и поэтому не настаиваю ни на чем. Поверь, это не моя прихоть, и мне самому многое не нравится в этом деле, но отказаться я не могу. А ты, вольная пташка, лети куда глаза глядят. Бог даст, еще свидимся.
Я уже направлялся к двери, когда услышал его последние слова. Ничего особенного в них не было, но тон, с каким они были произнесены, заставил меня обернуться. Чтобы увидеть печальные глаза скупщика краденного.
— У тебя проблемы? – Я стоял перед его массивным столом и смотрел на человека, который за несколько секунд состарился лет на десять, и пытался унять бьющееся сердце.
Он ответил быстрым взглядом, и опустив голову куда-то вниз и вбок, глухо сказал:
— Да, у меня кроме тебя нет никого, кто смог бы сделать это без шума и наверняка. Но ты отказался, значит, нет и тебя.
Я думал секунды полторы и молодость (точнее глупость, присущая этому периоду жизни) взяла верх.
— Ладно, я не хочу тебя подводить, но давай условимся, что это в последний раз. Никаких больше туманных дел, все должно быть ясно и четко. И последнее, когда ты расскажешь что и где?
— Завтра вечером, здесь. Я буду ждать тебя в 11 вечера, охранник будет предупрежден и впустит тебя. Сразу после инструктажа вы поедете на место, а как только ты выполнишь свою работу, тебя отвезут, куда ты укажешь.
Последнее мне не понравилось особенно, но я промолчал, потому что имел на сей счет некоторые мысли.
— Хорошо. Завтра, в одиннадцать я буду у тебя….
………………………………………………………………………………………………………………………………………………..
…Я едва дождался трех часов дня, чтобы позвонить Ольге. Мы договорились вчера, что я позвоню ей, когда она вернется из института. Ольга училась в МГУ, на факультете журналистики, и насколько я понял, ездила она не на Воробьевы горы, а куда-то не то на Воздвиженку, не то на Манежную. Она сдавала экзамен, и раньше трех не обещала вернуться.
Трубку сняли после второго гудка.
— Алло?! – Голос в телефоне, искаженный длиной проводов и электрическими помехами показался мне голосом ангелочка. Любимого такого, родного.
— Привет, это Кирилл, — я не скрывал, как мне приятно ее слышать.
— Вешняков? – Я понял, что она шутит, и моя душа запела. Тем, кто неприятен, не дают повода улыбаться.
— Он самый и есть, — Я весь сиял, и меня можно было ввинчивать в патрон. Светил бы не хуже лампочки Ильича. Все-таки счастье всегда сопровождает глупость, поэтому оно так коротко.
— Привет, Вешняков Кирилл. Как дела?
…Мы поговорили немного. Ни о чем, просто так, чтобы привыкнуть друг к другу. Потом я предложил ей сходить куда-нибудь отметить круглую дату, и когда она спросила, какую, я ответил:
— Как, разве ты забыла? Сегодня же ровно два дня как мы знакомы!
Глупо, конечно, но мило. Она, вероятно, тоже так подумала, потому что когда мы встретились у памятника всех влюбленных (читай у памятника Пушкину), то первое что она спросила, прозвучало примерно так:
— А завтра у нас будет еще одна круглая дата?
— Если не успеем сегодня поссориться, — я нашелся и был доволен своим ответом.
— А ты не разоришься? – Спросила и так, с хитринкой посмотрела на меня.
Я сделал озабоченное лицо и старательно зашевелил губами, словно подсчитывая, сколько у меня денег. Потом тряхнул головой и решительно сказал:
— Нет. До завтра точно не разорюсь.
Ольга улыбнулась, но как мне показалось, немного тревожно. Наверное, я перестарался с театральностью. Мы пошли по бульварному кольцу, и я вновь не предложил ей прокатиться на моем автомобиле. Я старательно избегал в разговоре с ней таких щекотливых для меня тем как работа, заработок и профессия. Поэтому, когда разговор приближался к опасным темам, я старался отвлечь ее каким-нибудь анекдотом, или смешным случаем. Но она не была дурочкой, и моя примитивная попытка уйти от вопросов кто я и чем занимаюсь, была замечена ею почти сразу. Ольга не припирала меня к стенке лишь из вежливости, в чем сама же потом и призналась.
Мы сидели в небольшом, но дорогом ресторане «Садко Аркада», и она неожиданно спросила меня:
— Кира, можно я буду тебя так называть?
— Конечно, меня мама так называла, в детстве. Правда, тогда мне это имя не очень нравилось.
— Не девчачье похоже, да?
— Ну, да, — я смотрел на нее и упивался тем, что нахожусь рядом с такой девушкой. Она имела право называть меня как угодно, лишь бы не гнала от себя.
— Кира, кто ты? – И посмотрела своими голубыми глазами прямо мне в душу.
— Я? – Я смутился, потому что рассказывать сейчас анекдот или начать сморкаться в салфетку означало бы полный «провал», и сделав загадочное лицо, я ответил вопросом на вопрос, — а ты как думаешь?
— Откуда мне знать? – Она пожала плечами, — Не знаю, но по-моему ты либо «сыночек» папеньки из кремля, либо мошенник.
На меня словно вылили ушат …кипящей воды. Не холодной, а горячей, еще бурлящей, обжигающей не только кожу, но и мышцы, шевелящиеся под ней. Я с трудом смог выдавить на своем лице улыбку.
— За что?
— Ни за что, — она спокойно, словно мы выбирали какой кофе будем пить, провела пальцем по все еще лежавшему на столе меню и сказала, — ты ни разу не сказал о том, чем занимаешься, где учишься, учился ли вообще. Насколько мне известно, все мужчины пытаются покорить девушек своим положением в обществе, деньгами, знаниями или идеями. Ты не похож на них. Но в то же время тратишь деньги, оставляешь хорошие чаевые, приглашаешь меня в дорогие рестораны, неплохо одеваешься. Я думаю, что у тебя есть машина, иномарка, может она сейчас в ремонте. Это все означает, что деньги у тебя есть. А раз ты не рассказываешь о себе, то ты либо мошенник, либо твои родичи крутые мажоры откуда-нибудь из правительства.
Это было поразительно. Тут пахло не женской интуицией, а настоящей мужской логикой. Фактической, за каждым пунктом которой подтвержденные наблюдения. И глядя в ее честные глаза будущего журналиста, я чуть не выдал себя. Не успел. Воздух застрял у меня в горле и осел вязкой жидкостью, принуждая сделать глубокий вздох. Ангел был начеку.
— Ну, товарищ Холмс, вы настоящий Пинкертон. Так раскусить меня?! – Я старался придать лицу озабоченно-шутливое выражение, и понизив голос почти до шепота, сказал, — да. Я внебрачный сын королевы Елизаветы, но это страшная тайна, и все кто ее знает, должны умереть или…
— Или?! – Ее чрезвычайно заинтересовала альтернатива, и она даже подалась вперед, и наши головы почти соприкоснулись.
— Или выйти за меня замуж, — закончил я тем же шепотом и изловчившись, чмокнул ее в щеку…
…Лягушачьи лапки оказались похожими на вареные куриные крылышки, а соус из какого-то тропического дерева смахивал на обычный соевый, но в целом обед был неплох. В смысле кухня самая обыкновенная, но обслуживание и цены…Ангел тоже был возмущен, потому что у меня то и дело перехватывало дыхание. Правда, это случалось, когда я «ненароком» прикасался к ее руке. Совпадение…
…Про род занятий пришлось соврать. Я рассказал ей, что занимаюсь ценными бумагами, тем более что я интересовался этим видом деятельности, точнее людьми, которые этим занимаются. Брокерами называются. Так вот они частенько уносили с собой наличными немалые суммы. Я крутился в толпе на так называемых биржах, и наблюдал за людьми, только что заключившими сделку. Один что-то покупал, другой что-то продавал. И кто-то из них обязательно уходил с деньгами. И очень часто не куда-нибудь в банк или хранилище, а попросту домой. Брокеры были молодыми людьми со всеми пристрастиями и желаниями. И имели деньги. Поэтому после удачного дня мало кто оставался сидеть перед телевизором. У меня было в запасе около трех-четырех часов на то чтобы обчистить квартиру, пока ее хозяин обмывает или обкуривает очередную сделку. Несколько раз выпадали не очень хорошие уловы. Пара тысяч, не больше. Такие дела я называл «халтурой».
Естественно, что об этом я не стал рассказывать, ограничившись тем, что сказал ей, будто выполняю для банков некоторые заказы по скупке ценных бумаг. Как-то раз удалось подслушать разговор двух модных брокеров, таких, знаете, вспотевших ботаников, с красными отметинами в переносье. От очков. Один рассказывал, что у него есть заказ на несколько тысяч ваучеров. Помню, как я был удивлен, услышав, что эти ваучеры нужны кому-то в таком количестве. И запомнил. Сейчас вот, пригодилось.
Ольга несколько удивленно посмотрела на меня:
— Но сейчас же рабочий день? И вчера тоже, а ты прохлаждаешься?
— Я в отпуске, — развел руками, словно извиняясь перед ней за свою праздность, — могу я отдыхать раз в году?
— А, понятно, — подозрительность исчезла из ее взгляда, но все равно, сегодня она была другой. Самое удивительное, что такой она мне все равно нравилось. Такой опасной, дотошной, логичной, — А где твоя машина?
— Там, — я махнул рукой куда-то за спину, — на Пушке оставил.
— Интересно, — она посмотрела на меня каким-то другим взором, испытующим, что ли? – Ты всегда такой, или …
— Или это в первый раз, — признался я.
Она засмеялась, и мне стало легко. Больше мы не говорили на тему денег и методов заработка. После безвкусного, но сытного обеда, мы гуляли по набережной, болтая о чем-то несущественном, просто, чтобы общаться. Когда я взял ее за руку, она посмотрела и спросила:
— Это обязательно?
Я отпустил ее.
— Нет, но мне хотелось прикоснуться к тебе, — со мной творилось что-то неладное. Я почти все время говорил правду. Кроме той вынужденной лжи, все остальное можно было считать сказанным почти под присягой.
— А потом тебе захочется еще что-то? – Она явно играла со мной, и я, всегда игравший лидера в отношениях с женщинами, был согласен и на такую роль, лишь бы угодить ей.
— А что, у меня есть шанс? – Я указал глазами на ее руку, которую она не вырвала из моей.
— У кого их нет? – Странная фраза, но имеющая право…
…Мы расстались около десяти часов вечера, успев побывать на Пушке, где из такси пересели в мой автомобиль. Ольга долго ничего не говорила, глядя в окна автомобиля, поэтому когда она заговорила вновь, я был несколько не готов.
— Все-таки ты очень странный, Кира. Вроде бы не хулиган, но что-то преступное в тебе есть. Опять же не из мажорной семьи, но в вежливости не откажешь. Говоришь что брокер, а сам теряешь время, ничего не делая, когда там такие дела творятся. И потом, почему ты не говорил, что у тебя есть вполне приличный автомобиль, как я понимаю он еще новый?
Машина была куплена прошлым летом, и я согласно кивнул головой, старательно объезжая несуществующие колодцы, лишь бы не встречаться с ней взглядом.
— Может ты шпион? – Сказала и замолчала. Резко так, словно испугалась, что ее сейчас уберут за длинный нос и бескостный язык.
Я улыбался, не зная, что ей ответить. Я чувствовал себя одновременно и счастливым, и обеспокоенным. Такой, тревожно-радостный бутерброд.
Она ушла, я остался сидеть в машине, тоскливо уставясь в спидометр. Воздух не густел, дыхание не спирало, но это и не нужно было. Я чувствовал приближение беды. Всей своей воровской шкурой чувствовал, и для этого мне не нужен был никто. Никогда еще за свою короткую, но богатую событиями жизнь вора-альпиниста, я не испытывал ничего подобного. Что-то было страшно не так. Куда-то закралась чудовищная ошибка, но найти ее было непросто, а уж в моем теперешнем состоянии…Вдобавок усилилось подозрение, что я заболеваю. Болело горло, и вообще… Надо было ехать домой, и постараться, очень постараться выздороветь к завтрашнему вечеру…
…Ничего не вышло. В смысле не помогли никакие аспирины, и когда к ночи температура поднялась до 40, я вызвал «Скорую». Я не боялся умереть, но очень хотелось сбить душащий меня жар. Дома не осталось ничего такого, до ближайшей открытой в это время аптеки минут пятнадцать ехать, так что «Скорая» была подходящим, хоть и не самым быстрым вариантом. К тому же они могли бы сделать укол, сбивающий температуру лучше всякого аспирина.
Как я и ожидал, скорая приехала через сорок минут. За это время я несколько раз проваливался в тревожное забытье, заполненное полузнакомыми образами, но каждый раз очнувшись, я смотрел на часы, отмечая сколько времени прошло после моего звонка. Самое удивительное, что я просыпался каждые десять минут. В 11 я позвонил, в 11:40 уже звонили в дверь. Ничего не ведавшая о том, что со мной происходит, Зинаида Артемовна не желала никого впускать, пока я не крикнул ей, едва собрав для этого все силы.
Далее провал…Снова лица, на фоне чего-то очень белого…Чья-то неразборчивая речь, и вдруг четкий вопрос и мой голос, спокойный такой:
— Нет, в больницу я не поеду, — будто соображаю, что говорю.
Несколько раз мелькало лицо Зинаиды Артемовны, с то ли обиженным, то ли растерянным выражением…Борис…Борис?! Откуда он здесь взялся?!! Я открывал глаза и справа и слева от себя видел незнакомые лица. Бориса не было. Я хотел спросить, куда делся маленький такой, полноватый скупщик краденого, но меня успокаивали, а незнакомая девушка предлагала полежать с ней немного. Нет, это была совсем не Ольга, и я не знаю, почему она так торопилась. Но она обманула. Я лег, а она нет. Только руки положила мне на лоб и …не помню куда. Может никуда, не помню. Был еще белый мужчина. Точнее одет во что-то белое, халат, наверное. Он что-то говорил мне, кажется о преимуществах Жигулей перед всеми остальными марками. Самый странный довод, который я слышал в пользу Жигуля, звучал примерно так:
— Если разделить скорость Жигулей на их массу, а полученное умножить на ширину колес, то после двадцати тысяч пробега мы получим коэффициент роста возможностей самих Жигулей, что наглядно видно при сравнении с подобными коэффициентами всех остальных автомобилей.
Я подумал, что доктор либо пьян, либо придурок, у которого просто нет денег на иномарку. И снова услышал свой голос. Ровный такой, уверенный. Только слова странные:
— Нет денег…
На что патриот отечественного автопрома радостно заржал и отдышавшись, сказал:
— Это ничего, главное не спиться. Ведь если спиться, то какое уж тут вождение?!
В чем-то он был прав, но в чем, я не успел понять. Снова был провал, но в этот раз уж провал так провал! Я открыл глаза, когда птицы, решив, что все уже проснулись, принялись галдеть, щебетать, чирикать и даже кукарекать у меня под окнами.
Был день. Ясный, солнечный летний день. Я чувствовал себя разбитым, но мне было спокойно. Снова захрипел петух, которого держал сосед по балкону. Обычный деревенский петух, только очень уж хрипатый. Жил на балконе у соседа, гадил у меня. Противная, бесполезная птица. К тому же старый и с необыкновенным самомнением. Говорят, в смысле бабушка рассказывала, что пару лет назад он выбил глаз бродячему коту, когда тот решил им закусить.
Было около пяти часов дня. Едва слышная музыка, предваряющая новости на первом канале и я лишний раз убедился, что мои часы как всегда отстают. Давно надо бы их заменить, но это мамины еще. Она по ним на работу вставала, и мне перекручивала, давая возможность поспать чуть подольше. Ма…
Я повернул голову и увидел на маленьком журнальном столике возле себя большой графин с водой, какие-то лекарственные упаковки и огромный апельсин. Вообще-то я не большой охотник до цитрусовых, но тут мне так захотелось его съесть, что я не мешкая разделался с ним, не утруждая себя поисками ножа. Приятный вкус освежил спекшийся рот, и я попробовал встать. Голова слегка кружилась, но так, в общем-то, было сносно. Ни о каком деле не могло быть и речи, потому что в таком состоянии, без посторонней помощи, я мог дойти лишь до туалета.
Я – человек, который очень щепетильно относится к данному слову, поэтому первой мыслью после туалета, была о телефоне. Трубка лежала в комнате Зинаиды Артемовны. Я набрал домашний номер Бориса, и прождав шесть или семь гудков, выключил телефон. Чувствуя, как плохое настроение овладевает мной, я перезвонил ему в офис.
После третьего гудка я услышал приятный женский голос:
— Я слушаю вас.
Это была его секретарша. Она знала меня, поэтому я позволил себе немного интимности в голосе:
— Здравствуй, Людочка. Это Кирилл.
— Здравствуй, Кирилл, — она иногда строила глазки, но чаще недотрогу. Потому что при этом был Борис.
— Скажи, пожалуйста, а Борис на месте?
— Нет. Его не было сегодня, и похоже что не будет.
— Не будет? – Я сначала удивился, но потом вспомнил, что в офисе мне нужно быть в 11 вечера, когда Люды там уже не может быть.
— Да, он звонил, сказал, что задерживается с потенциальным клиентом, а потом идет ужинать с женой. С бывшей.
— Не с тобой?! – Я наигранно возмутился, но оказалось, что эта тема действительно больное место молодой секретарши.
— Представляешь, я его прошу уже вторую неделю сводить меня в Останкино, а он все некогда, да некогда! А мымру свою повел!
— Не кипятись, Людочка, зато можешь утешиться, что ты моложе ее вдвое, и все рестораны у тебя впереди, — я искренне так думал, и похоже вновь попал в точку.
— Вот именно! — Мстительной интонации, с которой она произнесла эти слова, хватило бы на несколько человек, — а я и через десять лет буду молодой, а она вообще превратится в таракана.
— Усатого, — добавил я, и мы вместе засмеялись. Я был слишком обессилен болезнью, чтобы поддерживать эту милую беседу, и намекнув, что в Останкино мы и без Бориса можем сходить, попрощался с окончательно повеселевшей девушкой. Правда, у меня настроение было не таким праздничным.
Мне нужно было предупредить Бориса, но как это сделать, зная лишь эти два телефона, и по которым его, скорее всего, долго не будет, я даже не представлял. Значит, оставалось лишь одно. Попробовать разогреться до вечера так, чтобы меня хватило на несколько минут. Взобраться на третий этаж, проникнуть в квартиру и нажать на кнопку. Кажется так? Как говорил один мой знакомый – гавно вопрос!
Я вспомнил, где у бабушки хранится особый кофе, для активных дней, как она называла те дни, когда нужно было идти в какую-нибудь жилищную, муниципальную, или любую другую бюрократическую контору, в которой чтобы добиться решения вопроса требовалось приложить не только терпение, но и настойчивость. Тройная доза ее любимого кофе должна была хотя бы на время привести меня в более подвижное состояние.
Так оно и случилось. Я почувствовал внезапный прилив сил вызванный, скорее самовнушением, чем действием кофеина. Болезнь словно отступила, но не ушла, а затаилась, дожидаясь удобного момента. Я быстро оделся, привет в порядок волосы, нацепил очки, чтобы скрыть болезненную влажность белков, проверил карманы, на предмет наличия джентльменского набора, и прихватив небольшой рюкзачок, вышел из квартиры, тихонько заперев дверь. Бабушка спала, и я знал это абсолютно точно – ее музыкальный тенор-храп был слышен вполне отчетливо.
Рюкзачок, в котором было все, для того чтобы можно было подняться на Эльбрус, показался тяжелее обычного, но не настолько, чтобы сбить мою внезапную решимость выполнить обещанное. Страхи и сомнения я загнал поглубже, стараясь думать о том, что я буду делать завтра. Ведь завтра я снова увижу Ольгу. Точнее, надеюсь что увижу. Мы лишь договорились созвониться, но я почему-то не сомневался, что уговорю ее погулять.
Я ехал к дому Бориса, думая о девушке, которая вызвала во мне сомнения о смысле моей жизни. О том, правильно ли я живу, и может, стоить подумать о других способах жить не нуждаясь, законных? Мысль об алмазе постоянно витала где-то рядом, но каждый раз ее отгоняла другая, более решительная, отвечавшая на робкие вопросы:»А может все-таки попробовать продать?», категоричным:»Алмаз не продается!» Словно зритель, внимательно слушающий диалог двух главных героев, и не решивший, чья позиция ему больше по душе, так и я, прислушивался, присматривался, и каждое предложение было по-своему привлекательно. И вновь на сей раз победила та, которая решительней. Я прислушался к себе и понял, что мне нравится такой исход «поединка». Алмаз значил для меня куда больше, чем просто как средство озолотиться. У меня появился камень, и тогда изменилась моя жизнь, тогда я понял, что такое предательство, тогда Ангел спас меня и может, он хочет, чтобы я сохранил камень. А может, это просто цепь случайностей, совпадений?
…Бориса дома не было. Я понял это по отсутствию его авто и запертым наглухо окнам. Он страдал одышкой, незаметно так, но иногда начинал вдруг дышать, часто-часто. Я делал вид, что не замечаю, деликатно разглядывая что-нибудь из его безделушек, стоявших по всей квартире, а также и в офисе. Он доставал какой-то пузырек, и некоторое время дышал из него чем-то мятным. Где бы он ни находился, окна всегда были открыты. Сейчас его не было дома, сомнений быть не могло.
До условленной встречи в его офисе оставалось еще порядочно времени и, не зная где еще, кроме офиса можно найти Бориса, я поехал на Беговую. Внешний облик нелегального скупщика ворованного был вполне респектабельным, и многие, не зная его истинных дел, вероятно, считали Бориса настоящим профессионалом. Он собственно и был профессионалом, только несколько в другой области.
Я вспомнил, как нас познакомили. Это было в прошлом году, и у меня был хороший товар после двух удачных ночей. В основном золотые украшения, но парочка перстней с алмазами не меньше чем три-четыре карата и ожерелье из черного жемчуга тянули на кругленькую сумму, которой не было у моего тогдашнего скупщика. Григорий, так звали старого не то еврея, не то грузина (а может, грузинского еврея), был со мной откровенен, и признался, что почти все, что я ему приносил, он отдавал Борису, с небольшим «наваром» для себя. И что сейчас он уже хочет отойти от дел, и если я не против, то он может познакомить меня с человеком, который имеет репутацию серьезного и обязательного человека.
Вид у Григория несколько не соответствовал его словам, но тогда я не придал этому особого значения. У меня даже не возникло мыслей, с чего это вдруг человек берет и отдает такой прибыльный «контракт» (я считаю, что вести со мной дела для него было одно удовольствие – я никогда не мелочился, и не торговался) какому-то человеку. Не может, ну, так не может. Потом мы познакомились с Борисом, и я почти сразу почувствовал разницу. Борис тоже никогда не мелочился, что иногда водилось за Григорием, и многие суммы по нашим сделкам округлял в мою сторону.
— Для удобства и простоты счета, — приговаривал Борис, кладя на стол вместо девяти с половиной тысяч целую пачку в сто листов.
Да, было приятно работать с таким человеком, но сейчас мне в голову то и дело лезли мыслей, что сегодня не тот случай, когда я могу не обращать внимания на предчувствия, коих было немало. Да что там немало – я каждую секунду чувствовал, как скребутся во мне котята с металлическими когтями, и никакие успокоительные мысли, типа:»Все, в последний раз и все!», не могли заглушить это тревожное чувство беды…
…На Беговой улице как всегда была пробка. Здесь вообще такое место, что даже в воскресенье, когда половина москвичей выезжает за город, есть риск постоять 15 или больше минут в непонятно почему образовавшемся заторе. Сворачивая с Ленинградского проспекта, я увидел длиннющую очередь машин, заполнивших все обозримое пространство. Делать было нечего, и, остановившись за синим «Жигуленком», я стал одним из участников этой пробки. Машины почти не двигались. Если кто-то вдруг проезжал вперед пару метров, остальные либо пытались встать за ним, считая, что этот ряд будет двигаться быстрее, либо завидовали. Тихо или громко выражая свое недовольство, направленное, естественно на головы отцов города, допускающих такое безобразие и не делавших ничего для устранения оного.
Ругаться и портить себе и без того подвзвинченные нервы я не хотел и просто отгородившись от всех стеклами, врубил погромче какую-то попсу, ненавязчиво твердившей о несчастной любви со счастливым концом. Песня была дурацкой, и я пощелкал кнопками на магнитоле, подыскивая что-нибудь более приемлемое.
От неожиданного стука в окно автомобиля я вздрогнул. Взглянув на стучавшего, я выпрямился и нажал на кнопку. Стекло опустилось, и нечесаная шевелюра подростка едва не заполнила салон моего автомобиля.
— Эй, что надо? – Я отпустил кнопку, и голова застряла на полпути.
— Ай, дяденька, больно! Опусти стеклышко! – мальчик заверещал как ужаленный, и я слегка припустил стекло.
— Что надо?! – Борясь с брезгливостью, я сумел вытолкнуть немытую голову обратно.
— Дай денег, дядь, жрать хочу, сил нет! – Его глаза горели не голодным, а алчным блеском. Не знаю, откуда во мне такое знание «глазного поблескивания», но в том, что он не голоден, я почти не сомневался.
— Зачем же в машину лезешь?
— Дай денег, дядь! Дай!
У него было плохо с головой. То, что от нее пахло, как от мусорного бака было еще полбеды. Парень явно не понимал, что такое давление на меня может ему выйти боком. Я не жаден, и даже готов был дать ему немного денег, но потом пришла в голову мысль, что он на самом деле знает, что делает. От такого напора многие, лишь бы избавиться от неприятного запаха и прочего, сразу отдали бы ему то, что он просил, и я уверен, больше чем какой-нибудь нищенке, униженно просящей милостыню где-нибудь в переходе. Но сегодня он не угадал. Я поднял стекло и отвернулся от настырного пацана, снова щелкая кнопками в поисках нормальной песни.
Наглец постоял немного, а затем, плюнув в мое стекло, бросился бежать между машинами. Меня чуть не стошнило от вида стекающей слюны. Сдерживая себя, чтобы не броситься в погоню за ним, я открыл дверцу и тряпкой вытер слюну.
— Надо же какой! – Послышался чей-то голос, и обернувшись, я увидел пожилого мужчину, сидевшего на заднем сидении длинного черного лимузина, — В наше время про таких говорили, что они кирпичи продают.
Я посмотрел на него, и не зная, что ответить, пожал плечами. Я слышал про то, как «продавали» кирпичи, но обсуждать эту тему у меня не было настроения. Горло вновь перехватило, и воздух поступал недостаточными порциями.
— А что же вы за ним не побежали, молодой человек? Мне кажется, что вы могли бы догнать этого хулигана и проучить его, чтобы впредь неповадно было, — «старик», как окрестил я про себя словоохотливого мужика из лимузина, смотрел на меня, слегка прищурив глаза. То ли от солнца, то ли…
— Незачем бегать, — я бросил тряпку под сидение, — извините, я тороплюсь, — и сел в машину.
Но «старик» рассмеялся и сказал:
— И куда же вы поедете? Все же стоят?!
Да, действительно. Пробке не было видно ни начала, которое явно было за Ваганьковским кладбищем, ни конца, который мог прибавляться уже на Сущевке. Я посмотрел на бордюр. Высокий, сантиметров тридцать или больше. Жалко машину, но стоять мне было невмоготу. Кто-то сильный душил меня, почти перекрыв доступ кислорода. Седьмым или десятым чувством я понял, что мне надо уехать из этого места. Мерседес, слегка пробуксовав задними колесами, практически запрыгнул на тротуар. Я вел машину на приличной скорости, объезжая редких, жмущихся к стене прохожих, и чувствовал, что потихоньку, полегонечку способность дышать возвращается ко мне.
Я перескочил на трамвайные пути и несмотря на противное дребезжание и тряску, поехал еще быстрее, стараясь колесами попадать на трамвайные рельсы. Мне удалось съехать с путей, прежде чем меня заметил дежуривший у моста гаишник, и вскоре я стоял возле офиса на Боткинском. Окна второго этажа были открыты, но это могли быть сотрудники ломбарда, которым, для вида, руководил Борис, на самом деле занимаясь совершенно другими делами. На часах было почти семь тридцать, и я решил подождать до восьми, когда ломбард закрывал свои гостеприимные врата для неудачников и сотрудники, уходя, выключали и закрывали – все по инструкции…
…Из небольшого кафе напротив, где я устроился для наблюдения за ломбардом, было видно не очень много, но самое главное – дверь, просматривалась замечательно. В кафе, несмотря на претензии называться кофейней, пахло так же как и в советских столовках времен моего детства, и кофе, который мне принесли, тоже отдавал какими-то несовместимыми с жизнью примесями. Отхлебнув маленький глоток, я отодвинул от себя сероватую чашку и подозвал официанта, не забывая о наблюдении.
— Да, — молодая девушка, может ровесница, а может и младше, выглядела развязной особой, с вульгарно подкрашенными глазами. Такой «Готик», с позволения сказать. И разговор у нее был соответственно – рязанский.
— Боржоми принесите, не открывая, — я не стал объяснять ей про кофе. Бессмысленно.
— У нас нет Боржома.
— Тогда другой минеральной воды, — я сдерживал себя. День грозил стать тем самым пакостным днем, который бывает хоть раз, но у каждого человека. Но девушка сама шла на скандал. Может, у нее тоже сегодня был не самый удачный день.
— А что же вы меня гоняете?! То кофе, то воды! Сразу бы сказали, я бы все принесла!
Известно, что любую фразу можно произнести по-разному, и от этого зависит практически все. Она произносила слова именно так, что мне захотелось или убить ее или убежать отсюда. Пронзительный, неприятно высокий голос, выводил меня из себя. И снова я почувствовал, как что-то обернулось вокруг горла и начинает медленно сдавливать его.
Я встал, и бросив какую-то купюру на стол, быстро пошел к выходу. Странное дело, чем ближе я был к выходу, тем сильнее меня душило. Спустя секунду все стало понятно. Знакомый мне длинный, черный лимузин стоял недалеко от входа в ломбард и кто-то, наклонившись, разговаривал с человеком на заднем сидении. Я не видел говоривших, но сомнений не было – это был тот самый «старик». Застыв в дверях кафешки, я не знал куда податься, чтобы меня не заметили, но тут поднял голову человек, стоявший на тротуаре, и над крышей лимузина я увидел голову Бориса. Он смотрел прямо на меня какое-то время, секунду, долю секунды, потом поднял левую руку и махнул.
Я перешел дорогу, направляясь к нему в обход лимузина. Борис сделал мне шаг навстречу, и я увидел, как поднимается затемненное стекло дорогого автомобиля.
— Кирилл? Почему так рано? Мы договаривались на одиннадцать, — Борис даже не смотрел на отъезжающий автомобиль, не спуская с меня встревоженных глаз.
— Здравствуй, Борис, — вместо ответа я протянул ему руку, и он, слегка смутившись, протянул свою.
— Здравствуй, здравствуй, — Борис «сделал улыбку», — и все же, почему так рано?
— Случайно, — мне стало легче дышать, — почти случайно.
Я тоже «сделал улыбку».
— Ну, ладно, раз случайно, пошли ко мне, посидим, чаю попьем и за жизнь поговорим, — он повернулся, направляясь ко входу.
Я посмотрел вслед поворачивавшему направо лимузину и спросил, глядя Борису в спину:
— А кто был этот «старик»? В лимузине.
Борис остановился.
— А зачем тебе это знать? – Он уже стоял лицом ко мне, но ей богу, я не заметил, как он повернулся!
— Да так, просто. Мы с ним познакомились минут десять назад, — я сделал вид, что мне абсолютно безразлично и рассказал ему о случае в заторе.
Борис, слушавший внимательно, посмотрел на меня, и когда понял, что мне добавить нечего, облегченно вздохнул, и произнес:
— Это один из моих друзей. Старых друзей.
— Понятно, — ответил я, и вслед за скупщиком нырнул в прохладную темень подъезда…
…В офисе уже никого не было. Борис предложил мне кофе и я, памятуя о недавней бурде, которую выдавали за благородный напиток, не отказался, справедливо полагая, что у Бориса он наверняка настоящий. Так оно и оказалось. Кофе был в меру крепок, что добавило мне немного тонуса. Моя несвоевременная простуда вновь начала выпускать свои щупальца, и очередная доза кофеина пришлась кстати.
— Итак, я слушаю тебя, — начал Борис, усевшись в свое кресло, — что случилось и почему ты так странно выглядишь.
Я не торопился с ответом, обдумывая его. В самом деле, как объяснить этому человеку про свои непонятные страхи? Еще подумает про меня, что я… Что он подумает, я и сам не успел додумать. Борис прервал мои размышления.
— Кажется, я знаю, почему ты приехал так рано.
Терять мне было нечего, и я довольно нагло развалившись на мягком диване, кивнул головой, показывая, что я весь – сплошное внимание.
— Ты боишься, — он замолчал, и как мне показалось, для того чтобы приступить к основной речи. Но я не угадал. Оказывается, он все сказал.
— Я боюсь? – Я переспросил его, надеясь, что он как-нибудь объяснит свои слова.
— Мне так кажется. Отсюда твоя нервозность и спешка. И я понимаю тебя, — он отпил из маленькой чашечки, — но ты должен понять и нас, — он слегка поморщился. И поправил себя, — их должен понять. Люди, чей заказ я прошу тебя выполнить, очень важные люди и такие мелочи, как воровство их попросту не интересуют. Их также не интересует твоя личность, но пойми, они не хотят, чтобы задуманное сорвалось по какой-либо причине, и в общем-то не важно по какой.
— И ради этого, я должен идти на дело с закрытыми глазами? – Я выглядел спокойным, но в душе поднималась волна возмущения.
— Все продумано. Ты уйдешь, как только сделаешь свою часть работы, — он замолчал, с интересом поглядывая на меня, — а откуда ты узнал про глаза?
Мне показалось, что я ослышался.
— Значит, меня повезут с завязанными глазами?
— Да, это условие не обсуждается. Они, — Борис многозначительно поднял глаза кверху, — не хотят допустить ни малейшего риска. И естественно, что это же служит гарантией твоей безопасности – если ты ничего не видел, значит, ты не опасен. Так что для тебя это лучше, чем уже сейчас узнать, где пройдет операция.
— Операция?! – Я взглянул на Бориса, — Слушай, ты знаешь, что я не самый болтливый человек, но сейчас мне хочется задать тебе пару вопросов.
— А если я не захочу на них отвечать? – Взгляд Бориса был каким-то нездоровым. Наверное, он тоже чувствовал себя не в своей тарелке.
— Твое право, — я поднял кверху плечи, — но тогда и я могу отказаться. И чем больше я узнаю, а точнее «не узнаю», тем сильнее мне хочется так поступить.
— Ты меня подставишь, — Борис не просил, не жаловался, не уговаривал. Он просто произнес эти слова, но я все понял.
— А ты не можешь отказаться? – Мне было немного жаль его.
— Нет. Я не могу отказаться.
Я задумался,
— Что ты хотел узнать? – Вопрос Бориса вывел меня из задумчивости.
— Этот старик из лимузина, — я смотрел на скупщика, сидевшего немного боком в большом кожаном кресле, — он имеет отношение?
— Да, — прозвучал короткий, но ясный ответ.
— Тебя шантажируют?
Борис не ожидал этого вопроса. Иначе я не могу объяснить его поведение. Услышав вопрос, он резко встал из кресла и подойдя к окну, так же резко закрыл его и повернувшись ко мне, медленно произнес:
— Это мой шеф, — он замялся, — в смысле бывший шеф.
Я подумал, что слово шеф звучит как-то очень уж по-американски. В самом деле, какой может быть шеф у скупщика краденного? Если только Борис не сотрудничал с …
— И еще, — слова ему давались с трудом, — сегодня последний день, когда нужно это сделать. Завтра будет поздно.
Где-то я уже слышал эти слова. Недолго порывшись в памяти, я вспомнил моего «крестного» Давида, который, можно сказать, дал мне путевку в эту жизнь. Тогда меня кинули, интересно, как будет сейчас? Опять кинут или просто завалят? Дыхание не спирало, и я подумал, что Ангел за это не опасается.
— Я пойду, но Борис, скажи мне, в чей дом мне нужно забраться?
Постаревший на несколько лет вечно деловой Борис, выглядел уставшим, разбитым стариком.
— Я… не знаю… не могу…, понимаешь?
— Не знаешь или не можешь? – Я понимал, что мучаю его, но эта информация могла пригодиться мне, хоть я еще не знал как.
— Ладно, слушай сюда, — он быстро подошел ко мне, и опустившись рядом, продолжил, — дом на Чистых прудах. Большой Харитоньевский 7. квартира 26. Никакой инструкции в одиннадцать не будет, и меня здесь не будет. Тебя встретит здесь человек, он же повезет тебя к дому. И от тебя зависит твоя собственная безопасность.
Не страх, а скорее возмущение, вот первое чувство, возникшее во мне после этих слов.
— И ты спокойно говоришь об этом?! Скажи честно, Борис, чем мне это грозит?
— Ничем. Они ничего не сделают с тобой, потому что ты поможешь им пройти в квартиру, после чего уйдешь через дверь, и будешь ждать в машине. Вся операция займет несколько минут. Никаких трупов, никакого воровства.
Я чего-то не понимал, но что именно, никак не улавливалось.
— Ты знаешь кто хозяин квартиры?
— Да.
— Кто же? – Я знал, что мы подошли к главному.
— Мой брат…
………………………………………………………………………………………………………………………………………………..
…В одиннадцать я вновь подъехал к офису Бориса. За то время, что у меня оставалось после разговора с ним, я успел съездить на Чистые пруды, пройтись пешочком по Большому Харитоньевскому переулку, посмотреть на дом с цифрой семь, и примерно определить, какая из квартир старого, четырехэтажного элитного дома, может быть 26-ой. В общем-то, ничего сложного. Можно спокойно подняться по стене дома, построенного еще до революции, и украшенного сохранившимися еще выступами, орнаментами и балконами, которые и должны были послужить мне сегодня.
Борис рассказал мне, что его сводный брат по матери умудрился изобрести что-то сверхсекретное, и похоже имел намерение продать свое изобретение неким бизнесменам из Европы. Что это было за изобретение, меня мало волновало, и насколько я понял, целью всей операции была выемка документов, связанных с этим открытием, которые брат Бориса хранил дома. Я должен был всего лишь помочь выкрасть эти документы, после чего (по словам Бориса), я буду отпущен на все четыре стороны.
В общем, все было понятно, местность, на случай непредвиденных обстоятельств с грехом пополам разведана, и ровно в 23:00 я остановил машину в Боткинском переулке. Как только я заглушил мотор и вышел из автомобиля, дверь в ломбард открылась, и оттуда вышел невысокий мужчина в пиджаке, серого цвета и махнул мне рукой. Я включил сигнализацию и пошел навстречу неизвестности…
… — Вы все поняли? – Мужчина, который так и не представился мне, стоял в кабинете Бориса, и смотрел на меня пронзительным взглядом офицера спецслужб.
— Да чего там непонятного? – Я разыгрывал туповатого воришку, все достоинство которого заключается лишь в умении лазить по стенам, — Залез, нажал, дождался, так?
— Да, именно в таком порядке. Я надеюсь, что вы не перепутаете, — это можно было воспринять как шутку, но тон человека в сером пиджаке не располагал к смеху.
— Не, не перепутаю, — я сделал вид, что хочу, но стесняюсь спросить, и похоже, что он правильно понял мою мимику.
— О деньгах не беспокойтесь, вам заплатят сразу после дела.
— После?! – Я даже не старался изобразить удивление, оно было вполне натуральным, — Но Борис сказал…
— После того, как все закончится, мы заплатим вам, но вместо десяти тысяч вы получите двадцать, — он посмотрел на меня, и усмехнувшись, добавил, — ведь вы, кажется, об этой сумме говорили с Борисом?
Так, нас прослушивали. Я подумал, что, наверное, не только телефонный разговор, но и содержание нашей беседы в офисе им известно, и снова почувствовал, как какая-то змея принялась сдавливать мое горло. Если им все известно, то, возможно, что они не захотят рисковать, оставляя в живых такого свидетеля, как я, и мне стало страшно. Впервые и по настоящему. Человек в сером пиджаке продолжал смотреть на меня тем же гипнотизирующим взглядом.
— Да, я посчитал, что дело, в которое влезаешь с закрытыми глазами, стоит больше десяти тысяч и …
— Я знаю, — человек в сером как-то слишком уж недобро усмехнулся, а может, это мое разыгравшееся воображение подкидывало страшные картины ближайшего будущего, — и мы заплатим, как я уже сказал, после завершения дела. Впрочем, если вы не согласны, то можете отказаться прямо сейчас, но…
Он замолчал, с показным безразличием уставившись в темное окно.
— Что «но»? – Естественно, мне было крайне интересно узнать в чем заключалось его многозначительное «но».
— Я не думаю, что это в ваших интересах, отказываться от подобного предложения, тем более что отказавшись, вы подставите Бориса, который за поручился за вас.
Мне не нравился его тон, и весь он мне не нравился, но в чем-то «серый» был прав – от таких предложений не отказываются.
— Хорошо, согласен.
— Итак, – оживился «серый», — мы начинаем?
— Да, я готов, — я внутренне подобрался и даже болезнь, словно понимая, что сейчас мне не до нее, ушла куда-то глубоко.
— Тогда, вперед, — он огляделся, словно вспоминая, не забыл ли чего и пропустив меня вперед, вышел следом, плотно притворив двери в офис…
…Внизу нас ждал автомобиль, но прежде чем сесть в него, я подошел к своей машине и вынул из нее рюкзак с принадлежностями.
— Экипировка, — пояснил я, отвечая на немой вопрос «серого», после чего сел на заднее сидение большого джипа. «Серый» сел впереди, рядом с водителем, который недобро покосившись на меня, завел двигатель. Мы тронулись в путь. Никто не завязывал мне глаз, и это лишний раз подтверждало, что о содержании всех наших разговоров им известно, так же как и мне. Дорога до Чистых Прудов в это время заняла чуть больше десяти минут, и в половине двенадцатого мы уже были на месте.
Джип, на котором мы ехали, остановился рядом с другим, таким же чудовищем, в котором сидело два человека. «Серый» опустил стекло и что-то показал водителю соседнего автомобиля, после чего я увидел, как открылась передняя дверка, и оттуда вылез человек среднего роста, тоже в сером пиджаке, и даже фигурой напоминавший моего провожатого. Он пошел в сторону дома, в котором должна была пройти операция по «выемке документов», почти сразу пропав из моего поля зрения.
Я сидел в машине, стараясь не думать о предстоящем деле, и к моему удивление это получалось и получалось даже слишком хорошо. Мысли крутились вокруг завтрашней встречи с Ольгой, и несмотря на всю серьезность предстоящего, я испытывал легкую эйфорию. Впрочем, я уже так устал бояться, что можно предположить, что состояние беспечности, вдруг овладевшее мной, было реакцией организма, уставшего от постоянного нервного напряжения. Я вспоминал слова этой удивительной девушки, ее голос, слегка птичью манеру наклонять голову чуть вправо, ее длинные пальцы и ухоженные ногти, и чувствовал, что не откажусь от этой девушки, даже если мне придется для этого завязать с моим ремеслом…
… Похожий на моего спутника человека вернулся спустя пару минут. Он подошел к нашему автомобилю и что-то тихо сказал «серому», на что тот кивнул головой. Человек удалился, и прежде чем «серый» обратился ко мне, я успел увидеть, как тот, другой, снова сел в соседний джип.
— Все, приготовься. Через десять минут начинаем.
Я посмотрел по сторонам, и увидев медленно бредущую по другой стороне улицы парочку, усомнился:
— Не рано? Вон, люди еще гуляют.
«Серый» повернулся ко мне.
— Проблемы?
— А по-вашему чужие глаза это не проблемы? – Ответил я вопросом.
— Пусть тебя это не беспокоит. Сейчас мы перекроем переулок и у тебя будет ровно пять минут, на то чтобы влезть на третий этаж. Тебе хватит этого времени? – Мне показалось, что он произнес последнюю фразу с некоторым презрением, и с трудом подавив желание нагрубить, я ответил:
— Мне не нужно столько. За пять минут я залезу на крышу и спущусь с нее дважды.
«Серый» кивнул и отвернулся. Я стал переодеваться…
…Трещин и выступов на стене было столько, что по ней мог забраться даже начинающий альпинист. «Серый» был человеком слова и ни во дворе, ни вокруг дома не было видно ни души. Как он этого добился – его забота, и вникать в это, тем более на высоте пяти метров мне не хотелось. До нужного окна оставалось еще примерно столько же, когда я, скорее почувствовал, чем заметил, что на меня кто-то пристально смотрит. Вначале я решил, что это мой спутник, работодатель, охранник и не дай бог палач, но спустя секунду убедился в обратном. Из окна второго этажа на меня пялилась чья-то небритая физиономия, и выражение было таким, что в двух словах и не опишешь. Мужчина лет пятидесяти, в майке белого цвета с лямочками, копной густых волос, выбивавшихся из-под этой самой майки, всклокоченные от сна волосы на голове и перекошенное от многих чувств лицо – примерно так. Более мелкие подробности я не разглядел. Я тихо прорычал опасно высунувшемуся из окна мужику:
— Сгинь! – И он сгинул в темном проеме большого окна.
Неприятный момент, но не спускаться же из-за этого?! Я продолжил восхождение и через пару секунд, вколачивал небольшой костыль в едва заметную трещину. Зацепив за нее карабин, я вынул алмазный резак и провел пару кругов по стеклу, предварительно присосавшись замечательной вакуумной присоской – штукой просто незаменимой в моем ремесле. Убрав резак, я легонечко постучал по стеклу, и решив, что дело сделано, осторожно потянул на себя рукоять присоски. Очерченный круг остался на месте. Я с изумлением посмотрел на стекло. Вроде бы обычное, не бронебойное, да и кто ставит пуленепробиваемые стекла на третьем этаже обычной квартиры, пусть и в элитном доме?! Нонсенс!
Пришлось снова резать. На этот раз я не ограничился двумя кругами, а для верности прошелся по окружности раз пять. Что-то тихонько тренькнуло. Потянув на себя присоску, я почувствовал, как стекло медленно, но все же поддается моему давлению. Секунда и первая преграда была устранена. Оставалась вторая рама, но я смотрел на кусочек стекла, удерживаемый присоской. Оно было не обычной, четырехмиллиметровой толщины, а как минимум в полтора раза толще. Я был удивлен, но время поджимало, и сняв этот кусочек, я принялся за внутреннюю раму. Там оказалось стекло такой же толщины, и тут уже пришлось повозиться. Потом выяснилось, что рамы заперты на обе щеколды, и я потратил еще несколько минут. Я не укладывался по времени, и это нервировало меня. Легкомысленно обещанные мною пара минут давно вышли, а я все еще висел на высоте десяти метров.
Наконец, я открыл окно и перевалил через подоконник, стараясь не шуметь. Но то ли из-за болезни, то ли из-за того что понервничал, когда вырезал стекла, я не заметил, что подоконник открывался на уровне письменного стола, стоявшего рядом с окном. Что-то упало, гулко прогремев в тишине темной комнаты. Я замер. «Серый» говорил, что дома никого не должно быть, но я почему-то не доверял этому типу и теперь стоял, почти не дыша, в ожидании, что сейчас откроется дверь в комнату и включится свет. Не открылась, не загорелся. Я перевел дыхание, и прикрыв распахнутое окно, двинулся к темному прямоугольнику двери.
Пару секунд постояв возле нее, давая себе небольшую передышку, а заодно прислушиваясь не идет ли кто, я осторожно взялся за ручку и потянул ее. Дверь была заперта! Такого я не мог себе представить даже в самом кошмарном сне! Я опустился на корточки и оглядел замок. Обычный замок, с ячейкой для ключа, в которой его естественно не было. А открывать замки я не умел. Просто не было нужды учиться, потому что я всегда обходился без этого, как оказалось необходимого навыка. Еще несколько секунд панического разброса мыслей и идея пришла, что называется, ниоткуда. Хотя, если честно, я догадывался, кто мог мне ее подкинуть.
Достав из одного из своих многочисленных карманов стальную отвертку, я стал приподнимать штырь, связывающий две половинки дверных петель. По тому, как тяжело штырь шел вверх, я понял, что его никогда не вынимали. Разобравшись с нижними петлями, я принялся за верхние. Пот лил с меня ручьем, заливая глаза и мешая работать. Руки вспотели не меньше, и отвертка не выскальзывала лишь потому, что я сжимал ее изо всех сил. Кое-как, со скрипом, штырь нехотя вылез из пазов. Дверь опасно накренилась в мою сторону, но я смог удержать ее, и даже без шума поставить рядом. Путь был открыт.
Ориентируясь наугад, я свернул влево, и выставив перед собой руки (фонарик остался в рюкзаке, который лежал в джипе. Еще одна моя ошибка.) я двинулся вперед, осторожно ступая с пятки на носок. Широкий коридор, по которому я передвигался практически на ощупь, кончился внезапно, и я был вынужден остановиться, потому что темнота здесь была еще гуще. Сердце билось так часто, словно это моя первая кража (хотя какая это кража – всего лишь открыть дверь!), а про спертое дыхание просто надоело не то что говорить, но даже и думать. Ангел бил тревогу во все набаты, заставляя меня то и дело останавливаться, чтобы перевести дыхание. Что-то здесь было не так, но что? Темнота покрывала все и в прямом и в переносном смысле. Сотни вопросов одолевали мое возбужденное сознание, и ответов пока не предвиделось. Пока, это может еще мягко сказано. Я вообще не знал, и не понимал, почему меня наняли? Неужели они не могли просто открыть дверь и войти? Или здесь есть сигнализация? Но если так, то выходит, что Борис обманул меня, сказав, что сигнализации в доме нет, а в это верить не хотелось. Если он обманул меня в этом, значит и все остальное, включая историю про брата, в чью квартиру я забрался с таким трудом, и про некоторые проблемы, которые возникнут у него, тоже вранье.
Вопросы, вопросы… Я стоял на месте, со странным чувством, что если я сейчас сдвинусь хоть на сантиметр, катастрофы не избежать. Во всем теле ощущался жар, а во рту было сухо как в пустыне Гоби. Может, поднялась температура, а может, Ангел старался мне что-то сообщить. Что-то очень важное, но я не мог понять. Но и стоять, ничего не делая, больше не было ни сил, ни времени. Надо было на что-то решаться, и я сделал это. Глаза к этому времени уже немного освоились с темнотой, и поэтому я смог различить справа и слева от себя двери. Слева была, по всей видимости, входная, а справа дверь в комнату.
Решение пришло внезапно, впрочем, оно всегда приходит именно так, по-крайней мере в моем случае. Я толкнул дверь в комнату, и на удивление она оказалась не заперта, как та, которую мне пришлось вынимать из петель. Неяркого света уличного фонаря хватило, что понять в какое я попал дерьмо. Прямо посреди комнаты, на большом пушистом ковре, навзничь лежал человек. Не осознавая свои действия, я сделал два шага и остановился возле неподвижно лежавшего тела. Не желая верить очевидному, я осторожно прикоснулся к нему. Тело было теплым, но мертвым. Меня будто парализовало. Самое страшное, что паралич охватил не только мои члены, потерявшие на время способность шевелиться, но и мозг! Стоя над человеком, который был убит совсем недавно, я тупо смотрел на него, не зная, что мне делать.
Бежать, бежать, твердил чей-то едва слышный голосок, но не было сил даже пошевелиться. Потом пришла идея проверить, может, все-таки он жив, и я вновь склонившись над телом, попробовал нащупать пульс, которого, конечно же, не было. Я выпрямился и в этот момент услышал подозрительный шорох. Словно электрическая искра пробежала по мне, и ступор прошел. Метнувшись в коридор, из которого донесся подозрительный шум, я остановился, прислушиваясь, но сердце билось очень громко, заглушая остальные звуки.
Выждав пару секунд, больше для того чтобы совладать с собой, я осторожно приблизился к входной двери и приложил ухо к мягкой коже, которой была обита дверь. Сначала, секунды три не было слышно ничего, и обманчивое чувство под девизом «пронесло», едва не заставило меня совершить ошибку. Я уже взялся открыть замки, запирающие дверь, когда еле слышный металлический лязг остановил мою руку.
Кто-то снаружи вставлял ключ, и у меня не оставалось более ни единой секунды на размышление. Не знаю, как я сумел разглядеть широкую задвижку, но решение пришло так быстро, что я даже не успел его обдумать, а рука сама задвинула маленький засовчик. Без шума это сделать мне не удалось, но все-таки везение это не просто так. Это серьезная штука, и шутить с ней я бы не посоветовал никому. В тот момент, когда я толкнул задвижку, кто-то, стоявший снаружи повернул в замке ключ, и оба звука слились в один. У меня появилось какое-то время, чтобы выбраться из капкана, в который я залез по собственной воле. Стараясь не шуметь, чтобы еще хоть какое-то время те, кто был снаружи, не догадались, что мне все понятно, я буквально пролетел расстояние до окна, в которое влез несколько минут назад.
И снова, мой хранитель не подвел меня. Вместо того чтобы не мешкая выбраться в окно, я осторожно выглянул из него и увидел прятавшегося в ночной тени человека, почему-то сильно напоминавшего «серого».
«Сволочь!» – С ненавистью подумалось мне. Но времени не было не только на чувства. Надо было решать, как убраться отсюда, и желательно без последствий. Я вспомнил про окно в той комнате, где лежал труп, и путь туда занял у меня гораздо меньше времени, чем в первый раз. Я напоминал загнанного зверя, который не хочет, и не может смириться с мыслью, что для него все кончено. Окно в этой комнате было поменьше чем то, в которое я влезал, но это не имело никакого значения. Сейчас я готов был пролезть хоть сквозь угольное ушко, лишь бы оказаться подальше отсюда. Шпингалеты вышли легко, но еще не открывая рамы, я снова посмотрел вниз.
Дело в том, что квартира была угловой, и это окошечко выходило на другую сторону переулка. То ли мое везение, то ли непредусмотрительность моих неизвестных врагов, что, в общем-то, ничего не меняло, но внизу никого не было видно. Еле сдерживая стучавшуюся во все двери панику, я еще раз осмотрел двор, и лишь убедившись, что никого нет, я потянул раму на себя. Двор был пуст и тих, как и положено всякому приличному двору в элитных местах города. Никто не шумел про камыш, не доносились пьяные женские взвизги и самое главное никто не кричал:»Вот он! Я вижу его, он в окне!»
План побега был прост. И до земли и до крыши было примерно одинаковое расстояние, но я принял решение лезть вверх. По двум причинам. Первая легко понятна любому, кто хоть раз пробовал подняться по отвесной стене и потом спуститься тем же макаром. Спускаться всегда труднее и опаснее, чем подниматься. Вторая причина была более глубокой, и я не уверен, что сам додумался до того, что внизу меня могли ждать другие участники этой жестокой подставы. Мысленно произнеся имя своего хранителя, я встал на широкий подоконник и взглянул вверх.
Надо мной нависал широкий карниз, до которого дотянуться было невозможно, но стена дома была облицована широкими плитками, между которыми было пространство, сантиметра в полтора. Большего мне не было нужно, и выдохнув вместе с воздухом значительную часть охватившего меня страха, я полез вверх, надеясь, что мой опыт поможет мне не упасть и не разбиться.
До карниза я добрался очень быстро. Дальше было сложней. Карниз только снизу выглядел таким массивным и надежным, а на деле оказался весь в рытвинах и трещинах, и неизвестно выдержал бы он мой вес. Судорожно удерживаясь пальцами левой руки, я перекинул правую через широкий карниз, и еле успел ухватиться за небольшой выступ. Поза моя была из тех, что называют невозможными. Представьте себе человека, висящего на стене, и удерживавшегося на ней лишь за счет силы пальцев и едва ощупываемой опоры под ногами, причем левая рука внизу, правая вверху, а в живот упирается широкий карниз. Сколько я мог бы так провисеть? Когда-то на тренировках я заставлял себя висеть, сначала держась всей кистью, затем пальцами обеих рук, потом одной, и в этом упражнении был едва ли не самым лучшим в группе. Но то было тогда, и моя теперешняя форма была очень далека от оптимальной. Раз этак в десять, или больше. Сравнение было нужно для того, чтобы понять, смогу ли я провисеть в таком неестественном положении и медленно перенеся центр тяжести, подняться над мешающим мне карнизом, или все же не стоило терять время и силы, и понадеявшись на авось, все-таки спуститься вниз.
Времени на раздумье не было нисколько, и я принял решение лезть вверх. То ли секундная передышка придала мне сил, то ли вновь не обошлось без моего Ангела, но через минуту я уже был на крыше. Описывать то, что запомнилось как клубок паники, страха и безумной усталости нет желания. Невозможно вспомнить весь оставшийся путь в деталях, да и не нужно это. Я был на крыше, и у меня было время осмотреться и просто… отдышаться.
Крыша была не плоской, а наклонной, но присутствовали каменные балясины, сквозь которые я едва пролез, чуть не застряв на полпути. Я облокотился на отремонтированную крышу и минуты три просто дышал, восстанавливая дыхание. В голове шумел такой прибой, что казалось звук доносится извне. Если бы в тот момент меня кто-нибудь захотел поймать, ему не пришлось бы для этого скакать за мной по крыше. Странно, что такой простой, в сущности, подъем отнял у меня все силы, и объяснение, более или менее логичное было в слабости, вызванной болезнью.
Еще не отдышавшись как следует, я почувствовал, что в состоянии идти и заставил себя оторвать спину от нагретого за день металлического листа, которым была покрыта вся наклонная часть крыши. Идти можно было лишь вдоль этих самых балясин, поверх которых тянулись такие же широкие каменные перила. Они достигали мне до пояса, и я не преминул воспользоваться таким удобством.
Идти нужно было налево. Потому что справа было то самое окно, в которое я влезал, и за ним наверняка следили. Поворот начинался метрах в десяти от того места, куда я влез на крышу. Я завернул за угол, и увидел дверь, на которой не было замка, но при попытке открыть ее, выяснилось, что замок все же присутствовал, но висел он с другой, как и полагается стороны. Если бы не обстоятельства, при которых я оказался на этой замечательной своей архитектурой крыше, то можно было бы даже полюбоваться этакой красотой, но мы сильны задним умом, и о красоте вспоминаем, когда уже не видим ее. Так и я. Пробежал налево, затем направо. Потом оказалось, что крыша еще и ярусная, и пришлось спрыгивать пониже. Следующая обнаруженная дверь оказалась также надежно запертой.
Дом был большой и имел форму незамкнутого четырехугольника. Квартира, с которой начались мои приключения, находилась в почти в торце дома, обращенном в переулок, так что впереди было еще по меньшей мере три подъезда, и я, воспрянув духом от простых математических действий, снова побежал вдоль каменных перил, едва касаясь их рукой…
…До третьей двери бежать пришлось недолго – она находилась в красиво обрамленной колоннами внутренней стороны крыши, и… была открыта. Дверь открылась бесшумно, и я уже готов был войти внутрь, когда что-то вдруг остановило меня. Какую-то галактическую секунду я стоял в нерешительности, не понимая, что могло меня остановить, но у меня есть союзник, нравится это кому-то или нет, и я уверен, именно он подсказал – табачный запах. Здесь, в это время никто не должен был стоять, ну, очень мало шансов, что это просто жилец какой-нибудь вышел покурить на лестницу. Скорее уж на балкон.
Все эти доводы я приводил самому себе уже потом, быстро, насколько мог, двигаясь к следующей двери. Я готов был поспорить, что и эта, и все последующие двери будут закрыты изнутри, и выход из мышеловки только через пропахший свежим сигаретным дымом чердак. И тогда в голову мне пришла еще более безумная мысль, чем та, что заставила ползти наверх. Я подумал, что единственный более или менее верный шанс спастись, это вновь спуститься… по стене. Кто-то внутри меня застонал, но другое я, у которого девиз «Алмаз не продается!», решительно толкнуло меня перевеситься через перила. Шансов разглядеть кого-либо с такой высоты, да еще ночью, не было, и как назло с этой стороны не горел уличный фонарь…
Нет, никого не увидеть, тем более затаившегося где-нибудь под выступом или за углом. Я снова присел. Меня пока никто не преследовал, но такая фора была слишком уж длинной, и те кто должен был взять меня на месте преступления, возьмут меня здесь, в преследовании убийцы. В том, что убийцей выставят меня, я не сомневался. Вопрос был в другом, что им от меня нужно, и для чего понадобился весь этот кордебалет с обезьяньими номерами? Об этом постоянно думала какая-то часть моего мозга, но ничего путного, к сожалению так и не придумала. Я пытался вспомнить, не нагрубил ли я чем Борису, если он решил меня так подставить, или может, когда-то обокрал квартиру обидчивого бандита или мента, но и тут не было никаких зацепок. Все квартиры, честно обчищенные мною за два с небольшим года, были изучены мною, чуть не до домовой книги. Да, были еще брокеры, но их я почему-то отмел сразу. Не те люди.
Небольшой отдых пошел на пользу и встав на ноги, я почувствовал, что если напрягусь, то мне вполне по силам спуститься пару тройку этажей, а если устану, то спрыгну. Авось! Я сделал пару вдохов-выдохов и полез через перила. Самое трудное было попасть с выступающего над стеной карниза, но когда я перелез через перила, и заглянул вниз, то увидел замечательное архитектурное изобретение под названием балкон. Подо мной был балкон, тоже каменный и по-своему аляповатый, но лучшего подарка в тот момент мне и не нужно было. Ухватившись руками за балясины, подходившие почти к самому краю карниза, я завис над балконом, не имея возможности видеть его. Карниз слегка крошился, и не стал цепляться за него, а понадеявшись на опыт, отпустил руки, стараясь сохранять равновесие. Удар об балкон был не очень сильным, но я все равно упал и следующий удар был гораздо болезненнее. Голова моя, двигаясь по инерции, встретилась с каменным углом балкона, и искры ослепили меня. Я пытался открыть глаза, но что-то темное все сгущалось вокруг, отъедая целые куски материи моего стремительно сужавшегося мира…
………………………………………………………………………………………………………………………………………………..
…Лица, автомобили, шум, море — я приходил в себя как после годового запоя, когда на ум приходит всякая бредятина, и никак не можешь вспомнить, пил уже или еще нет. Сплошные помехи, мысли путаются. Я лежал на боку, прижавшись спиной к балконной двери, и даже мог понять это. Другая независимая часть сознания рапортовала о том, что доносится чей-то возбужденный говор, но слов не разобрать. Еще какие-то остатки серого вещества работали в режиме SOS, и последняя живая клетка пыталась вспомнить имя, но клеточка была настолько мала, что больше одной буквы запомнить не могла. Последнее, что осталось в памяти, это странное слово, значения которого я тогда не понял. Кто-то явственно, как если бы рядом, прокричал:
— Б…ь!
А потом я очнулся. Комната, в которой я лежал на кровати, с забинтованной головой, напоминала походную казарму, только не нашей, а какой-нибудь зарубежной армии. И кровать подо мной была вовсе и не кровать, а самая натуральная армейская койка. Правда, одинарная. По стенам висели всевозможные жилеты, зеленые, белые, желтые каски; под ними красовалось несколько штык – ножей, опять же не только нашего производства. Я с трудом повернул голову и увидел справа на стене фотографии. Там были фотографии всех политиков, диктаторов, генералов и маршалов, из которых я узнал, может, десятую часть. Сталин повторялся несколько раз, Гитлер, чей-то незнакомый, но очень гордый профиль повторялся несколько раз, и судя по манере изображения, не то грек, не то древний римлянин. Не было фотографии Ельцина, Ленина, зато аж два раза промелькнула седая шевелюра товарища Шеварднадзе. Его я вспомнил, потому что видел какой-то репортаж про недавнее ГКЧП и про то, как министр иностранных дел СССР удачно подал в отставку за полгода до путча.
Странная была коллекция, но то, что я увидел на противоположной стене, меня и вовсе потрясло. Вдоль стены шла широкая полка, удерживаемая цепями, а ней стоял настоящий пулемет. Старинный такой, я видел в фильмах про Чапаева такой – «максим» называется. Даже на расстоянии пулемет не давал повода усомниться в его «всамделишности». Перевел глаза вверх, и подумал, что если это казарма, то где-нибудь в Португалии или одной из ее бывших колоний. Высотой в три метра, он был украшен двумя сужающимися карнизами, что придавало потолку одновременно и строгость и мягкость. Закончив с первым, довольно беглым осмотром помещения, я ощупал свою голову. Бинт, туго обмотанный вокруг головы и шеи, не позволял оценить нанесенный моему здоровью ущерб, но сейчас я чувствовал себя несколько лучше, чем ночью, когда на мгновенье пришел в сознание, и обнаружил себя лежащим на чужом балконе. Впрочем, я и сейчас лежал на чем-то чужом.
Зашторенные окна все же пропускали достаточно света, чтобы определить время суток. На дворе был день, а это значило, что я пробыл без сознания примерно 12 часов. Захотелось пить, но ничего такого, чем можно было бы утолить жажду вокруг не наблюдалось, и я решил встать. Медленно, аккуратно, я спустил ноги на пол. Прохладный паркет подбавил приятных мыслей, и я встал. Ну, если и закружилась голова, то самую малость. Я переждал, пока мой вестибулярный аппарат возьмет под контроль непослушное тело, и сделал первые шаги. Ничего, терпимо. Но на этом эксперименты над возможностями человеческого организма закончились, потому что в комнату вошел мужчина, средних лет, с короткой черной бородой и стриженной наголо головой.
— Что, полегчало? – Он спокойно смотрел на меня, не делая никаких движений, давая тем самым мне время, чтобы сориентироваться.
— Так, наверное, — неопределенный ответ, казалось удовлетворил его и он кивнул.
— Ты все же полежи еще, — потом подумал, и спросил, — может по нужде?
Я почувствовал, что мне действительно надо, и стараясь почетче выговаривать слова, спросил:
— А где у вас туалет?
— Пойдем, я провожу тебя, — он открыл дверь и первым вышел из комнаты…
… Его звали Иваном. Холостяк, участник войны в Афганистане, инвалид второй группы, безработный, нищенская пенсия и безумная любовь ко всякого рода оружию. Пулемет, который потряс мое воображение, был гордостью его тайной коллекции, хотя здесь попахивало уголовной статьей. Но кто не грешен, и поэтому я помалкивал, предоставляя ему возможность высказать все, что скопилось за годы.
Иван передо мной не стеснялся и рассказывал о своем прошлом, пока я, устроившись кое-как на кухонной табуретке, пил крепко заваренный чай. Мне очень хотелось узнать ответы на некоторые вопросы, но он говорил, не переставая, и я вынужден был внимать. Дождавшись небольшого перерыва, я сумел вставить несколько слов:
— Иван, почему я здесь?
— Почему? – Он с удивлением уставился на меня, — Потому что я нашел тебя с разбитой головой на своем балконе. Ты был без сознания. Пришлось перебинтовать тебя и лечить, пока ты не пришел в себя.
— Что значит, пока не пришел в себя? – У меня появилось нехорошее предчувствие, — Сколько часов я был без сознания?
— Часов? – Иван усмехнулся в короткую бороду, — Ты отдыхал больше суток.
Я подумал, что так долго я не спал даже после армии.
— Слушай, — у меня на языке вертелся очень непростой для меня вопрос, но похоже Иван угадал его.
— Хочешь про шухер спросить? – И не дожидаясь моего согласия, продолжил, — Ну, был тут шухер, как убили этого бандита-депутата. Милиции понаехало, КГБ, МВД, что творилось?! По крышам бегали, все кого-то искали, — он снова замолк, испытующе глядя на меня.
— Что? – Не выдержал я.
— Да, вот думаю, кого они могли там искать?
— А как я попал к тебе на балкон, ты не думаешь? – Я не удержался от того, чтобы не съехидничать.
— А что там думать? Упал с крыши, понятное дело, — и без перехода, — ты есть-то будешь?
Желудок радостно дернулся и я подумал, что раз в сутки можно и за чужой счет.
— У меня есть колбаса, вареная, картошка и огурцы. Все, разносолов нет.
— Сойдет, — я махнул рукой, на самом деле чувствуя, как голод одолевает меня с каждой секундой, — я люблю колбасу. Вареную.
Он порылся в стареньком холодильнике, и вскоре на столе стояло все, что было обещано, и даже больше. Рядом с нехитрой закуской высилась полулитровая бутылка «Русской водки», запечатанная и вспотевшая.
Дальше все было по плану. По стопарику перед едой, еще по три во время еды, и по последней под огурчики. Бутылка опустела, и Иван встал, сказав, что раз меня нельзя посылать в таком виде, значит, за бутылкой пойдет он. Мне было уже так хорошо, что я попытался его остановить, сказав, что я больше не хочу пить, на что Иван резонно возразил:
— Но я-то хочу!
Довод, против такого даже и возразить-то нечего. Короче, он вскоре ушел, а я прилег на свою койку и чувствуя во всем теле приятную слабость, попробовал сосредоточиться, чтобы понять, что, кроме того, что меня хотели подставить, а может и что похуже, может меня тревожить. Сосредоточиться не получилось, но пришедшая в голову мысль, заставила меня подпрыгнуть. Я забыл о том, что на свете есть девушка Оля, которая возможно ждет моего звонка, а я вспомнил о ней только сейчас, после того как всячески ублажил собственный организм, накормив и напоив. Ну, правильно. Когда мужик сыт и пьян, чего ему хочется больше всего? Точно, бабу! Женщину, девушку, подругу, жену, любовницу — она должна быть! И плох тот мужик, у кого ее нет. Но я то! А еще думал, что любовь пришла…
Я почувствовал себя свиньей. Разом пропало настроение, и я даже перестал чувствовать приятное опьянение, которое владело мной еще несколько минут назад. Я подумал, что надо позвонить, и огляделся в поисках телефона. Ничего похожего на телефон не наблюдалось. Может, он был в другой комнате, но ходить по чужой квартире без хозяина, мне показалось некрасивым поступком. Это мне, человеку, который без зазрения и прочей ерунды, не только ходил по чужим квартирам, но и забирал из них все, что нравилось.
Иван вернулся быстро, я даже не успел передумать насчет поисков. Он принес с собой две бутылки водки, полбатона любительской колбасы и банку с морской капустой. Вкус у него был ужасный!
— Ну, что, не замаялся ждать-то? – Он весело разгружал пакет, с любовью вынимая из него одну за другой бутылки.
— Иван, а где у тебя телефон?
— А у меня нет телефона, — мне показалось, что он даже удивился, что я этого не знаю, — был, да уже полгода как выключили. А мне тут недавно халтурка подвалила, ну, я решил сходить, заплатить задолженность. Прихожу, а мне говорят, нет, говорят, у вас больше номера, все, говорят, отговорили уже. Раньше, мол, надо было головой думать.
Жестикуляция у него была при этом очень энергичной, и мне вдруг стало интересно, что он сделал в ответ на подобную несправедливость, и я спросил:
— И?
— А что и? Я как услышал, сказал, что не жить им.
— И ушел?
— А что мне оставалось делать? – Он как-то странно посмотрел на меня, — ну сломал там пару стульев, так это ж разве серьезно? Охранник хотел что-то мне сказать, но ничего не сказал, только проводил меня до двери.
Так, значит, телефона нет, что в мире происходит, я не знаю, и это конечно минус. Но с другой стороны те, кто мои «неизвестные враги» тоже не знают где я и что со мной, а это уже явный плюс. Хотя может я и обольщаюсь, и они давно уже вычислили меня, и теперь лишь дожидаются, когда я выйду, чтобы взять меня под белы ручки и далее по тексту. Я решил поговорить об этом с Иваном, который молча нарезал колбасу, хлеб, короче готовил следующий фуршет.
— А рассказать, почему они к тебе прицепились, ты не можешь? – Спросил Иван, после того как выслушал мою историю, всего лишь два раза проглотив по полстакана.
— Да я даже не понимаю, кто это и что им от меня нужно, — я был честен и говорил истинную правду.
— Интересная песня, — он поковырялся в зубах, что-то с усердием выискивая между ними, — тебя, выходит, взяли, потому что ты скалолаз?
— Ну, да, — я не хотел посвящать своего спасителя в свою тайную жизнь, и так рассказав предостаточно.
— Тот, который тебе предложил эту работу, он кто?
— Бизнесмен, богатый человек, — я вспомнил Бориса, и один из моих голосов, что-то пообещал выполнить. Что-то нехорошее для Бориса.
Иван протянул рюмку. Мы чокнулись.
— Ладно, утро вечера мудреней, — он прокашлялся, — сейчас спать, а завтра на свежую голову и покумекаем.
Меня удивили его слова. Судя по количеству бутылок, он не собирался ограничиваться 150-тью граммами, но поймав мой недоуменный взгляд, Иван пояснил:
— Если что-то надо делать, то пить мне нельзя. В запой могу уйти. Надолго. А тут дело-то не детское, тут голова ясная нужна и ум трезвый. Так что ты не думай, я один квасить не стану. Узнаем, за что так с тобой, тогда и отметим.
Это было более чем разумно…
…Утро было ярким, и солнце светило мне прямо в глаза, заставляя прятать лицо в подушку, чтобы еще хотя бы минуточку понежиться там, где мне было удивительно хорошо. Правда, воспоминания о снах быстро развеялись, едва я оторвал голову от маленькой, армейской подушки. Иван чем-то гремел на кухне, видимо готовя спартанский завтрак, и когда я, кое-как натянув на себя брюки, вышел из комнаты, то в нос ударил запах чего-то жареного.
— Здорово, — он был трезв и серьезен.
— Привет, — я увидел, как он ловко орудует над сковородой, переворачивая полукруглые кусочки любительской колбасы, и немного удивился его свежему виду.
— Мой руки, и давай позавтракаем, у нас много дел.
Я прошел в ванную, и некоторое время разглядывал себя в небольшое зеркальце, висевшее над умывальником. По сравнению со вчерашним днем, прогресс был, что называется налицо, хотя и болезненная припухлость век, и некоторая осоловелость глаз все-таки имели место. Бинт на голове слегка сбился, и я подумал, что надо попросить Ивана посмотреть, как там мой затылок, после чего, наскоро поплескав в лицо холодной водой, я вышел из ванной.
Завтрак был действительно спартанским. Чай, хлеб и жареная колбаса. Правда, всего было достаточно, чтобы через десять минут молчаливого поглощения пищи, я почувствовал себя сытым. Настроение немного улучшилось. Иван тоже выглядел довольным и, выудив откуда-то из-под стола пепельницу, он с явным удовольствием на лице закурил сигарету.
— Итак, надо составить план мероприятий. Я тут ночью кое-что прикинул.
— Каких? – Я действительно не знал, с чего надо начинать, и тем более не понимал, что он мог «прикинуть».
— Во-первых, надо узнать, не приходил ли кто к тебе домой. Второе, надо разведать про этого Бориса, но самое главное, это как вывести тебя отсюда, — он замолчал, глядя, как я реагирую на его слова.
— То есть, как это, вывести меня? – Я вопросительно посмотрел на него, — А что, с этим какие-то проблемы?
— Еще позавчера я обратил внимание на две машины, которые стоят вокруг дома. Одна в Большом Харитоньевском, другая на Чаплыгина. Вчера они уехали, но на их месте теперь стоят другие автомобили.
— Ну и что? Мало ли какие машины, где стоят? – Возразил я, чувствуя, что Иван сказал не все.
— Да, машин много стоит, но вот во всех остальных почему-то ночью никто не сидит, а в этих по два человека все время находится.
По спине пробежала неприятная дрожь.
— Ты думаешь…, — начал я, но договорить не успел.
— Тут и думать нечего. Ясно, как божий день – тебя ждут. Откуда-то им, — при этих словах, Иван зачем-то ткнул пальцем вверх, — известно, что ты еще здесь, в доме. Хорошо, что они пока не знают, где именно.
Я молчал, потрясенный, растерянный. Даже план отмщения, предложенный Иваном, и тот казался какой-то игрой, пусть и опасной. А то что меня ждут не только здесь, но и дома, теперь у меня не вызывало сомнений. Я подумал про Зинаиду Артемьевну. и мне сделалось совсем нехорошо. Настолько, что Иван заметив это, спросил:
— Ты чего, испугался?
— Да, — скрывать от своего добровольного союзника мне не хотелось, — за бабушку переживаю, не сделали бы ей чего.
Иван подумал с минуту и авторитетно заявил:
— Думаю, что твою бабушку они трогать не будут. Судя по машинам – серьезные люди, так что можешь не беспокоиться. А вот как пройти мимо них, чтобы они не заметили, это надо подумать. Я тут прикинул, вещички моей бывшей подружки, тебе вполне подойдут, а парик я возьму…, — он почему-то замялся, но ненадолго, — мне сегодня принесут.
Трансвеститом я еще не был. Почему-то идея Ивана не вызвала во мне особого отвращения, хотя и энтузиазма я тоже не проявил. Какое-то философское отчуждение, странное безразличие к себе. Иван оказался проницательным человеком:
— Ты не робей, парень, ты же скалолаз! На стену забраться не боишься, а переодеться в бабу, чтобы нае…ть этих козлов духу не хватает?
Мне не нравилась его манера постоянно ругаться матом, не матом. Но после этих слов я почувствовал, как во мне что-то загорелось, вспыхнуло, и даже постоянно ноющая внутренней болью голова перестала болеть. Я знаю это состояние. В такие минуты можно голым подняться на Джомолунгму…
…- Ты главное не широко шагай, помельче, — говорил Иван, ведя меня под ручку мимо бабок, несмотря на вечернее время все еще сидевших на своих боевых постах. Я был одет в светло-розовую кофту, с какими-то идиотскими болтающимися рюшечками, которые мне постоянно хотелось остановить, такую же светло розовую мини-юбку и совершенно невозможные туфли! Пальчик в эту дырочку, другой пальчик в другую, остальные снаружи – это что, туфли головоломки? Единственное, что было в них нормального, так это отсутствие каблука. И на том спасибо! Мини-юбка это вообще отдельная песня. Для того, чтобы я не смотрелся в ней как обезьяна, мне пришлось …побрить ноги! Дорогие женщины! Я понимаю, к сожалению, только теперь, но зато уже понимаю, на какие муки вам приходится идти, чтобы мы, мужчины, не воротили нос при виде небритых женских ног.
Иван предложил сначала машинкой, а потом бритвой, но я решил сразу взяться за бритву. Процесс удаления волосяного покрова занял около часа. Я проклял все, что связано с условностями, вкусами, нормами и требованиями. Почему-то мужчин, даже если они носят шорты, никакая этика не принуждает сбривать порой такие джунгли, что увидев подобное, сразу переводишь взгляд наверх – не примат ли?
Но после того, как с мылом и ножами от «Жилет» было покончено, я натянул на себя юбку, едва не разорвав ее по шву. Я знаю, что надевать ее надо сверху вниз, но особенности мужского скелета (то бишь ширина плеч) не позволили это сделать. Пришлось надевать как брюки. Признаться честно, мне понравилось, как выглядят мои ноги без волос. Стройные, мускулистые, ровные, длинные! Черт, я дал бы фору любой девчонке! Иван подтвердил это, когда увидел меня, входящего в комнату, где сидели он и незнакомая женщина, лет пятидесяти. Мне стало неловко, но Иван засмеялся и, встав со стула, махнул рукой:
— Глянь-ка, никогда не скажешь, что мужик! Иди сюда, не стесняйся. Познакомься, это тетя Оля.
При этом имени у меня заныло в груди. Я подавил минутную слабость, но нельзя сказать, что это было легко.
Тетя Оля оказалась строгой женщиной, и заставила меня минут двадцать сидеть, не шевелясь, пока она наводила на моем лице марафет. Я увидел в зеркале произведение ее рук и обалдел. На меня смотрела симпатичная, молодая девушка. Парик, оказавшийся пучком соломенного цвета был высшим пиком современного пофигизма, поэтому его я позволил напялить на себя без ворчания…
Бабушки разом замолкли, во все глаза разглядывая меня. Я не смотрел на них, но боковым зрением улавливал то напряжение, которое охватило их при виде этакой безнравственности, идущей под руку с Иваном, их соседом. А меня охватил азарт. Мне начала нравиться эта игра в «Обмани всех», которая должна была скоро перейти в «Здрасьте, не ждали?!», потому что наш путь лежал к дому Бориса. По плану, предложенному Иваном, я должен был позвонить в дверь моего бывшего скупщика, и как только он, увидев в глазок молодую женщину, откроет дверь, тут вступает Иван, и …дальше по ситуации. План был хорош, простой и без выкрутасов. Проникнуть и спросить.
— Вот, видишь джип? – Шепнул, наклонившись чуть вперед, мой спутник. Я лениво повел глазами налево, потом направо. Серебристый «Паджеро» стоял с правой стороны дороги, а в лобовом стекле бледнели две крупные физиономии, во все глаза уставившиеся на мои оголенные ноги. Ну, что ж, смотрите, милые, смотрите именно на ноги, не поднимайте глаз. Любуйтесь ногами мужчины, надеюсь, на том свете это будет зачтено как грех, и соответственно наказано.
Мы прошли мимо машины тем же неторопливым шагом. Надо сказать, что Иван оказался не таким простым парнем, каким хотел выглядеть. У него в шкафу нашлась модная джинсовая одежда, и сейчас мы выглядели как молодая парочка, на ночь вышедшая погулять. За поворотом нас ждала машина, за рулем которой сидела тетя Оля. Машина была не ахти, затертого года «Жигуль», но тоже транспорт. Помимо умения накладывать макияж, эта самая таинственная тетя Оля еще и неплохо вела машину. Насколько мне помнилось, Иван несколько запнулся, когда разговор зашел о парике, который принесла именно она, да и вел он себя при ней немного необычно – все больше молчал и слушал, что она говорила.
Вот и сейчас, когда мы двигались в сторону дома, где живет Борис, говорила в основном она, а он молча слушал. Странные между ними были отношения. Не мать и сын, на любовников тоже не похожи. Мне было интересно наблюдать за ними, сидя на заднем сидении поскрипывающего от старости автомобиля и слушать странные речи немолодой женщины.
— Слышал, что творят талибы?
Иван коротко кивнул, и ничего не произнес.
— Эх, Савва, Савва! Как нам сейчас тебя не хватает! – Она вздохнула, Иван промолчал, а я сидел и не знал ни кто такой Савва, ни какое отношение к этому имеют талибы.
— Я дала адрес, Колюня съездит, наведет справки.
Иван повернулся ко мне и негромко произнес:
— Наш друг Николай проверит как твоя бабушка, и заодно посмотрит, не ждут ли тебя там.
Только сейчас до меня дошло, что тетя Оля, говоря про адрес, имела в виду адрес Зинаиды Артемьевны. На душе потеплело, и какая-то часть камня, давившего на сердце, спала.
— Спасибо, — мне хотелось спросить, почему они так стараются ради незнакомого человека, коим я и являюсь, но эта женщина, сидя ко мне спиной, каким-то образом угадала мои мысли и опередив меня, сказала:
— Не удивляйся, это все Иван. Он попросил нас, мы помогаем.
Ничего этот ответ не прояснил. Оставшийся путь мы проделали в молчании…
…Окна его квартиры были открыты. Это был хороший знак, потому что означал присутствие в доме его хозяина, который нам-то и был нужен. Мы вышли из машины напротив дома, и не попрощавшись, загадочная тетя Оля тут же скрылась за поворотом. Больше мы не встречались.
Глядя на окна Борисовой квартиры, я испытывал сложные, двойственные чувства. С одной стороны, этот человек без сомнения предал меня, а с другой — мне почему-то не хотелось верить в подобную гнусность. Окна были открыты, но света в них не было. Мне показалось странным это обстоятельство, и я поделился своим наблюдением с Иваном.
— Молодец, — похвалил меня Иван, странным образом изменившийся за несколько секунд. Я понял, в чем дело, но не стал заострять на этом внимание, — приметливый. А вот там, слева от меня, метров 35-40 машина стоит, видишь?
Ситуация усложнялась. Мы стояли на тротуаре, по которому в эту минуту двигалось несколько человек, и наша неподвижность могла привлечь внимание возможных наблюдателей.
— Пойдем в ту сторону, посмотрим что там. По дороге и прикинем, что можно сделать.
Иван предложил мне согнутую в локте руку, и я опершись на нее, спрыгнул с тротуара.
— Не балуй, не барышня, — проворчал Иван, — сколько весу в тебе?
— Почти семьдесят, — гордо ответил я.
— Кабан, — резюмировал мой «кавалер», и ехидно улыбнулся.
В темно-синем «Скорпио» тоже сидели два человека. Им тоже предъявят счет за разглядывание мужских ног. Мы прошли за машину, и Иван, чуть наклонившись, произнес:
— Подойдешь со стороны водителя, и попросишь сигарету. В общем, постарайся отвлечь на полминуты. Обоих отвлечь.
— Ладно, — азарт, тлевший во мне последние несколько часов, вспыхнул как пороховая бочка, грозя перехлестнуть эмоциями, но я смог придать голосу спокойную уверенность, — я пошел.
По дороге к машине я несколько раз откашлялся, пытаясь очистить горло от мужской хрипотцы, и чтобы проверить, обернулся и негромко, но явственно произнес, глядя на Ивана:
— Козел вонючий! Да пошел ты!!
После чего повернулся и через шаг поравнялся с водительской дверкой «Скорпио». Окошко медленно опустилось и высунувшаяся оттуда толстая ряха, не в силах удержать расползающиеся в плотоядной улыбке толстые губы, спросила:
— Что, красавица, обидели?
— А тебе какое дело?! – Я с вызовом посмотрел на ряху.
— Да ты чего такая ершистая?
Я немного выставил вперед левую ногу, и круглая голова опустилась книзу.
— Сигареты есть?
Голова мгновенно поднялась.
— Конечно, есть! Для такой девушки у меня все есть, — он стал вылезать из машины, а его напарник, перегнувшись через водительское сидение, откровенно пялился на мои бритые ляжки. Мне показалось, что легкая тень мелькнула за машиной.
Ряха оказалась высоким толстяком, этаким гигантом, рядом с которым я действительно выглядел худенькой девочкой. Он достал из кармана пачку «Марлборо» и, протянув ее мне, снова осклабился в противной улыбке.
— Как зовут, милая?
— Кирой, Кира я, — я увидел как у напарника, смотревшего теперь на меня, мгновенно сменилось выражение лица. Мимо проехал автомобиль, и я услышал лишь половину ответа гиганта:
— …ся зовут. А откуда такое имя, Кира? Как в паспорте записано? – Толстяк заигрывал со мной. Это тоже будет подсчитано, при определении количества углей в известном месте. Ся, это наверное Вася, потому что Ася, Дуся и Тася ему явно не подходили. Я, улыбаясь, смотрел на него, потом протянул руку, вытаскивая сигарету и посмотрел на напарника, но того уже не было видно. Вместо него, за широким Васиным задом я увидел руку в джинсовой куртке.
— В паспорте? – Тело толстяка, словно втянутое гигантским насосом, задним местом влетело назад, в машину. Удивленные, растерянные глаза гиганта – это я вам скажу зрелище, — А в паспорте Кирилл записано. А ты что думал?
Моих последних слов толстяк, скорее всего уже не слышал. Его затылок, встретившись с автомобильной стойкой, треснул, и звук, раздавшийся при этом, чуть не вывернул меня наизнанку. Толстяк закрыл глаза, и мне показалось, что вокруг него задымилось, затряслось, а сам он, вместо того чтобы сползти на асфальт, уселся на свое сидение…
Наваждение прошло, когда я увидел Ивана, затаскивавшего ноги бесчувственного Васи в машину.
— Чего стоишь?! Помогай, не видишь какой? – Иван выбивался из сил, пытаясь затянуть отяжелевшего гиганта, и я подскочив, помог ему быстро затолкать бесчувственное тело в автомобиль. Дверца «Скорпио» закрыла происходящее внутри автомобиля, и я поспешил обойти машину. Между машиной и тротуаром лежал человек, и я узнал в нем напарника. Он пьяно пытался подняться, но ему это не удавалось, потому что на его спине стояла правая нога Ивана.
— Кого пасли? Отвечай быстро и четко.
— Отпусти, падла, слышишь?! Отпусти, не то смерть тебе и твоей шлюхе.
Я сделал шаг вперед и надавил на пальцы левой руки, которые хватались за бордюр.
— А-а-а! – Заорал напарник, — Ты что, сука, делаешь?!!! А-а-а, больно же, б…! – Он извернулся и увидев меня, аж перекосился в лице, и сделал попытку рвануться, но Иван был начеку, и резко стукнул его кулаком по голове. Напарник упал, обмякнув в плечах.
На тротуаре показались идущие в нашу сторону люди. Иван заметил их, и сильнее надавив ногой на лежащего вниз головой человека, быстро проговорил:
— Последний раз, кого пасли, ну, быстро?!
— П…ц тебе, гнида, урою! – затихающий голос был переполнен змеиной ненавистью.
Шедшие навстречу немолодые мужчина и женщина оглядели меня с разными чувствами. Потом они увидели Ивана, стоявшего на спине человека и ускорив шаг, быстро ретировались.
— Что будем делать? – Я посмотрел на Ивана, который проверял пульс у напарника.
— Жить будет, — Иван выпрямился, — а делать будем то, что хотели. Пошли к этому Борису, надеюсь, там не будет сюрпризов…
…Надежда не оправдалась. Когда мы вошли в почему-то незапертую дверь квартиры, и Иван щелкнул выключателем карманного фонарика, то первое что бросилось в глаза – это распростертое на светлом паркете тело Бориса…
………………………………………………………………………………………………………………………………………………..
…Это был уже второй труп, который я видел за последние три дня. Неестественная поза лежавшего вызывала во мне противоречивые чувства, но Иван был то ли бесчувственней, то ли подобное зрелище стало для него привычным за годы службы – он спокойно опустился на корточки рядом с убитым и приложил руку к его шее.
— Мертв, два часа, не меньше. Не пытали, просто застрелили. С контрольным в живот.
Он поднялся и оглядевшись, добавил:
— Неплохо жил, совсем неплохо.
Меня сейчас интересовало совсем не то, как жил Борис. И честно говоря, я чувствовал себя нехорошо. Во рту появился кислый привкус, а в душе задвигались стены, сжимая несчастных, тихо проскребывавших себе котят. Дыхание не перехватило, и на том спасибо, значит близкая гибель мне не грозила, но вот душа металась в поисках решения неизвестной задачи, с всеми неизвестными.
— Как думаешь, за что его? – Вопрос был задан вроде как мне, но я понял, что Иван просто размышляет вслух. Тем не менее я ответил:
— Думаю, они решили, что Борис и я решили их кинуть. Другого ничего на ум не приходит.
— Может быть, может быть, — задумчиво повторил Иван, оглядывая комнату. Он что-то заметил на большом письменном столе, бывшим гордостью Бориса и подойдя к нему, полистал стопку бумаг, в беспорядке валявшихся на нем. Свет уличных фонарей, падавший через незапертое и не зашторенное окно, позволял читать текст, что Иван и проделывал в эту минуту.
— Что ты ищешь? – Я был в растерянности, поэтому потребность в разговоре была вполне оправданной.
— Не знаю, — ответил Иван, — просто смотрю, что за бумаги. Вдруг что-нибудь выплывет.
— Ничего там не может выплыть, — я подошел к столу и взял один из листков, на котором был напечатан стандартный договор ссуды под залог. Без фамилий, без описи.
Я отложил листок и сказал:
— Все сделки, которые могут тебя заинтересовать, он держал в голове, а на бумаге, это так, для видимости.
— Вот как?! – Иван резко повернулся ко мне, — И какие же это были сделки?
— Простые, — я пожал плечами, — он скупал краденое, а в условленный срок выплачивал деньги.
Иван задумчиво посмотрел на меня и медленно произнес:
— Вот ты какой, северный олень!
Странная фраза, но кажется, мой спутник понял, кем я на самом деле являюсь. Что и подтвердилось в следующий миг.
— Ты тоже сдавал ему …краденное?
Скрывать не имело смысла, и я утвердительно кивнул головой.
— Хорошенькое дельце, — проговорил Иван, — значит ты – квартирный вор?
Я снова кивнул, хотя мне ужасно не понравилось это определение моего способа зарабатывать на жизнь. Но он был прав, и это невозможно было не признать.
— Надеюсь, крадешь у богатых? – Иван невесело усмехнулся, не спуская с меня глаз.
— У бедных красть нечего, — я тоже усмехнулся, и могу смело заявить, что сделал это вполне искренне.
— Тоже верно, — заметил Иван.
Звук, заставивший нас резко обернуться к двери, мы услышали одновременно. Он был похож на металлический щелчок взводимого пистолета. Мы обернулись и оба уставились на дуло пистолета, глядящего на нас. Взведенного пистолета, в чем никто — ни я, ни Иван не сомневались. Что-то тихо щелкнуло и над нами загорелась большая люстра со множеством лампочек. Резкий свет ослепил меня на мгновение, и я инстинктивно закрыл глаза и в ту же секунду услышал легкий свист и тихий стон, раздавшийся от двери.
Я открыл глаза. Мужчина с пистолетом, которого я толком не успел рассмотреть, лежал у открытой входной двери, и прижимая руки к животу, смотрел на меня огромными от боли глазами, все время повторяя один и тот же слог:
— Су…, су…, су…
Меня опередил Иван. Он мгновенно оказался возле двери, откинул ногой валявшийся на полу пистолет, и выглянул наружу, после чего зашел обратно в квартиру и запер за собой дверь. Мужчина продолжал смотреть на меня, словно это я метнул в него нож. Неизвестно, где прятал его Иван, и как он умудрился попасть с такого расстояния в человека, вооруженного пистолетом, да и не просто в руку там или ногу. Мужчина умирал, и это было видно без указаний Ангела, вновь прибегнувшего к проверенному способу изъявления своего несогласия – удушению. Я вновь почувствовал эти отвратительные змеиные кольца, стягивающиеся вокруг моей шеи, но бороться было бесполезно. Я подумал, что когда-нибудь он меня задушит, если это не произойдет прямо сейчас. Ангел чего-то требовал от меня, а я стоял на месте, с каждой секундой все больше задыхаясь от нехватки воздуха и раздиравших меня эмоций.
Что происходит?! Почему вокруг меня люди стали умирать так часто?! Этому еще можно помочь, но как? Вызвать «Скорую»?! Я увидел, как Иван опустился на корточки, и наклонившись к самому лицу умирающего, негромко спросил:
— Очень больно?
В глазах вопрошаемого что-то яростно вспыхнуло. Он напрягся, собирая остатки жизненных сил, и выдохнул в лицо Ивану:
— Отвали!
И отвалил. Отчалил. Уплыл с Хароном, вслед за Борисом и тем первым, про которого я знал лишь то, что он брат Бориса. Вспомнилось о бравых ребятах из «Скорпио». Что с ними? Живы ли? Я незаметно покосился на моего спасителя, хранителя, союзника, уж не знаю, что из этого списка ему больше подходит, и увидел, что его рука тянется к выключателю. Через миг в комнате вновь воцарился полумрак.
Иван включил фонарик и стал рыться в карманах убитого. Я не заметил, когда Ангел перестал меня душить, а может, я обрел способность жить, не дыша, но так или иначе, я был еще жив, и это не могло не радовать. Я видел, как Иван вытащил из нагрудного кармана пиджака что-то плоское и черное, и узнал, точнее, угадал в предмете бумажник Бориса. Иван отложил его в сторону и продолжил исследование карманов. Чтобы убедиться, что это именно тот портмоне, который я не раз видел, когда Борис расплачивался со мной за «товар», я нагнулся и, взяв его в руки, раскрыл. На меня смотрело молодое лицо человека имеющего сходные черты с Борисом. Водительские права, на которых была наклеена черно-белая фотография, были старого образца, поэтому можно было предположить, что это Борис, только моложе лет на пятнадцать.
Крюммер Борис Рафаэлевич, 1952 года рождения, Москва. Дата выдачи 27 сентября 1980 года. Так, убийца Бориса известен, вот он, лежит в двух шагах от своей жертвы. А причина, ее не надо искать далеко. Вот он я, стою здесь, живой — невредимый (ну, или не совсем невредимый, но все ж поцелее буду). Бориса убили за что-то, к чему я имею прямое и непосредственное отношение. Понять бы, что это «что-то».
Мелькнула мысль об алмазе, но я сразу отмел ее, поскольку ни разу, ни с одним из своих немногочисленных скупщиков, я ни словом не упомянул про камень. (Хотя если честно, первые полгода просто распирало от желания кому-нибудь показать. Я даже записался в ученики ювелира, чтобы научиться отличать искусственный от настоящего, и кое-что у меня неплохо получалось. Ювелир, у которого я учился, говорил, что руки у меня золотые, и я буду таки дурак, если не пойду дальше по «этой линии».
Итак, если не алмаз, то оставалась лишь одна из существующих версий – я обокрал квартиру кого-то из крутых (судя по людям, которые работали на моих неведомых врагов, типичные бандиты!). Вновь в голове замелькали листы виртуального архива. Это не та, это тоже не та, и про следующую я знал многое, вплоть до имени отчества бабушки соседки. Несколько квартир, из тех, что были обчищены мною в начале карьеры, сколько-нибудь слишком богатых и вовсе не наблюдалось, а в этом было всего пять квартир. И все были тщательным образом разведаны и изучены. Не жили в них бандиты, и менты не жили. Практически все владельцы дорогих магазинов, салонов, а у одного даже целая сеть ресторанов. Не буду называть его фамилии – как говорил один киногерой: «Она слишком известна».
Все. Больше врагов за этот год негде было набрать. Хоть я и вел не самый примерный образ жизни, но ни в какие конфликты старался не вступать. Зачем? Жизнь и так прекрасна!
Иван оборвал мои сумбурные мысли, расползающиеся как тараканы.
— Надо уходить отсюда, Кира.
Я повернулся к двери, выражая готовность сделать это прямо сейчас.
— Ничего не трогай, шагай за мной, — он сказал эти простые слова, а у меня вновь слегка подпрыгнуло сердце. Я окончательно вернулся в реальность…
…От Борисова подъезда мы пошли в сторону противоположную той, где все еще стояла американская машина, продолжая строить из себя влюбленную пару. Я опирался на предплечье моего спутника, но старался не давить всем весом, помня о своих килограммах. Меня терзала любопытная мыслишка, и так и не сумев ее четко сформулировать, я не удержался и спросил:
— Ты уже убивал?
Иван даже не повернул головы.
— Это имеет значение?
Я немного подумал, и согласился с ним.
— Да, теперь не имеет.
— Соучастники, — он произнес это слово, как тайну, как секрет, который нужно хранить невзирая ни на что. Тем более, что по всей видимости ничего еще не кончилось, а если быть точным, все только началось. Мысль плавно перетекла в другую область мозга, в ту, которая заведует родственными отношениями.
— Ты говорил, что ваш друг, Николай, кажется, должен был проверить, как там моя…
— Да, я помню. Нужно найти таксофон, и позвонить тете Оле. Она уже должна быть в курсе.
Да, эта тетя Оля была просто незаменимой. А чего я еще не знаю про нее? Мне вдруг так захотелось узнать про их отношения с Иваном, что собравшись с мыслями, я задал Ивану этот вопрос.
— Она мать моего друга, — он посмотрел на меня, и добавил, — он погиб в Афгане. Из-за меня погиб.
Что-то не стыковалось в его лаконичном рассказе. Мне помнилось, как эта женщина сказала, что-то вроде: «Ведь это Иван просил!». Ну, или что-то похожее по смыслу, то есть она ему настолько благодарна за что-то, что готова помочь в любом деле. Но разве может мать испытывать такие чувства к человеку, по вине которого погиб ее сын?! Нет. Не может. Значит, Иван чего-то не договаривает.
Я выложил ему все эти мысли, на что он усмехнулся, и ответил:
— Тебе не вором, а следователем надо быть. Надо же, все замечает, — и ухмылка пропала.
— И все-таки, за что она тебе благодарна? – Я не отставал, тем более что в моем нынешнем виде, я чувствовал себя очень неуютно, а разговор отвлекал от мыслей об одежде.
— Я тащил Севку, раненного, тяжело раненного. Сколько мог тащил. А потом очнулся уже в госпитале, в Герате, там и узнал, что мы пролежали на сопке целый день, и только вечером нас обнаружили с вертолета. Я выжил, Сева – нет. Вот и все.
Это была история из другой жизни, кусочек которой я смог увидеть, два года проболтавшись в глубоком, как раньше называли, тылу. Моя служба была не сахар (по-крайней мере мне так казалось!), но то, что я услышал от Ивана, было явно из другой реальности…
…Иван стоял в телефонной будке, и пока он разговаривал с тетей Олей, я стоял возле дверей и глядя на него, решал, стоит ли мне звонить другой Ольге, той, которая наверняка обиделась на меня, той, которую я не хотел обижать. И когда я уже почти решился это сделать, мне вдруг подумалось, что если она вдруг захочет сейчас встретиться, то это будет означать для меня катастрофу! Не могу же я пойти на свидание с девушкой, одетый как девушка! Меня просто не поймут! И я передумал звонить. Потом, когда я решу свою проблему, я обязательно позвоню ей, и настою, несмотря ни на что, на встрече и все ей расскажу. Абсолютно все.
Кто-то внутри меня спросил:
«И про алмаз, все?!»
Я не колебался.
«И про алмаз!»
…- Я понял. Темно-зеленый Опель,… так, номера…, так, запомнил…, два человека…, да, да, это мы уже знаем.
Он повернулся ко мне, и слегка прикрыв руками микрофон, сказал:
— У тебя засада. С бабушкой все нормально, сидит дома, смотрит телик.
— Что?!! – Я даже втиснулся в будку?
— Телик смотрит, — растерянно повторил Иван. Я впервые видел его таким, и мне стало страшно, как никогда в жизни.
— Она никогда не смотрит телевизор! Никогда! У нее слабое зрение, и вообще в это время она уже спит! – Меня захлестывала истерика. Надо было направить ее куда-нибудь, и я схватил Ивана, трижды повторив, — Едем, едем, едем!
— Сейчас, — он вновь поднял трубку и сказал слышавшей весь наш разговор тете Оле, — нам надо ехать. Я потом перезвоню.
И повесив трубку, вытолкал меня из телефонной будки, на ходу поднимая руку, чтобы остановить проезжающий автомобиль. Это было такси…
…Темно-зеленый Опель стоял неподалеку от бабушкиного подъезда. Мы проехали мимо него, остановившись у самой двери. Пока Иван расплачивался с водителем, Я нетерпеливо ждал его, уже открыв кодом подъездную дверь, искоса наблюдая за Опелем. Отсюда не видно было, сидит там кто или нет, но я все же старался не расслабляться, и продолжал изображать девицу. Наконец, Иван захлопнул дверцу автомобиля, и мы вошли в подъезд. Прохладный, полутемный и тихий – вот три слова, которые сразу пришли на ум. Следующее слово было бабушка. Я заторопился.
— Не суетись, — одернул меня Иван, нажимая на кнопку вызова лифта, — и прости меня за прямоту, но если мы опоздали, мы УЖЕ опоздали, а если нет, так и горячку пороть не надо.
Я заметил за ним черту характера, о которой он, может, и вовсе не подозревал – этот человек умел возвращать меня на Землю. В армии он этому научился, или родился таким, это не играет большой роли, так как у него это получалось с блеском. После отрезвляющих слов, я заметил, что мои мысли уже не скачут галопом по этажам. Когда мы стояли перед дверью в квартиру Зинаиды Артемьевны, сердце мое билось ровно, хотя и несколько быстрее обычного.
— Звони, — тихо сказал Иван, прячась справа от двери.
У меня были ключи от входной двери, но не предполагая, что мне придется сегодня оказаться здесь, я оставил их в комнате, со своими мужскими вещами. Поэтому пришлось звонить. На первый звонок колокольчика никто не ответил, но когда я вторично нажал на кнопку, то где-то вдалеке послышались знакомые шаркающие шаги. С хорошим предчувствием я ждал когда же спросят:
— Кто там?
Это был голос Зинаиды Артемьевной. Усталый, недовольный, но спокойный. Теплая волна пробежала по телу, скидывая еще один кусочек душевного камня. От радостного волнения я чуть было не сказал обычным своим голосом, что это я, Кира, но вовремя спохватился и пропищал нежным голоском:
— Извините, мне нужен Кирилл.
За дверью повисло недоуменное молчание. Я никогда не приводил своих женщин в эту квартиру, чтобы не раздражать пожилого человека жизнерадостными женскими вскриками.
— А его нет, — я представил себе ее удивленное лицо и понял, что сейчас ее наверняка раздирает бешеное любопытство – кто та девица, что пришла ко мне?
— Извините, пожалуйста, до свидания, — в принципе, дело было сделано. Я убедился, что с ней все в порядке, так что можно было уходить, но в этот момент я услышал звук проворачиваемого в личинке ключа, и остановился. Она открыла дверь, не забыв навесить цепочку.
— Вы кто, девушка? – Зинаида Артемьевна оглядела мой наряд с недовольным видом, — Как вас зовут?
Мне не хотелось ее обманывать, но боковым зрением я уловил отчаянные гримасы Иваны, подающего мне какие-то непонятные знаки, и решил, что маленькая ложь не самое страшное преступление.
— Мы договорились встретиться сегодня, но он не пришел. Вы не знаете где он?
Бабушка внимательно всматривалась в мое лицо, но во-первых, как я уже упоминал, она плохо видела, а во-вторых, она была без очков. Так что был шанс остаться инкогнито. Правда, голос мог меня выдать. Она немного посомневалась, потом сказала:
— Нету его, не приходил. Вторую ночь не дома. А как вы сказали вас зовут?
— Ольга, — это имя первым пришло мне на ум.
— А, так это вы звонили сегодня?
— Сегодня?! – Такого я не ждал. Оля звонила?! Надо было срочно ответить, и я брякнул:
— А, это моя сестра звонила.
Зинаида Артемьевна выпрямилась, и вперив в меня свои маленькие глазки, с вызовом спросила:
— Вас всех так зовут?
Только сейчас я понял, что сморозил несусветную глупость. Надо было продолжать вранье, сведя на нет нестыковочки.
— Это моя двоюродная сестра, она училась с Кирой в одном классе, — кажется, пронесло. Для убедительности, я сделал вид, что вспоминаю номер школы, в которой учились моя несуществующая сестра и я, потом «вспомнил», и почти затвердевшие подозрения моей бабушки были существенно подорваны.
— Хорошо, — она стала закрывать дверь, — я передам, что вы звонили и приходили.
— Спасибо, — я вежливо скривился в улыбке, — до свидания.
Дверь закрылась. Иван оторвался от стены и покрутив пальцем у виска, стал молча спускаться по ступеням. В общем-то, он был прав…
…Мы сидели в каком-то кавказском ресторанчике, где-то на Проспекте Мира, и ели эти дурацкие ватрушки с творогом, которые там почему-то называли хачапури. Никакие это были не хачапури. Так, жалкая подделка! Вокруг сидели одни кавказцы, и мне, ей богу, просто жаль их всех. От души, чисто по-человечески жаль, потому что, то, во что уперлось, не отрываясь более дюжины черных глаз, было их пропуском в самые жаркие недра. Некоторые отворачивались, но лишь для того, чтобы не выдержав муки, вновь уставиться на мои «ножки».
Иван сидел напротив, и казалось, что его эти взгляды нисколько не беспокоят. Я же наоборот, чувствовал себя как на пороховой бочке. Место было выбрано крайне неудачно, и в этом я не сомневался, а мой спутник, полчаса назад вогнавший нож в человека, преспокойно жевал лепешку, то и дело окуная ее в сациви. Тоже, то еще сациви!
Усатый и носатый грузин, лет под тридцать, неожиданно оказался возле нашего столика, и словно фокусник, вынув откуда-то бутылку грузинского коньяка, торжественно водрузил ее на стол. Он радостно поскалился, любовно глядя на меня, а потом, переведя взгляд на Ивана, произнес тираду о красоте, любви и дружбе. Иван улыбался, глядя на разгорячившегося собственными речами грузина, который стоял все время так, чтобы видеть мои оголившиеся ляжки. Речь приводить не стоит, потому что ни о чем, зато после нее началось главное действие. Грузин склонился надо мной, взял мою правую руку и стал тянуть ее к себе, твердо вознамерившись облобызать ее. Мне это не могло нравиться по определению, но жесткий и весьма понятно говорящий взгляд Иван, остановил меня. Горячие и влажные губы облизали тыльную часть ладони. Меня чуть не стошнило, но каким-то чудом я сумел удержать стремящиеся ввысь воды, и грузин, бешено вращая глазами, громко и сердечно поблагодарил… почему-то Ивана.
Вот так вот, целуют «женщину», а благодарят за это мужчину. Иван с той же благожелательной улыбкой принял все пожелания успехов в работе и личной жизни, после чего грузин величественно удалился, гордо глядя на кислые лица своих земляков.
Мы остались одни, хотя это конечно, не совсем так. Вокруг по-прежнему сидели жители южной республики, но теперь на меня если и смотрели, то украдкой. Я заметил эту перемену, и едва хотел обратить на это внимание Ивана, как он, с удовольствием поедая что-то зеленое, пояснил, едва проглотив очередной кусочек:
— Ты теперь, вроде как под его защитой. То есть не его девушка, но под защитой. Хороший обычай, — он снова отправил в рот что-то зеленое, и я вспомнил, что это такое. Это был шпинат.
— Я не девушка, — меня начинала доставать моя внешность, и все связанные с ней проблемы. Кто-то внутри четко произнес слова клятвы, что, дескать, никогда больше…, ни при каких обстоятельствах, и т.д. Еда не лезла в горло, а мозолившая глаза бутылка конька порождала всякие не очень хорошие мысли.
— Я знаю, — Иван спокойно вытер салфеткой рот, — но они не знают. И для всех будет лучше, если положение вещей не изменится. Я скажу официанту, чтобы он заказал такси, и ты выйдешь, будто в туалет, а я расплачусь, и тоже выйду. Так мы сможем избежать ненужных волнений.
— А что, могут начаться народные волнения? – Я не видел, что Иван напуган. Скорее ему даже нравилось, что мы постоянно, с самого начала вечера, попадаем в критические ситуации, а идея с такси, вызвана нежеланием ввязываться в возможные потасовки, имея перед собой совершенно другую задачу.
— Могут, еще как могут. Мой «побратим» может не выдержать твоего скорого ухода, и сначала начнет просить, чтобы ты «побыла» здесь еще немного, и желательно в их компании, я, конечно, тоже. Потом он нагрузится и начнет к тебе приставать, не явно, но так чтобы я понял это, и ждать моей реакции. Дальше все одинаково. Мне бьют морду, тебя насилуют, приезжает милиция и у всех отбирает деньги. Ну, может, кому-то еще достанется, от ментов. Так, тренировки для.
Картина, обрисованная Иваном, была отвратительна, особенно в первой ее части. Я на секунду представил, как меня будут облапывать потные мужские руки и есть расхотелось совершенно.
— Может просто набьем всем морды, а кому не сможем – зарежем? – Не могу сказать, чего в этом вопросе было больше – правды или шутки, но Иван все прекрасно понял.
— Можно и набить, но тогда у нас могут быть травмы, а это сейчас ни к чему. Поэтому сваливать будем тихо. Как джентльмены.
Не откладывая в долгий ящик, Он взял со стола листок в полиэтиленовом пакете (здесь он заменял меню), и делая вид, что собирается что-то заказать, подозвал рукой единственного официанта со славянской внешностью.
Мальчик, лет восемнадцати, быстро подошел к нашему столику, и слегка наклонившись, приготовился записать очередной заказ.
— Ты не пиши ничего, просто незаметно вызови для нас такси. Ты понимаешь, почему я прошу тебя сделать это незаметно? – Иван смотрел на официанта улыбаясь, но боюсь, что это была улыбка скорпиона.
Парень тоже что-то такое почувствовал, и я заметил, как он слегка изменился в лице.
— Куда заказывать машину, и когда?
— Куда, — Иван повторил, мельком посмотрел на меня, потом повернулся к юноше, — скажешь в Останкино. Прямо сейчас. Я буду благодарен, если ты расстараешься.
Вот так! Не постараешься, а расстараешься! Нет слов! Парень закрыл свой блокнотик, и выпрямился.
— Все сделаю, — тоном опытного заговорщика времен Надежды Константиновны. И ушел.
Усач, сидевший от меня в нескольких метрах, проводил его нехорошим взглядом, потом посмотрел на меня и лучезарно улыбнулся.
«Козел!» – Зло подумал я про себя, и отвернулся от него.
— Не надо нарываться, — словно о чем-то приятном проговорил мой спутник, попутно ковыряясь в зубах зубочисткой.
Он все видел. И то, как усач смотрел на официанта, и как на меня смотрел, и как я отвернулся. Мне уже начинало казаться, что он не человек, а какое-то более совершенное существо, для которого все мы – открытая книга…
Я надеялся обсудить с ним наши дела, но неудачный выбор заведения (единственный прокол Ивана за весь вечер!), помешал это сделать, и оставшиеся минут десять своего пребывания здесь, я посвятил еде. Не все было так плохо, а шпинат с сыром, который уплетал Иван и вовсе был очень вкусен.
Потом подошел официант, неся на подносе глиняный кувшин, и сказал, что это нам посылают с какого-то столика, и что такси уже приехало. Я встал, и будто не зная, что туалет у них там же где и выход из ресторана, немного поводил глазами, потом спросил у юноши, чуть громче, чем если бы на самом деле интересовался, где у них туалет. Официант показал рукой на входную дверь, и я поблагодарив его, направился в указанную сторону, попутно отметив боковым зрением напряженные взгляды нескольких человек, сидевших за одним столом с усачом.
Хорошо, что идти пришлось не мимо них. Я спокойно, потому что никто не бросался мне под ноги с уверениями в любви, вышел на улицу, и увидел желтую «Волгу». Оглянувшись, и убедившись, что за мной не наблюдают, я быстро открыл дверцу заднюю дверцу такси, и сел в нее. Крупная голова, начисто лишенная волос, обернулась ко мне, и первый взгляд был естественно отдан моим ногам. Потом он, пересилив себя, все же посмотрел мне в лицо, и с надеждой, что больше никто не сядет, спросил:
— Ну что, поехали в Останкино?
— Да, только дождемся молодого человека. Он расплачивается.
У таксиста обиженно вытянулось лицо. Интересно, он думал, что если я буду «одна», у него появятся какие-то шансы? Б-ррр! Кажется, я слишком убедительно вошел в роль. Так, чего доброго, можно и заголубеть…
…Прошло уже больше пяти минут, но Иван почему-то все не выходил. Странные предчувствия охватили меня, когда до слуха донесся невнятный шум. Шумело где-то внутри заведения, и я четко слышал гортанные выкрики южан. Не хотелось верить, но я откуда-то знал, что Иван попал в передрягу. Боец из меня никакой, хотя по морде дать смогу. И мне пришла в голову замечательная идея. Я посмотрел на замершего и к чему-то прислушивавшегося таксиста, и нежным голосом сказал:
— Ой, вы не поможете мне? Там мой брат, и, кажется, его бьют грузины! Помогите, пожалуйста, я вам век благодарна буду!
Для полноты картины я заломил руки, и краем сознания отметил, что у меня это движение получилось, почти как у женщин. У настоящих женщин.
— И-эх! – Досадливо крякнул лысый таксист и стал выбираться из машины. Когда он вылез, я поразился его размерам. Это был такой шкаф, двустворчатый такой, прямоугольный. Обойдя машину, он направился к дверям ресторана, по дороге крикнув мне, чтобы я «оставалась» в машине.
Ну, да! Так я и осталась! Нет, не осталась, а остался, черт, что-то быстро я стал забывать, как обращаться к самому себе! Я открыл дверцу, и выпрыгнув из машины, в два прыжка оказался возле двери, в которой только что скрылся крупный лысый мужчина. Шум, не прекращавшийся ни на секунду, усилился. Криков стало больше, но теперь среди них были слышны не только яростные угрозы, и обрывки слов, типа: «Твой мама …бал!», но и жалостные, типа: «Вах! Вай!»
Грохот мебели, звон бьющейся посуды и крики, крики, крики. Я не выдержал, и открыл дверь. И едва не свалился с ног, чудом удержавшись рукой за дверную ручку. Два тела, словно футбольные мячи, ударились в меня, и я увидел за ними таксиста. Он проводил взглядом упавших, и тут же схватил следующего, чтобы отправить его подышать. В выборе средств он был не разнообразен – усач, а это был именно он, полетел еще быстрее, чем двое предыдущих, и свалился на них, когда те пытались подняться.
Мне очень хотелось влепить ему ногой за его поцелуй, но в этот момент возле меня оказался Иван с разбитым в кровь лицом, и схватив меня за руку, крикнул:
— Бежим!
Таксист обернулся. Увидев, что мы бежим к машине, бросил очередного кричащего у него в руках грузина, и вразвалку, как атомоход Ленин, раскидывая попадавшиеся на пути тела, двинулся следом…
………………………………………………………………………………………………………………………………………………..
… — Я знал, черт, знал же! – Таксист шумел за рулем, то и дело сплевывая в открытое окно, — И диспетчеру сказал, что «Колхида» – отстойник! А она, б…, давай, давай, хорошо заплатят! Вот, уже заплатили! – Он снова выплюнул.
— Не шуми, командир, мы сами не знали, что так будет, — Иван сидел впереди, вытирая платком кровь с лица. Из всех нас он выглядел самым спокойным – про таксиста я уже сказал, а про меня и говорить нечего. Так и не поучаствовав в «битве народов», я кипел, не зная куда «слить» выделявшийся адреналин, которого хватило бы, наверное, на целый взвод.
— А что мне прикажешь делать?! – Таксист обернулся к нему, — Песни пионерские петь?!!
— Можно и песни, — миролюбиво согласился Иван, — а можно просто говорить потише.
Последняя фраза была сказана тем же тоном, но, насколько я мог понять, мой спутник уже пресытился его воплями. Впрочем, таксист проникся, и брякнув: «Козлы!», замолчал, и лишь бешеная скорость, с которой мы ехали по опустевшим улицам города, выдавала его состояние.
Иван повернулся ко мне.
— Ты как?
— Нормально, — ответил я и тут же понял, что со мной действительно все нормально, — А ты?
— Отлично, лучше не бывает! – Он казался довольным и жизнью и собой, — Давненько так не разминался.
И расхохотался. Смех был слегка ненатуральным, и я понял, что у него тоже не железные нервы. Водитель покосился на Ивана, но ничего не сказал, продолжая яростно крутить рулем, объезжая знаменитые московские колодцы.
— Шеф, ты нам останови возле какой-нибудь кафешки, ладно? – Отсмеявшись (читай скинув избыточную энергомассу), он тем не менее, остался в хорошем расположении духа, — а про деньги не переживай, не обидим, — и дружески хлопнул того по плечу.
Машина остановилась перед красивой неоновой вывеской. Русско-английскими буквами светилось странное слово «Pandevy», рядом с которым была изображена дымящаяся чашка. Я вышел из машины, и только тогда понял, что у первой буквы не хватает одной черточки, без которой знакомое «Рандеву» превратилось в непонятное, отдающее одновременно и древней Грецией и Африкой слово. Услышав громкое: «Бывай, шеф, будь здоров!», я обернулся, и увидел Ивана, идущего ко мне с улыбкой.
Такси уехало, навсегда увозя из моей жизни еще одного человека, который появился в ней лишь для того, чтобы помочь мне. Я мысленно поблагодарил моего невидимого покровителя, и спросил у подошедшего Ивана:
— Может, не надо было отпускать машину? Вдруг и здесь такое же начнется?
Он рассмеялся.
— Надеюсь, что здесь твои ножки не вызовут такой реакции.
Царапин, синяков или каких-либо других повреждений на его лице не было видно, что позволило мне предположить, что кровь, которую он вытирал платком, была не его.
— Очень хотелось бы, — я согласился с ним. Нам нужно было обсудить более важный, чем драку с грузинами вопрос.
Мы вошли в полуподвальное помещение, в котором пахло жареным кофе, и играла негромкая музыка. Девушка, одетая как и я в мини-юбку, подошла к нам, и улыбаясь спросила:
— Добрый вечер, вам столик на двоих?
Иван кивнул, я улыбнулся, и она повела нас к дальнему от входа столику. Оставив нам по меню, девушка пообещала, что вернется через пять минут, и еще раз улыбнувшись, оставила нас одних.
— Итак, — после некоторого молчания начал Иван, — что мы имеем?
Я молчал, думая о том, что пока ничего кроме трупов и искалеченных носов наших противников, мы не имеем. У Ивана, однако, было другое мнение на этот счет.
— А в прикупе у нас вот что: Борис мертв, его убийца – тоже, тебя ищут и, — он сделал небольшую паузу, переворачивая страницу с описаниями салатов, — меня, возможно, тоже вычислили.
Я вспомнил, как он расправился с теми бугаями из «Скорпио», и кивнул. Им, нашим неведомым противникам, наверняка уже было известно о том, что случилось, и я был уверен, что все, кто задействован в моих поисках, имеет наше описание. Кто бы они ни были, мои неизвестные враги, им ничего не стоило сопоставить два факта и получить один ответ. Убийство киллера и избиение наблюдателей не могло быть случайным совпадением. Поделившись с Иваном этими соображениями, я заметил идущую к нам девушку в мини.
Иван сделал заказ, и она вновь оставила нас одних. Иван проследил за ней (как я подозреваю, ему понравилась ее фигурка!), и когда девушка удалилась на приличное расстояние, вынул из кармана бумажник Бориса, обнаруженный у его убийцы.
— Кстати, а у этого, … ну которого ты ножом…, никаких документов не было? – Я подумал об этом только сейчас, но лучше поздно, чем никогда.
— Нет, только деньги и этот лопатник, — заметив мое недоуменное выражение лица, он добавил, — и в этом нет ничего странного. Киллеры не берут с собой на работу никаких документов, если они профессионалы, конечно.
Мне показалось странным, что Иван так просто рассуждает о том, что не берут с собой киллеры, но виду не подал.
— Давай посмотрим, что у него там есть, — предложил Иван, уже раскрыв бумажник и вытаскивая оттуда сложенные вчетверо какие-то листки, — Та-ак, деньги нам не помешают, какие-то квитанции, расписки…, — он неожиданно замолчал, разглядывая маленькую фотографию.
Мое любопытство было вконец разогрето, когда Иван соизволил, наконец, передать мне небольшой кусок бумаги, на котором была запечатлена миловидная молодая девушка, одетая в темную блестящую шубку. Фотка была разрезана на две части, и от спутника девушки осталась только полная рука лежавшая на девичьем плече. Освещение в кафе было неважным, так что неудивительно, что я не сразу обратил внимание на перстень, которым был украшен безымянный палец неизвестного мужчины. Сначала я не придал особого значения – ну перстень, так перстень, кто сейчас ходит без толстой, с якорную цепь «голды» и огромного, в пол-ладони перстня? Этот был еще не таких диких размеров. Но прошло не больше пары секунд, и я вспомнил – я принес этот перстень Борису около месяца назад, а на фотографии девушка одета в шубу.
Я пригляделся к заднему плану и то, что сначала посчитал мусором, оказалось грязным, собранным с тротуара снегом. Память услужливо подкинула, что в этом году весь лед растаял еще в марте, а сейчас уже июнь. А из этого следовало, что если я не ошибаюсь, то вижу руку того человека, у которого я унес много приятных вещичек, в том числе и этот перстень. А наводку на эту квартиру мне дал …Борис!
— Что, знакомая девушка? – Спросил меня Иван.
Я поднял голову.
— Девушка, говорю, кто?
— Не знаю.
— А что так уставился?
— Перстень знакомый, — и протянул ему фотографию.
Он взял ее и, взглянув мельком, отложил в сторону.
— Что за перстень?
Я рассказал, уже не утаивая ничего. Иван молча выслушал меня, слегка поигрывая блестящей ложечкой. После моей исповеди он отпил из чашки, еще раз стукнул ложечкой, и задумчиво произнес:
— Это все равно ничего не объясняет. Я никогда не поверю, что пусть даже обиженный на тебя за кражу любимого перстня человек, захотел бы заниматься таким сложным делом, как подстава с убитым. Просто нет смысла, тем более, если он настолько крут, что на него работают серьезные ребята. Проще было поймать тебя, вздернуть за яйца, и ты бы все вернул, даже если бы для этого пришлось снова красть. Нет, — он слегка мотнул головой, — тут что-то не сходится.
Мне показались его доводы логичными, но чувство сосущей опасности не проходило.
— К тому же ты можешь ошибаться, — Иван ткнул пальцем в фотографию, — таких перстней только в Москве тысячи штук.
Я не ошибался, и в этом был уверен на все сто. Дело в том, что на перстне был вензель, составленный из двух букв, В.К. Мои инициалы, Вешняков Кирилл. Я даже думал не продавать его, но благоразумие взяло верх – я никогда не оставлял себе ворованных вещей. Кроме алмаза, разумеется. Как звали хозяина, я не знал, но это было не так важно, потому что у меня не было повода не доверять Борису.
Рассказав свои мысли Ивану, я понял, что на него это мало подействовало. Действительно, если я и не ошибаюсь, то, что это меняет? И, в конце концов, кто такая эта девушка на фотографии? Я никогда не видел этого человека, и сказать, что она была похожа на Бориса, предположив, что девушка его дочь, тоже не мог. Может что-то и было, но я не эксперт по выяснению причинно-родственных связей, так что увольте.
— Скорее всего, дочь, — сказал Иван, словно бы угадав мои мысли, — по крайней мере, насколько я могу судить, ведь я очень недолго видел покойника. Но некоторые характерные черты у них похожи, вот, например эти скулы, форма рта.
Я смотрел на него и удивлялся. Откуда этот человек взялся в моей жизни? Почему я не упал на другой балкон, или вообще… Б-ррр! Понятно, что Ангелу видней как мне помочь, но что-то мне не нравилось, хотя, что именно я не мог понять. Пока. Пока Иван не произнес следующую фразу.
— Евреи вообще очень похожи друг на друга. Я их прямо просекаю, просто увижу кого-нибудь, и сразу понимаю, жид это или не жид. Вот тебя когда увидел, сразу понял, что ты наш, русский, свой человек, а не хренов кавказец, азиат, или не дай бог жид.
Я замер, чувствуя, как во рту становится кисло. Не то от чая зеленого, не то… Иван – антисемит?!! Или как там теперь это называется, короче те, кто против евреев? Несколько секунд я молчал, стараясь не выдать себя, но потом не выдержал и спросил:
— Ты националист?
Иван усмехнулся, невесело глянул на меня и ответил:
— Побывай-ка парень, там, где я бывал, а потом спрашивай.
И все. Все оставшееся время, что мы просидели в кафе, никто из нас не произнес ни слова на эту тему. У нас было что обсудить и без этого. Говорил все больше Иван, но я тоже вставлял иногда редкие слова, и не переставая думал о том, что мне надо переодеться в нормальную мужскую одежду…
… Из кафе мы ушли перед самым его закрытием, в половине первого. Глядя на нас со стороны совершенно невозможно было предположить, что эта парочка за сегодняшний день успела покалечить массу людей, а одного навсегда лишить возможности выполнять убийственные заказы. Мы выглядели как молодая, симпатичная пара, и поэтому на нас если и обращали внимания, то только на нижнюю часть моего тела. Я даже представить себе не мог, что все мужики всегда смотрят на оголенные женские ножки. Мне всегда казалось, что это я такой, не могущий пропустить ни одной мини-юбки, не оглядев пары ног, которые она слегка прикрывала.
Оказалось, что это не так. Все наше мужское племя не может оторвать взгляда от женских ножек, не причинив себе тяжелого морального ущерба. Хуже того – Иван, зная, что это я, то и дело иногда посматривал на мои ноги, и я надеялся, что это инстинктивное. Не то чтобы прямо боялся за свою честь (такого бы я не допустил!), просто разочарований за последние несколько часов так резко прибавилось, что еще одно я мог уже не выдержать.
Кто-то внутри настойчиво спрашивал: «На хрен тебе все это надо?! Забери деньги, алмаз, и в Шереметьево, Внуково, куда угодно, только!»
Меня и самого интересовал вопрос, почему я до сих пор не плюнул на все и не скрылся, заметая следы, но сколько я ни думал над ним, ответа не было. Точнее их было слишком много, и определить, какой из них более точен, я не мог. По-крайней мере пока не мог. Другой вопрос был не менее интересен – зачем это все надо Ивану? Здесь тоже было несколько ответов, и тоже было неясно, который из них верный…
— Домой нам нельзя, поэтому поедем к моему знакомому, — Иван не оборачиваясь, обронил несколько слов.
Мы стояли на тротуаре, и он ловил машину, стоя ко мне почти спиной. Не знаю, что его разозлило, но то, что он был не в настроении, я знал. Откуда – неважно, главное, что я это чувствовал. Может, он обиделся, когда я спросил его о принадлежности к некоторым слоям общества, которые никогда не пользовались любовью остального населения, а может, он устал, и оттого раздражен?
Машина остановилась, взвизгнув тормозами. Это был старенький «Ауди» – 100, широкий как корабль и пахнущий горелой резиной. Иван, склонившись к окну, назвал адрес и цену. Водитель, которого мне не было видно, немного поколебался и согласился. Я сел назад, Иван вперед. Немолодой уже, но еще не совсем старик, по виду армянин, радостно улыбнулся, увидев меня, и якобы убирая с заднего сидения абсолютно не мешавшие мне журналы, глазами прожег по ногам, и с едва скрываемым вздохом, отвернулся от меня.
Мы ехали по Садовому кольцу. Армянин о чем-то рассказывал Ивану, а я опустив стекло, даже не старался прислушиваться к их разговору. Обычный шоферский треп. У меня были мысли поинтересней, поактуальней, что ли? Я думал об Ольге…
… Иванов знакомый жил где-то на Соколе, в домах, затерявшихся в атмосфере пятидесятых, когда и люди были иные, и деревья моложе. Ночью эти старые пятиэтажки напоминали военное время – в некоторых светилось одно, максимум два окна, некоторые стояли потухшие навсегда. С фонарями на улице тоже было не все в порядке, но Иван ловко ориентируясь на местности, вовремя подсказывал поворот, и оробевший почему-то армянин послушно сворачивал – налево, направо, еще раз направо.
Наконец мы остановились (к моему облегчению) во дворе хрущевки, освещенном двумя уличными фонарями, и я вылез из машины. Иван расплатился с водителем, и я услышал, как тот с акцентом поблагодарил Ивана.
— Куда? – Я спросил, потому что Иван подошел ко мне, и остановился, глядя на меня.
— Подожди, пусть хач уедет, — словно сообщая мне что-то приятное, он улыбнулся.
Машина уехала. Иван повернулся, посмотрел ей вслед.
— Знаешь, что он мне сказал?
— Нет, — я немного удивился вопросу.
— Он сказал, что ты – конфетка.
И заржал. Как конь. Я подождал пока схлынет нервический смех, и улучив момент, ответил:
— Значит, мне срочно нужно сменить обертку, и чем быстрее это произойдет, тем лучше будет для всех.
— Пошли, — он махнул рукой, и мы двинулись к дальнему от нас подъезду…
…Знакомый оказался парнем лет тридцати и примерно моего телосложения. Он уставился на меня и, казалось, совершенно не слышал, что ему говорил Иван, пока тот не вытерпев, снова не нажал на кнопку дверного звонка. Звякнуло так громко, что хозяин квартиры вздрогнул и более или менее осмысленно взглянул на Ивана.
— А-а, привет, Ваня. А что ты не сказал, что не один будешь, — он вновь уставился на меня, и я подумал, что если он не прекратит, я сам буду жать на кнопку до тех пор, пока он не очухается.
— Привет, Жека, знакомься, это – Кирилл.
Жека открыл, было, рот, чтобы назваться и уже протянул вперед руку, намереваясь пожать мою, когда что-то в нем словно выключилось – и рот, и рука не довели начатое до конца, и лишь глаза, испуганно забегавшие в разные стороны, выдавали огромную работу мысли. Потом медленно захлопнулся рот, но рука все еще висела параллельно каменному полу.
— Мы долго будем здесь стоять? – Иван слегка надвинулся на Жеку, и тот, опустив, наконец, руку, отошел в сторону, пропуская нас с Иваном вперед.
Прихожая, забитая коробками самых разных размеров, была настолько тесна, что проходя между ними, я боялся задеть их, чтобы не случился горный обвал. Но ничего, прошел. Комната также была замусорена коробками из-под непонятного «импорта», и чтобы обнаружить на что здесь можно присесть, мне пришлось внимательно осмотреться. Под одной из коробок я разглядел табурет, и уже хотел снять с него коробку с надписью «Sony», когда Иван сказал:
— Здесь есть кресло, садись сюда.
Я обернулся и увидел маленькое кресло, и отказался.
— Ничего, не рассиживаться приехали.
В комнату вошел задержавшийся в прихожей хозяин. Иван сразу взял быка за рога.
— Слушай, Жека, это мой товарищ, и то что он в женской одежде – это абсолютно ничего не значит. У нас небольшие проблемы, и отсюда весь этот маскарад. Ему нужна мужская одежда, и желательно приличная, а не какой-то Китай.
Жека посмотрел на меня, и кивнув головой, подошел к одной из огромных коробок…
…Через десять минут я почувствовал себя настолько комфортно, насколько комфортно может быть в джинсах, носках, кроссовках «Puma» и майке «Addidas». Я смыл с лица всю косметику, удивляясь терпению женщин, которые проделывают это ужасное мучение каждый вечер. Когда я появился в комнате, где Иван о чем-то оживленно беседовал с Жекой, там уже было несколько разобрано, и они сидели за маленьким журнальным столиком.
Иван обернулся, одобрительно посмотрел на меня, и показав рукой на низкий стул, предложил:
— Подсаживайся, тут у нас небольшие разногласия.
Я сел, прицениваясь к слову разногласия. За прошедший вечер я уже убедился, что мой спутник не терпит разногласий, несогласий, и прочих. Но тон его не был агрессивно тих, как в грузинском ресторане, а это, наверное, хороший признак.
— В чем дилемма? – Я слегка блеснул несуществующей эрудицией, но на меня посмотрели с вниманием.
— В разных подходах к одному и тому же, — ответил пришедший в себя Жека.
— А к чему именно? – Я догадывался, что мне ответят, но надежда умирает, как известно…
— В России слишком много инородцев.
Жека выглядел слегка озабоченным, этаким кухонным политиком, которому до всего есть дело, но ни на что он повлиять, увы, не может.
— И что? – Иван посмотрел на меня, но я выдержал его взгляд, и еще раз спросил, — Что с того?
Кухонный политик, на досуге подрабатывающий челночным бизнесом, даже привстал от возмущения. Впрочем, мне показалось, что слегка наигранным.
— Ка-ак?! Ты что, не понимаешь? Сегодня рынки, завтра правительство, и мы снова под «черными»! Были уже, хватит!
— Не горячись, Жека, — Иван продолжал смотреть на меня, словно ждал, что я отвечу.
Я ответил.
— Не будет больше этого, — я даже отвернулся с досады. Что мне не безынтересно, так это национальный вопрос. Казах кормил меня, когда никого не волновало, жив я еще или уже сдох в подвальной камере, — и не наше это дело судить, кто может здесь жить, а кто не может.
Наступила тишина. Я не смотрел ни на кого, разглядывая синюю коробочку, но чувствовал, что две пары глаз буравят меня, словно на мне по-прежнему мини-юбка. Иван кашлянул, и негромко произнес:
— А ты-то, вообще, русский?
Я усмехнулся.
— Нет, я марсианин, — я встал и, посмотрев на Ивана, добавил, — спасибо тебе, что помог мне, не бросил. Считай, что я твой должник. Мне надо исчезнуть, на время.
Иван молчал, и я напрасно ожидал ответа. Вместо этого, он вынул из кармана ключи от моего автомобиля, мои документы, деньги, словом все, что как я думал, осталось в его квартире, и протянул мне. Я взял, удивляясь про себя, что не испытываю никакого чувства благодарности. А слова что? Слова можно любые говорить.
— Ты там осторожней, возле дома, ладно? – Мне и в самом деле не хотелось, чтобы Иван угодил в засаду, а без меня ему наверняка было проще обойти ее.
— Ладно, пробьемся, — он все же ответил, но голос его был холоден…
…Я остановил такси, и назвал адрес в Новогиреево. В конце концов, я там прописан, и если у отца сейчас очередная попойка, разгоню алкашей к чертям собачьим, а потом сам напьюсь. Достало меня все! Бандиты, стрельба, драки, националисты! Все, прочь из этой страны! Ни минуты лишней, ни секунды не оставаться в этом клоповнике, в котором меня преследуют, подставляют, поджидают, пытаются убить и даже изнасиловать!
Водитель «Жигулей» нервно косился в мою сторону, но благоразумно молчал…
…В подъезд собственного дома я входил без особого опасения. Про этот адрес, даже несмотря на то, что он прописан в моем паспорте, не знал никто из тех, с кем я имел свои воровские дела. По одной единственной причине – я никогда не показывал его. Никому. Поэтому я был относительно спокоен, пока не оказался у своей двери. Ключей естественно у меня не было, и я нажал на кнопку. Звонок не работал. Сердце забилось, неровно так, рывками. Стук разнесся по всему подъезду. Никто не открывал, никто не подходил к двери. Я постучал, и на этот раз чуть не пробил старую деревянную дверь.
Послышался шорох, но звук шел со спины. Я обернулся и увидел открывавшуюся дверь напротив.
— Что шумишь?! Охренел…, на ночь глядя…, устроил здесь! – Это был мой сосед, Дмитрий Степаныч, старый пердун, который одно время тоже заливал житье с моим предком, но после того как у него обнаружили цирроз, бросил пить, и вовсе стал невыносимым.
— Степаныч, не кричи, это я, Кирилл, — я сделал к нему шаг, но он, готовый меня разорвать, вдруг отпрянул за дверь, и попытался ее закрыть. Я успел подставить ногу, — Дмитрий Степаныч, вы меня не узнаете?
— Как же, забудешь тебя? – И вдруг заорет, — Отпусти дверь, бандюга!
От неожиданности я чуть не выпустил давившую на мою ступню дверь, но вовремя подстраховался рукой и дернул дверь на себя, сделал большой шаг вперед, грудью впихивая крикливого старика в его же квартиру. Степаныч не удержался, и нелепо взмахнув руками, побежал спиной вперед, мелко переставляя ноги, и тщетно пытаясь удержаться на них. Он приземлился на место, бывшее когда-то мягким, и ойкнул. Я закрыл дверь и, посмотрев на него, спросил:
— Почему я «бандюга», и где мой отец?
— Бандюга и есть! Чё так врываешься, как враг?! А где батька твой, так ты лучше меня знаешь!
— Я?!! – Мое удивление было таким искренним, что похоже Степаныча проняло, и он, потирая ушибленное место, сказал, но уже чуть тише:
— А не твои друганы вчера приезжали, мне старому чуть голову не отшибли, велели убираться к себе, и держать язык за зубами?
— Какие друганы? – Не хотелось верить услышанному, но лицо соседа не оставляло сомнений.
— Ну, те, что забрали отца твоего. Я им еще сказал, что тебе позвоню и все расскажу, а один из них засмеялся, и говорит, что они по твоему указанию действуют. Мол, достал тебя алкаш отец, и ты его в дом престарелых переводишь. А он не пьет уже, считай год.
Степаныч тоскливо смотрел на меня, сидя на полу в своей квартире, и мне стало так же тоскливо и муторно. Я совершенно забыл про отца, считая его конченым человеком, считая, что он был косвенно виноват в смерти мамы, и обвиняя его во всем плохом, что случалось со мной в жизни. И ни разу даже не подумал о том, что он просто мог умереть, из своей непонятно как оставшейся гордости, даже не позвонив никому и не предупредив об этом. Он был ужасным гордецом, мой отец, что меня всегда раздражало.
— Его увезли …живым? – Мне с трудом далось уточнение.
— Да ты что? Стаса даже не трогали. А меня вытолкали из вашей квартиры, и велели приглядывать за ней, ты, мол, скоро подъедешь.
Я молчал, борясь с охватившими мое горло кольцами. Воздуха не хватало, и в какой-то момент я даже подумал, что пусть. Пусть я задохнусь! Все равно они меня достанут, найдут и сделают то, что хотят сделать. Непонятно за что, но это уже неважно. Кольца ослабили свой натиск, и воздух тоненько потек в горевшие легкие.
— Еще что-нибудь говорили? – Я хрипел, не узнавая свой голос, но Степаныч все понял.
— Нет, больше ничего, — он попробовал встать с пола, но с первого раза не получилось. Я шагнул к нему и подхватив, легко поднял невесомое тело старика.
— Извини, Степаныч, я не хотел. Так вышло, — я смотрел ему в глаза, и видел, как он постарел за эти годы. Ведь я не видел его несколько лет.
— Ладно, забудем, — он по-стариковски махнул рукой, и пошел в комнату. Остановился на пороге, сказал, — Чего стоишь? Заходи…
…Из его рассказа я узнал, что «бандюков» было трое, все в костюмах, все здоровые и вежливые. Только один раз легко подтолкнули в затылок, когда он вздумал, было заупрямиться. И то не больно, вон, Аглая с первого этажа, та сильнее била, пока не померла. Исходя из всего этого, я сделал единственный вывод, что люди, похитившие моего отца, и те, что охотились на меня – одна и та же банда. Очень могущественная и не считающаяся ни с какими помехами, преградами, так, словно их не существовало. Три момента были туманны — как узнали про отца, куда его увезли и что же им все-таки от меня нужно.
Незримый, нечитаемый, ответ кружился вокруг меня, не приближаясь, но и не отдаляясь. Я все время чувствовал, что разгадка проста, надо лишь правильно думать. Но как это сделать я не знал.
У Степаныча оказались ключи от нашей квартиры, запасные, как он выразился. Я взял их и пошел открывать свою дверь. Степаныч стоял на своем пороге, и молча смотрел мне в спину. Я чувствовал его взгляд, но поворачиваться не стал. Просто открыл, вошел и захлопнул дверь. В темной прихожей пахло чистотой и чем-то знакомым. Я нашарил кнопку выключателя и нажал ее. В квартире был сделан ремонт.
Не разуваясь, я прошел по ней, всюду включая свет, и разглядывая неузнаваемо изменившуюся квартиру. В голове мелькнула мысль, что за окнами могут следить, и свет в них может привлечь моих врагов, но мне не было страшно. Я даже был не против их появления, чтобы узнать об отце и покончить с этим делом. Любой ценой вернуть отца домой.
Ремонт был, наверняка, сделан своими силами, и возможно при помощи Степаныча. У отца просто не могло взяться столько денег, чтобы оплатить еще и работу наемной силы. Я вновь почувствовал укол совести. Денег, которые я тратил за одну ночь, хватило бы, чтобы отремонтировать квартиру, не вынуждая пожилого человека с риском для жизни стоять на стремянке… Я почти воочию увидел эту картину, и уже раз в десятый обозвал себя свиньей. Мне вообще нравится самобичевание. Критику не люблю, а вот «избить» себя словами, чтобы потом себя же пожалеть – это я люблю.
Я не знал, что мне делать. Что-то подсказывало, что ничего и не надо делать, и похитители сами дадут о себе знать, надо лишь терпеливо дождаться их звонка, чтобы узнать, зачем им понадобился мой отец. Некоторое время постояв возле телефона, я надеялся, что они позвонят именно сейчас, но телефон молчал, и мои мысли переключились на Ивана.
Как странно распорядилась судьба, разведя нас по разные идеологические стороны. Мне всегда было наплевать, кто человек по национальности, лишь бы не был подлецом, а Ивану было мало этого. Кем-то основательно вбитая в его голову «русская идея» заставляла его по иному смотреть на мир, на его обитателей. Я подумал, что мне жаль, что наши дороги разошлись так быстро, а ведь он мог бы стать мне хорошим другом. Как, впрочем, и я ему.
Мысли плавно переключились на Ольгу, и я подумал, что она уже спит, и вряд ли стоит ее будить. Подумал, набирая ее номер. Первый гудок, второй, третий, щелчок…
Она сняла трубку после третьего гудка, и милый, желанный голос спросил:
— Алло?
— Оля? Извини, Это Кирилл. Я не разбудил тебя?
— Кира?! – Ее голос мгновенно преобразился, — Нет, то есть да, спала, но это не важно. Куда ты пропал?
— Оленька, у меня были очень важные дела…
Она перебила меня.
— Настолько важные, что ты не мог даже позвонить мне?
— Нет, я не мог позвонить. Не было телефона, Оля, — я наслаждался, слушая ее голос, слушая, как она злится на меня. На какое-то мгновение я даже забыл про отца.
— Что, в Москве еще есть места, где нет телефонов? – Теперь в ее голосе звучала обида. Скорее всего, она решила, что я вру.
— Да, у меня были проблемы, но сейчас все в порядке. Как ты?
— Да как я? – Она на мгновенье умолкла, и я подумал, что нас разъединили, — Я подумала, что ты забыл про меня, что я тебе стала неинтересна, что ты познакомился с кем-то… Я много чего передумала за эти дни.
— Оленька, родная, — это слово вырвалось само собой, но оно не показалось мне лишним. Скорее наоборот, — я все тебе объясню, потом.
— Когда? Завтра? Мы увидимся завтра?
Я подумал, что завтра, точнее уже сегодня мы вряд ли увидимся, но огорчать ее мне не хотелось.
— Не знаю. Мне нужно решить один вопрос, — я замялся, не зная как объяснить ей про отца, — ты не думай, я…, я .., — мне хотелось сказать, что люблю ее, что очень соскучился, но не по телефону же? — Я все расскажу, просто дай мне время уладить один вопрос.
— Кира, ты меня пугаешь, — в ее голосе действительно звучал страх, — что у тебя случилось? Я могу чем-то помочь?
— Нет, Оленька, ничего страшного, я все улажу. Просто верь мне, что я все это время думал о тебе.
— Правда?!
— Правда.
— Я тоже думала о тебе, — она помедлила немного, — только о тебе…
Я был почти счастлив. Мы проговорили с ней еще немного, после чего она, слегка успокоившись, пожелала мне спокойной ночи и повесила трубку. Мне же оставалось теперь ждать звонка похитителей, и я прилег на диван, поставив телефон рядом с собой…
…Я спал на незнакомом мне диване, не раздеваясь, даже во сне прислушиваясь, не скрипнет ли где половица, не подбирается ли ко мне убийца, с зажатым в зубах ножом. Это был мой дом, и с каждой секундой, что я в нем находился, это знание по капле просачивалось в меня, проникало внутрь, открывая казалось бы уже закрывшиеся навсегда тайники, в которых хранились мои воспоминания. Мои детские воспоминания, обрывки чьих-то слов, звучавших когда-то в этих стенах, обиды и радость, также похороненные в глубинах моего мозга.
Мне было одновременно и хорошо и плохо. Даже во сне (хотя никаких снов я и не видел, и правильнее было бы сказать, пока я спал!), я чувствовал то, о чем забыл за эти годы, и как мне казалось, забыл навсегда. Но стены имеют свою память, и узнав, они обрушили на меня поток воспоминаний. Плохих и хороших, веселых и грустных…
…Утром я проснулся разбитый, словно всю ночь катился по камням. Ощущение было настолько сильным, что пришлось даже задрать импортную майку в поисках синяков и ушибов. Ничего не было, но дискомфорт не проходил, разве что совсем чуть-чуть.
На кухне обнаружились и кофе и чай. Наш старый холодильник, тот самый который не работал, когда я видел его в последний раз, тихонько гудел, придавая кухне атмосферу семейного уюта. Не веря собственным ушам, я потянул на себя тяжелую дверцу и открыл ее. Теперь я уже не верил своим глазам – на полках холодильника обнаружилось такое количество продуктов, что мне пришлось потрогать их руками, чтобы убедиться, что это не мираж. Чего там только не было – и колбаса, и масло, и сыр… Я поискал глазами всегдашнюю обитательницу нашего холодильника – бутылку, но ее нигде не было видно. Это было удивительно и …грустно.
Я закрыл холодильник, налил себе кипяточку, всыпал в кружку (в мою старую, любимую кружку!) пару ложек растворимого кофе и вышел на балкон. Курить я бросил уже давно, после того как меня «сделали» домушником, но сейчас ужасно хотелось выкурить сигаретку, и увидев лежавшую на старом, полузабытом трехногом столике пачку «Явы», не раздумывая вынул из нее тонкую сигарету. Дым был настолько едким, что после пары затяжек, курить расхотелось, но как ни странно, я почувствовал себя лучше. Голова больше не гудела, как старый радиоприемник, да и тело стало оживать. Я смотрел с балкона на знакомые очертания домов, деревьев, и казалось, что мир вовсе не изменился, и что все, что со мной происходило последние два года было лишь сном, длинным, нескучным сном. И что сейчас я зайду обратно в дом, а там…
Пришлось даже тряхнуть и не раз головой, чтобы избавиться от наваждения. Никакой это не сон, и проблемы, с которыми я вошел вчера в свой дом, никуда не исчезли. Мало того, их стало больше. Отца увезли какие-то люди, которые имеют отношение ко всем моим неприятностям последних дней, а также к смерти Бориса и его брата (если тот человек в квартире действительно был его брат). Откуда-то появилось ощущение, что меня найдут и войдя в комнату, я первым делом снял трубку телефона, чтобы проверить есть ли гудок, а то мало ли… Телефон был с определителем, и меня удивило, что ночью я этого не заметил. Тупо послушав неровное гудение, я медленно положил трубку на рычаг.
Мыслей было немного. Может, тому виной было недосыпание, может еще что, но и тех что мелькали в моем порядком ослабевшем мозгу было достаточно, чтобы взвыть от множественности ответов на них. Ответов, которые ничего не проясняли, а лишь запутывали.
Если до того, как я узнал, что отца моего похитили, у меня была какая никакая, но версия происходившего (месть, возмездие, и т.п.), то теперь все окончательно смешалось в моей голове. Здесь я не жил с тех самых пор, как вернулся из рядов доблестной Красной Армии, ни одной ночи не спал, и все грехи, за которые меня могли бы сейчас так настойчиво преследовать, я совершил, живя у своей бабушки. Следовательно, это что-то из моего доармейского прошлого, или же…
Я вдруг вспомнил об Аслане. Прошло уже больше двух лет, как я ничего не слышал о нем, да и его самого не слышал, а уж тем более не видел. Я снял трубку, и память услужливо подкинула номер его телефона. Сначала никто не снимал трубку. Подождав шесть или семь гудков, я уже собрался положить трубку, но вдруг кто-то спросил сонным голосом, и я не сразу сообразил, что это была мама Аслана, тетя Зоя, добрая женщина, вечно ходившая в черном.
— Аллё, слушаю.
— Тетя Зоя? Здравствуйте, это Кирилл, вы меня помните? – Я не надеялся, что она сразу вспомнит меня, но я ошибался.
— Кирилл? Здравствуй, сынок. Конечно, я помню тебя. Какими судьбами?
— Да вот, заехал к отцу, и решил позвонить Аслану. Вы не позовете его к телефону?
Я думал, что она сейчас скажет, что ее сын спит, что было бы не удивительно, но то что она сказала, я и вовсе не ожидал услышать.
— Аслан умер, сынок, — она замолчала, видимо справляясь с нахлынувшим, но потом добавила, и в голосе ее была слышна жуткая пустота, — уже почти год. Ты не знал?
— Простите меня, я не знал.
— За что мне тебя прощать? – Она так горько произнесла эти слова, что я клял себя на чем свет стоит, за то, что решил позвонить, — Это ведь не ты приносил ему эту отраву. А тот, кто приносил, того бог накажет.
И повесила трубку. Настроение, и без того не самое веселое, было испорчено окончательно. Я не понимал, почему я позвонил человеку, с которым когда-то решил не общаться больше никогда, и копался в себе, надеясь найти ответ. Мысли перескакивали с одного на другое, как бабочки в поисках цветка с нужным нектаром, но то ли урожай не выдался, то ли я оглупел вконец, но ответа не было. Так же как не было ответа на вопрос, кому и зачем понадобился мой отец.
Мелькнувшая было мысль об алмазе, была отметена как несостоятельная. Во-первых, когда я залез в ту квартиру-сокровищницу, я уже полгода как не жил здесь, во-вторых, если кто-то все-таки думал, что алмаз находится у меня, то не проще ли было взять и вытрясти из меня все что я знаю? Я вдруг подумал, что может, и под пытками не сознался бы, что алмаз у меня, но кто кроме меня мог это знать? А если знали, что камень у меня, зачем было нужно городить весь этот огород с подставой, засадами, убийствами, а теперь еще и похищением взрослого человека?
Нелогично, не практично, глупо, наконец! И потом этот перстень на фотографии, которая была сделана до того, как я украл его. На фотографии, которая почему-то оказалась в бумажнике убитого Бориса. И зачем было нужно убивать Бориса?! И кто все же тот человек, труп которого я обнаружил в квартире на Чистых Прудах?
Я чувствовал, что окончательно запутался в своих рассуждениях, больше похожих на блуждание в диком, бескрайнем лесу, где невозможно определить куда идти, потому что идти собственно некуда. Мной овладело состояние близкое к отчаянию, и я посмотрел на телефон, словно ждал от него хоть какого-нибудь прояснения, и он зазвонил. Вздрогнув от такого совпадения, я увидел, как на небольшом экранчике светятся цифры незнакомого мне номера, и снял трубку…
………………………………………………………………………………………………………………………………………………..
… Позвонивший представился очень своеобразно. Дословно это звучало так:
— Я надеюсь, что разговариваю с Кириллом?
— Кто это? – Мне показалось, что я знаю этот голос, но не мог вспомнить, где я его слышал.
— Мы как-то говорили про кирпичи…
И я вспомнил. Это был тот самый неприятный старикашка из лимузина, которого я видел на Беговой улице, а потом у офиса покойного Бориса. Я почувствовал, как пот холодными каплями выступил вдоль позвоночника.
— Я помню вас. Чем обязан? – Мне не хотелось показывать ему свой, надо честно признаться, панический страх, и я изо всех сил старался придать голосу равнодушие.
— Это хорошо, что такая память. Моя вот начинает иногда чудить. То не могу вспомнить, что со мной было, то вдруг вспоминаю то, чего со мной никогда не было, — он тихо засмеялся, довольный своей полушуткой – полуугрозой.
— И все же, — я прервал его, даже не думая о том, что это, по меньшей мере, невежливо, — надеюсь, что вы позвонили не для того, чтобы пожаловаться на возраст?
Конечно, я хамил, но разве этот человек был моим другом? Откуда он вообще мог знать этот номер, если не имел отношения к похищению моего отца?
— Ай-яй-яй, молодой человек, нехорошо указывать взрослым людям на их возраст. В конце концов, ваш отец тоже не мальчик, и боюсь, что его здоровье послабее моего будет. Тем более, если мы не придем к полюбовному соглашению.
Вот! Вот оно, началось! Я захлебнулся от желания разорвать этого поганого старика, но какая-то часть моего кипящего мозга удерживала от соблазна сказать что-либо непоправимое.
Поэтому я ограничился лишь одной фразой:
— Где мой отец?
На том конце провода засмеялись.
— Это уже ближе к теме. Ваш отец в надежном месте, и лишь от вас зависит, как скоро вы сможете с ним увидеться.
— Что вам нужно? – Я не мог говорить больше трех слов, потому что все остальные слова, которые приходили на ум, были не то что непечатными, а просто безумными.
— Я думаю, вы уже догадались, что мне нужно.
— Нет, не догадался.
— Я хочу вернуть принадлежащее мне, — он снова тихо рассмеялся, но коротко так, зловеще, — и вы мне в этом поможете.
— Не понимаю, о чем вы говорите. Я вас не знаю, никогда ничего у вас не брал, и думаю, что вы очень заблуждаетесь на мой счет, — я поразился своей длинной и складной фразе, но похоже, что старик не верил мне ни на йоту.
— Послушайте, Кирилл, не надо со мной играть в прятки. Я слишком долго ждал этого момента, и слишком долго искал, чтобы вот так запросто поверить вам на слово, — его голос словно затвердел, и каждое слово казалось выкованным из стали, — Верните мне алмаз, и я отпущу вашего отца. Никаких компромиссов, никаких «я ничего не брал», и никаких ментов. Я сам, хе-хе, бывший мент, и всех, кого ты сможешь натравить на меня, съем с потрохами. Так что, учти это, и давай решим наш вопрос прямо сейчас, не откладывая.
Я понял, что отпираться бессмысленно, но отдать алмаз?!! Нет, я не могу его ни отдать, ни продать… Казалось, что он читал меня как книгу, потому что следующие его слова были продолжением моих мыслей:
— Я понимаю, что ты рисковал своей жизнью, когда забрался в ту квартиру в Перово, и готов заплатить хорошую цену. Решайся сынок, жизнь твоего отца плюс немалые деньги против алмаза. Поверь, это очень выгодная сделка.
— Послушайте, я не знаю про какой алмаз вы говорите. Да, я был в той квартире, но все, что я там нашел, я отправлял на крышу, где меня ждал мой…, — я немного замялся, не зная как назвать предателя Давида, — компаньон, который…
— Который кинул тебя, оставив без веревки, по которой ты мог бы подняться на крышу. Я все знаю, вы много выгребли оттуда, и все это нашли в машине, в которой они пытались сбежать – твой компаньон, и его друг. Все, кроме алмаза. Его там не было, и в квартире не оказалось, и чтобы выйти на тебя, пришлось провести немалую работу среди населения, прежде чем стало ясно, что алмаз именно у тебя, если ты, конечно, не продал его. Но ты не продал его, иначе я бы уже знал это. Все, я не хочу спорить, и просто предлагаю тебе добровольно отдать мне мой камень, взамен того, что я уже предложил. Ну?!
Это «Ну!» было таким требовательным, что мне захотелось послать его подальше, но отец, мой отец, был у этого монстра, и бессильная злость, вперемешку с отчаянием душили меня.
— Мы можем встретиться? – Я пытался придать голосу твердость, но кажется, у меня это плохо получилось.
— Ты не волнуйся, с ним пока все в порядке. Пока. А встретиться мы не просто можем, а должны. Я жду тебя возле театра на Таганке, знаешь такой?
— Да.
— Вот и хорошо. Через час успеешь?
— Через два, — ответил я и положил трубку. Я не мог больше разговаривать с ним. Я ненавидел этого малознакомого мне старика так, будто он искалечил всю мою жизнь. Никогда в жизни я не испытывал таких сильных чувств, и мне порой казалось, что я просто не умею ненавидеть. Оказалось, умею…
…Никакого плана действий у меня не было. Ехать за камнем я не собирался, но оставлять отца у этих уродов тоже не входило в мои планы. Я посмотрел на телефон, и подумал о том, что Иван, наверное, еще у своего единомышленника-барыги. Вряд ли я смог бы найти тот дом на Соколе, в котором из девушки я вновь превратился в нормального парня, но искать Ивана дома не было никакого смысла. Так что оставалось одно – ехать на встречу, а там – по обстоятельствам.
Я смотрел на телефон, где все еще горели семь цифр, и внезапно какое-то подобие идеи зашевелилось в голове. У меня был знакомый человечек, который за деньги мог узнать адрес по номеру телефона. То ли мама его работала в МГТС, то ли жена, но пару раз мне приходилось к нему обращаться, и он очень быстро сообщал адреса нужных мне квартир.
Вспомнив его номер, я быстро набрал несколько цифр, надеясь, что он дома, и что снимет трубку. То ли Ангел был рядом, то ли совпадение, но Игорек, так звали моего «информатора», оказался дома.
— Привет, это Кирилл, — перед тем как Игорь снял трубку, я вновь, как и ночью, когда звонил Ольге, услышал тихий щелчок.
— А, Кирюш, привет. Давно не слышал тебя, — мне даже показалось, что он рад моему звонку. Впрочем, так оно и могло быть – ему всегда нужны были деньги.
— Привет, Игорек, — я на секунду замолчал, чтобы не выдать свое состояние, — слушай, твоя родственница еще работает на станции?
— Что, опять разыскиваем пропавших друзей? – Он громко засмеялся, — Работает, конечно.
— Игорь, мне нужно узнать адрес по этому номеру, — я быстро продиктовал ему врезавшиеся в память семь цифр, — только это нужно узнать прямо сейчас. Ты можешь это сделать?
— Могу, — он немного подумал, а потом добавил, — через десять минут перезвони мне, ладно?
— Договорились, — слабый отсвет надежды забрезжил передо мной, но я боялся даже думать об этом…
…Десять минут тянулись как десять часов. Не дождавшись, потому что терпения хватило всего на девять, я снова набрал Игоря.
— Ну, что, узнал?
— Записывай, — голос у Игорька был веселым, но это и понятно. Не выходя из дома, он заработал 50 баксов.
Номер был зарегистрирован на имя Ведерникова Алексея Егоровича, проживающего по адресу…
— Ты понял, что это за дом? – Вдруг спросил меня Игорь.
— Нет, — я даже удивился этому вопросу.
— Это сталинская высотка, на набережной, — и не слыша моего «ах, ну да, как же я не вспомнил», продолжил, — ну, там где кинотеатр «Иллюзион». Теперь вспомнил?
Теперь я вспомнил. Я знал этот дом. Точнее это был даже не дом, а целый замок, с башнями, воротами, балконами, скульптурами и еще бог знает чем.
— Да, вспомнил. Спасибо, Игорь, — я уже хотел положить трубку, но Игорь остановил меня.
— Кирилл, а когда это…ну, …, — он мялся, словно ему было неудобно спросить меня про деньги.
— Завтра, Игорь, потерпишь?
А куда бы он делся? Я положил трубку на рычаги, и пошел в свою бывшую комнату. Там должны были оставаться мои альпинистские принадлежности, если отец не выбросил их, или не пропил. Я так подумал, и тут же ощутил резкий укол в области сердца. Как я могу так думать о нем?! Впрочем, я все еще никак не мог привыкнуть к тому, что он, по словам соседа уже не пьет. Вот увижу его и поверю.
Все мои кошки, крючья, молоточки, гвозди, и прочие мелочи оказались не просто на месте, но были аккуратно сложены в большую коробку из-под какого-то телевизора. Меня снова кольнуло. Потом, потом. Подумав, решил не брать ничего.
Я торопился, надеясь успеть к тому дому, раньше, чем поганый старикашка выйдет из квартиры, чтобы встретиться со мной. Шансов, что и моего отца держат в той квартире, было немного, если честно, я почти был убежден, что он где-то в другом месте, но моей целью был старик, которого я хотел «выменять» на отца. Такой вот идиотский план. Но за неимением лучшего, приходилось довольствоваться этим. Тем более, что во мне крепло убеждение, что даже отдай я алмаз, ничего бы не изменилось. Точнее изменилось бы, но в самую худшую для меня сторону, а именно, меня просто убили бы, как ненужного и опасного свидетеля.
Сжавшееся слегка горло лишь подтвердило мои опасения. Удивительным было лишь то, что слегка…
… Раннее утро не самое подходящее время для ползания по стенам жилого дома, тем более такого, в котором жила сплошь «элита», так сказать сливки общества. Подъехав на «пойманном» Жигуленке к сталинской высотке, я убедился в том еще раз. Нужный мне этаж был как это ни удивительно 13-ым, хотя чего тут удивляться? Мне всю жизнь «везло» на это число.
Единственный вариант был проникнуть в дом, как все нормальные люди, через парадный вход, но там наверняка имелась вахтерша, или вахтер, в лице которых я мог встретить ярого защитника жильцов от посягательств «всякого» сброда, коим являлся каждый, не живший в этом чудо-замке. До назначенного стариком, точнее мною времени оставалось чуть менее часа, и я просто физически чувствовал, как оно утекает, пока я топчусь на одном месте, не зная что предпринять. Я уже подумывал затаиться где-нибудь в укромном месте, чтобы дождавшись старика, выскочить неожиданно и …дальше как обычно, по обстоятельствам, но немного поразмыслив, нашел один небольшой, но существенный изъян – старик мог выйти в сопровождении охранника, и хорошо если одного. Может, с одним мне и удалось бы справиться, но скорее всего охрана должна была быть внушительной, ведь он шел не на пикник, а за очень дорогим камушком.
Не хотелось признавать, что моя ненадолго вспыхнувшая надежда, что мне удастся сделать «ход конем» почти несостоятельна, но я реалист (или почти реалист!), и поэтому, направляясь к нужному подъезду, я уже обдумывал, как отдать алмаз, и не оказаться при этом в дураках, точнее в покойниках.
Легкий свист послышался, когда я проходил мимо булочной, в которой торговали красивыми и дорогими тортами. Не обратив поначалу на него никакого внимания, я продолжал движение, когда свист раздался вновь, уже ближе, и каким-то шестым чувством я понял, что он предназначался именно мне.
Я наклонился, будто мне срочно понадобилось перевязать на ботинках шнурки, и скосил глаза направо. Метрах в пяти от меня стоял… нет, двигался в мою сторону …Иван! Решив, что у меня расстройство зрения, я выпрямился, и уже не скрываясь, посмотрел на свистуна. Это действительно был Иван. От неожиданности я на некоторое время потерял дар речи, продолжая смотреть, как он приближается ко мне со своей немного странной улыбкой. Он подошел почти вплотную и только тогда произнес:
— Привет. Ну и водителя ты выбрал – чуть не потеряли тебя.
Он сказал потеряли, и я, взглянув ему за спину, увидел стоявшую у дороги старенькую «Волгу», возле которой находился Жека. Увидев, что я смотрю в его сторону, он помахал мне рукой, как старому знакомому.
— Что молчишь-то? – Иван разглядывал меня, и мне подумалось, что он доволен, что не упустил меня, — Не прошло и ночи, а ты снова на дело?
Меня покоробило его выражение «на дело», и я уже хотел резко ответить, когда Иван вновь сказал:
— Ладно, не ершись. Куда собрался-то? Мне-то можешь сказать.
Последняя фраза была произнесена в утвердительной форме, и я все выложил ему, прямо на месте. Разумеется в краткой форме. Но Иван был на редкость понятливым, схватывающим все на лету человеком. Он все понял, и его лицо из насмешливого мгновенно стало серьезным.
— Ты думаешь, что твой отец здесь?
Я покачал головой.
— Нет. Но здесь этот старик, который знает где мой отец, и которого можно обменять.
Иван присвистнул.
— Милый, ты знаешь, как это называется? – И не дожидаясь ответа, сам продолжил, — Это называется киднепинг. И срок за это светит такой, что ты за все свои воровские дела столько не наберешь, понял?
— Понял, — я посмотрел в сторону, мимо него, — ладно, я пошел.
Получилось резко, но мне было не до сантиментов.
— Да постой ты! – Он схватил меня за рукав, — Ты, что как маленький, ей богу.
Он даже слегка крякнул, с досады, наверное.
— Я не маленький, — глядя ему прямо в глаза я видел, что он хочет мне помочь, или по меньшей мере делает вид, что хочет, — интересно, ты что, со вчерашнего вечера за мной следил?
Он улыбнулся.
— Нет.
— А как же ты узнал мой адрес? – Я задал глупый вопрос, но понял это лишь после того как он был произнесен.
— Вот именно, ты забыл, что твои документы были у меня, — он самодовольно ухмыльнулся, — а сегодня утром мне пришла в голову мысль, что ты наверняка направился сюда, а не к бабушке. Вот я подумал, что неплохо было бы приехать, и помешать тем, кто будет тебя выносить.
— Выносить?! – Мне представилась эта картина – жуткая и неприглядная, надо сказать, вышла сцена, — Кто должен был меня выносить?
— Кто – не знаю, но если мы будем долго обсуждать наши отношения, то на нас обратят внимание, — он незаметно огляделся, и добавил, — если уже не обратили.
Ломаться в моем положении было глупо, да и попахивало лицемерием. Не далее как час назад я думал, что его помощь мне очень пригодилась бы, и мои мысли свернули на Ангела. Вряд ли после вчерашнего выяснения отношений, Иван захотел бы мне помогать, так что тут однозначно не обошлось без Ангела. Мимолетом (и, разумеется, мысленно) я поблагодарил ангела за своевременную помощь, и сказал, обращаясь уже к Ивану:
— Ладно, ты прав. Надо идти, — я взглянул на часы – до назначенного срока оставалось минут 40-45, — у меня нет плана, но есть два предложения.
— Слушаю, — бодро сказал Иван, воодушевленный не то моим согласием, не то предстоящей заварушкой.
— Первый состоит в том, что нужно дождаться, когда старик выйдет на улицу, нейтрализовать охранников, и сделать с ним то же, что сделали с моим отцом, — я машинально посмотрел в сторону Жеки, все еще стоявшего возле своей машины.
— Та-ак, а второй?
— Я думал, что можно было бы спуститься с крыши, и попробовать войти через окно, а там …
— По обстоятельствам, — продолжил Иван, и лицо его при этом было сосредоточенным.
— Ну, да, — признал я.
— Так, значит, первый план еще можно рассмотреть, второй – полная чушь, — он еще раз огляделся, — а просто зайти в подъезд, подняться на этаж и так далее, об этом ты не подумал?
— Думал, но в подъезде наверняка сидит вахтер, который поднимет крик, — я пожал плечами, показывая, что этот план ничем не лучше, — сбегутся жильцы, вызовут милицию.
— О вахтере не переживай, я знаю, как с ними бороться. Просто иди за мной, и подыгрывай.
Последние слова он договаривал уже на ходу, и мне пришлось догонять его.
Подъезд оказался просторным и прохладным. Мраморные стены, пол, ступени сияли чистотой, недоступной многим современным жилищам. Все, что нас окружало, говорило о том, что даже сейчас здесь живет элита, несмотря на то, что дом был старше меня вдвое, если не больше. Вахтер сидел на площадке, которая начиналась после широких, но невысоких ступенек, сделанных так, видимо потому что партийные бонзы, для которых и строились такие дома, были сплошь старыми пердунами, не могущими (или не желающими) высоко поднимать ноги. Впрочем, эти мысли сразу улетучились, как только мой взгляд наткнулся на хмурое лицо вахтера, с подозрением глядевшего на нас.
«Сейчас начнется», — подумал я и угадал.
— Молодые люди, — не громовой, но очень командирский голос прозвучал сверху, — вы к кому?
— Здравствуйте, — Иван шел впереди меня, — Мы из милиции, моя фамилия Иванов, вот мои документы – Иван помахал перед вытянувшимся вахтером какой-то красной книжкой, — у нас есть несколько вопросов к вашим жильцам с 13 этажа.
— А в чем дело? – Вахтер пытался что-то прочесть в мелькающей перед ним книжке, но сделать это было не легче, чем ртом поймать муху, сидящую на носу, — К кому именно?
Иван перестал махать книжкой, и наклонился над ним.
— Значит так, старик, я следователь по особо важным делам Иванов, это мой помощник, — он указал на меня, и мне подумалось, что сейчас он произнесет фамилию Гдлян, но обошлось, — и если ты будешь чинить нам препоны, я могу поднять твое личное дело, и наверняка раскопаю какие-нибудь хищения в твоей части. Я понятно говорю?
Вахтер молчал, придавленный напористостью Ивана, и лишь руки, прижатые ко швам, нервно подрагивали.
— Сейчас мы поднимемся наверх, и учти, если ты предупредишь «их» о нашем появлении, будешь арестован за компанию, как соучастник в государственном преступлении, — он остановился, и обернувшись ко мне, спросил, словно еще не решил, — может его сразу в машину, а? Сходи-ка, Петя, за конвойным.
Старик умоляюще поднял руки, и чуть не крича, сказал:
— Да вы что, товарищ начальник?! Да разве ж я в чем-то виноват?! Идите, идите, я никуда не стану звонить!
Я вспомнил, что мне нужно подыгрывать.
— Иван Ильич, он не фигурирует. Может, оставим?
Вахтер с надеждой посмотрел на меня.
— Конечно, я не фигурирую, товарищ следователь, я здесь вообще недавно начал работать.
Иван, строго взглянув на него, медленно, словно все еще решая, произнес:
— Не фигурируешь, говоришь?
— Точно, точно! – Вахтер даже прижал к груди руки, всей душой убеждая нас, что это не он.
— Ладно, смотри у меня, узнаю, что предупредил, загремишь вместе с этими.
Он не стал уточнять с кем именно, но бедному вахтеру и не нужно было уточнений. Бледный от страха, он проводил нас к лифту, и даже услужливо нажал на кнопку. Двери лифта открылись сразу, и Иван шагнул в кабинку.
— Ты вот, что, если хочешь помочь следствию, поедешь с нами.
Вахтер замер, глядя то на меня, то на Ивана.
— А кто же здесь будет? – Он явно не хотел с нами ехать.
— Здесь? – Переспросил Иван, — Сейчас здесь будет столько омоновцев, что ни одна живая душа не сможет ни войти, ни выйти. Так что, будешь помогать, или…
Старик уже все решил.
— Буду, — обреченность и тоска сквозили в его голосе, взгляде, движениях, когда он входил в маленькую кабинку лифта.
— Тринадцатый, — почти приказал Иван, и вахтер послушно нажал черную кнопочку…
…………………………………………………………………………………………………………………………………………….
…На этаже было тихо. Так тихо бывает только летом, когда все жильцы разъезжаются кто куда. Кто на дачи, кто на курорты, кому-то везет больше и он (или она, или вместе) едут за границу, кому-то меньше и они едут пропалывать картошку. Но уезжая, жильцы словно забирают с собой свой шум и свою суету, давая стенам отдых от вечных разговоров, ссор, стонов и детских криков. Уезжая, они выключают свои холодильники, телефоны, закрывают краны, чтобы не дай бог, не пролить соседей, если что. На все крючки запирают окна, чтобы в них не пролез воришка (уж это мне известно), и дом, этаж, квартира затихают. Такая тишина отличается от простой ночной тишины, так же как крик от шепота. И поэтому, выйдя из лифта, я почти физически почувствовал эту тишину, и мне стало немного не по себе. Горло слегка сдавливало, но это могло быть и от нервного напряжения, которое нарастало по мере приближения к нужной нам квартире.
Вконец оробевший вахтер тихо шагал чуть впереди Ивана, ведя нас извилистым коридором. Наши шаги заглушал красно-коричневый ковер, как говорится, почувствуйте разницу. Нигде, ни в одном элитном доме я не видел ковра, постеленного в общем коридоре. А здесь он лежал и судя по всему на каждом этаже в каждом подъезде. На стенах висели репродукции, и несколько напольных ваз дополняли интерьер, настолько далекий от действительности, что в это не хотелось верить.
— Вот эта квартира, — шепотом сказал вахтер, не доходя до нужной нам двери несколько шагов.
— Хорошо, теперь иди вниз, спрячься в свою каморку и не высовывайся оттуда. Всякое может случиться, — Иван был на высоте. Он так ловко играл роль «важняка», что если бы я точно не знал, кто он, то «купился» бы наверняка.
— Есть, товарищ следователь, — вахтер чуть не вскинул руку ко лбу, но вовремя вспомнив, что его фуражка осталась внизу, а к пустой голове руку, как известно, не прикладывают.
— Все, иди и помни, что я сказал. Ни звука.
Вахтер развернулся через левое плечо, и ровно зашагал обратно к лифтам. Дождавшись, пока он скроется из виду, Иван повернулся ко мне и негромко произнес:
— Ну, что будем делать? Есть мысли?
— Ловко ты, — сказал я, имея в виду маленький спектакль, устроенный для одного зрителя.
— Ладно, не время восхищаться, лучше скажи, как будем действовать?
Я пожал плечами.
— Дождемся, когда он, или они выйдут, нападем и всех делов.
Он взглянул на меня с интересом:
— Мысль неплохая, но мне кажется у меня есть получше.
— Выкладывай.
— Сейчас подойдем к двери, ты встанешь справа от ручки, а я позвоню и представлюсь почтальоном. Им наверняка приносят почту на дом. Кстати, ты знаешь фамилию хозяина квартиры?
— Ведерников, Алексей.
— Молодец, — похвалил меня Иван, — ну, с богом.
Мы заняли намеченные позиции, и Иван поднес руку к кнопке. Звонок прозвучал где-то далеко-далеко. Несколько мгновений ничего не происходило, и я уже подумал, что мы опоздали, когда громкий мужской голос из-за двери спросил:
— Вам кого?
Этот голос не был похож на тот, что я слышал по телефону, и я понял, что мои опасения подтвердились – старик был не один. А чего, собственно, я ждал?
— Почта, заказное письмо на имя Ведерникова Алексея, — Иван улыбался, глядя прямо в глазок.
— От кого? – Человек, которому принадлежал громкий голос, явно не собирался открывать дверь. По-крайней мере не удостоверившись, что перед ним действительно почтальон.
— Из министерства внутренних дел, фамилия отправителя не указана, — бог знает, как ему в голову пришла эта простая, и вместе с тем гениальная идея, но похоже, что человек за дверью проникся не меньше моего, потому что в ту же секунду раздался звук проворачиваемого ключа.
Дверь открылась, и на пороге оказался высокий, широкоплечий мужчина. Он не успел больше ничего сказать. Иван резко выбросил вперед руку, и я услышал звук падения большого тела.
Мы ворвались внутрь, Иван впереди, я сзади и чуть справа. В большой прихожей, скорчившись в позе зародыша, лежал обладатель громкого голоса, а больше никого не было видно. Из прихожей коридор вел в три комнаты. Иван задумался на секунду, потом резко присел, и приподняв за волосы голову здоровяка, наклонился к нему и тихо прошептал, надавливая пальцем на правый глаз:
— Где старик?
— Там, — задыхаясь, на выдохе ответил мужчина.
Иван еще раз легко стукнул его, на этот раз в голову, и мужчина затих. Я удивленно посмотрел на него – мне показалось, что удар был совсем не сильным, но проверять на себе мне почему-то не хотелось. Мы рванули в указанном направлении. Дверь была закрыта, и не останавливаясь, Иван сильно ударил по ней. Дверь отлетела в сторону, и он впрыгнул в комнату. Я за ним.
В комнате сидели два человека. Один из них был тот самый старик, а другой был мой «старый знакомый», который проходил под прозвищем «Серый». И именно к нему оказались прикованы наши взгляды, точнее к автомату, который он держал, недвусмысленно направив его на нас. Обычный автомат Калашникова, модель, известная во всем мире. Я еще не успел осознать, что мы влипли, когда почувствовал, что в позвоночник мне уперлось что-то очень твердое, и кто-то за моей спиной тихо произнес:
— Ручки подними.
Это было сказано так беззлобно, что я сразу поверил, и выполнил «просьбу» невидимого мне человека. Иван хотел обернуться, но «Серый», глядя на Ивана, убедительно сказал:
— Давай, не стесняйся, тебя это тоже касается.
Иван поднял руки. Твердая штучка, упиравшаяся в мой позвоночный столб, вдавилась еще сильней, и я понял это как приглашение зайти в комнату.
— Заходи, Кирилл, заходи. Мы уже давно ждем тебя, хотя признаться, я не думал, что ты будешь с другом, — старик мерзко хихикнул, и дряблой, морщинистой рукой указал на центр комнаты, — располагайтесь прямо на полу, и не бойтесь испачкаться, ковер пылесосили недавно.
Я находился в слегка растерянном состоянии, которое боксеры называют «грогги», и поэтому наткнулся на все еще стоявшего с поднятыми руками Ивана. Ковер, покрытый восточными орнаментами, оказался мягким, и через пару секунд, когда мы сидели в центре просторной комнаты, у меня была возможность оценить это.
— Теперь можно опустить руки? – Иван смотрел на старика, понимая, что главнее немощного старика в этой комнате никого нет.
— Теперь можно, — милостиво согласился тот.
Мы синхронно опустили задранные кверху конечности.
— Итак, — начал старик, — ты принес мне то, что я просил?
Вопрос был обращен ко мне, и я ответил:
— Нет.
— Нет? – Старик словно и не удивился, — Впрочем, я это предвидел. Но все же мне бы хотелось знать, алмаз все еще у тебя?
— Он в надежном месте, но ты его не получишь, пока не отпустишь отца, — я смотрел прямо ему в глаза, и кажется, старик поверил.
— Алмаз?! – Иван повернулся ко мне, — Какой алмаз, Кирилл?
— Я тебе потом объясню, — мне было неловко перед ним. Дело в том, что на улице я не сказал ему всей правды, сказав, что у меня просто требуют вернуть украденное. Но он и не уточнял, что именно.
— Когда? – Вопрос был абсолютно беспощадным, и я вдруг понял – этого «потом» у нас может и не быть.
— Хе-хе, так твой друг ничего не знает? Хорошие нынче друзья пошли, правда? Идут на преступление, даже не зная, за что рискуют собственной головой, — старик смеялся противным, дребезжащим смешком, и мне как никогда в жизни захотелось убить его.
— Где мой отец? – Я с трудом сдерживал желание броситься на него.
— Ну, не здесь, это точно, — старик веселился, и мне почему-то казалось, что от души.
— Вы ничего не получите, если не отпустите его целым и невредимым, — я уже решился, и единственное, что меня беспокоило, так это то, что у этих типов найдутся методы заставить меня все рассказать и так. Иногда до меня доходили слухи о чудо-препаратах, заставляющих людей выбалтывать все, что они знают без всяких пыток. И учитывая, что старик когда-то занимал высокий пост в силовых структурах, можно было не сомневаться, что у него до сих пор сохранились и связи, а следовательно и возможности достать такой препарат.
— Ты знаешь, — начал старик, — мне не нужно твоего согласия. И пытать тебя я не стану, — он немного помедлил, а затем сказал, — точнее не тебя.
Я рванулся на него, и уже почти дотянулся до его вытянувшегося от удивления лица, когда кто-то выключил солнце. Последнее о чем я подумал, перед тем как окончательно забыться, это были мои несчастные пираньи, которые уже три дня сидели на голодном пайке. Как бы не перегрызли друг друга…
…Пробуждение было болезненным и унизительным. Я уже целую минуту терпел чьи-то пинки, и насмешливые прозвища, которыми награждали мое бесчувственное тело, имитируя длительный обморок. С моими руками что-то сделали, и я не чувствовал их, как ни старался. Либо я отлежал их, причем сразу обе, либо, что вероятнее, они были связаны и оттого онемели. Я помнил все, что со мной случилось, вплоть до того момента, как кто-то шибанул меня в затылок. Скорее всего, это был тот здоровяк, чей автомат упирался мне в спину. Я слегка, совсем чуть-чуть разлепил веки, надеясь увидеть Ивана, но обзор был ограничен креслом и стеной. Самое плохое, что его не только не было видно, но и не слышно. Надо было «приходить» в себя, потому что все равно в голову ничего не шло, да и терпеть постоянные пинки, хоть и не болезненные, но обидные, я больше не желал.
Я открыл глаза и увидел приближающуюся ко мне ногу, и инстинктивно дернул плечами, пытаясь укрыться от ботинка 48 размера.
— Гляди, живой, — сказал кто-то обрадованным голосом, — а ты говорил, что не встанет. Эх, знал бы, что у него такой крепкий череп, поспорил бы с тобой.
— Леха, ты о чем-нибудь кроме денег можешь разговаривать? – Голос был мне незнаком, но фраза, сказанная этим «бессребреником» меня поразила.
— Ой, а ты не за деньги работаешь на «Деда»?
Возле моей головы, все еще лежавшей на мягком ковре, раздался шорох.
— Все, хватит базарить, — «бессребреник», не меняя интонации, сумел придать голосу такой твердости, что пару раз задумаешься, прежде чем решишь возразить, — Поднимай этого козла, и пошли к «Деду». Он, наверное, уже закончил вербовку.
Меня резко дернули, схватив под мышки, но я ничего не почувствовал, потому что я был озадачен словом «вербовка». Кроме меня и Ивана, все остальные были уже давно «завербованы», а раз я здесь, то вербуют Ивана. Или уже закончили вербовать. В душе заскребли котята, требуя немедленно выяснить, поддался ли Иван на уговоры, или он по-прежнему на моей стороне.
Мы прошли широким коридором, и снова я стоял перед дверью в ту комнату, где меня оглушили. Один из тех двоих, что сопровождали меня, постучал, и не дожидаясь приглашения, приоткрыл дверь, и что-то буркнул. Ему видимо дали добро, потому что человек, в котором было примерно килограмм 120, повернулся, и глядя на меня с нехорошей ухмылкой, произнес:
— Пошли, и постарайся больше не делать резких движений, а то я могу не рассчитать силу удара, понял?
У него изо рта неприятно пахло. Очень неприятно, и я даже отвернулся в сторону, чтобы не надышаться ядовитых миазмов.
— Ты хоть бы жвачку жевал, — краем глаза я увидел стоявшего чуть позади меня другого охранника, того самого, бессребреника, — воняет как в туалете в пионерлагерях.
Бессребреник охнул, и заржал. Негромко, но очень весело. А тот, к которому я обращался, напомнил мне диснеевского персонажа, быка, быстро краснеющего от гнева. Он выдохнул несколько непроизносимых звуков, словно паровоз, спускающий избыточное давление, и прошептал, бешено вращая глазными яблоками:
— Ты – умрешь. Я обещаю.
— Поживем – увидим, — я сделал шаг вперед, и оказался в комнате, в которой сидели старик и Иван. За Иваном стоял охранник. Видимо «Серый» был доверенным человеком старика. Наши взгляды встретились, и охранник неожиданно подмигнул мне. Его заигрывание показалось мне дурным знаком, тем более, что Иван ко мне не повернулся. Мои подозрения подтвердились, когда старик, улыбаясь, сказал своим дребезжащим голосом:
— Твой друг гораздо рассудительней тебя, — он даже хихикнул, хотя я ничего смешного в этом не видел, — но у тебя есть возможность доказать обратное.
Он снова хихикнул, и если бы не его возраст, то я подумал бы, что он обкурился травки. Но старик прочитал мои мысли, не иначе, потому что следующие его слова были произнесены куда более серьезным тоном:
— Итак, у тебя нет выбора, и времени на обдумывание тоже нет. Если хочешь еще увидеть своего отца …живым, то напряги свою память, и скажи мне, где алмаз. Скажешь, и я тотчас тебя отпущу, — он улыбнулся, — ну, как только проверю, что ты не врешь.
— Ответьте мне на два вопроса, и я так и быть, скажу, где этот чертов алмаз, — кто-то говорил моим голосом, и я был немного удивлен собственным решением.
— Охотно отвечу, мой юный друг, хоть и время ценно, особенно мое, стариковское, — он заметно оживился.
— За что вы убили того человека, в квартиру которого я залез?
— За что? – Старик вскинул брови, — Он хотел продать очень большой секрет нашему потенциальному противнику, хотя, если честно, мне на это наплевать. Собственно, тебя должны были застукать на месте преступления, и тогда мне не пришлось бы привлекать к этому делу твоего отца. Тебя приперли бы к стенке, и чтобы спасти свою шкуру, ты как миленький выложил бы, где находится мой камень. Но ты везунчик, и тогда тебе удалось уйти. Пришлось прорабатывать новый план. Бабушка не годилась, слишком стара, могла не выдержать и помереть раньше, чем ты принес бы камушек, так что мы вынуждены были взять твоего отца, и поставить телефон на прослушку, — он коротко засмеялся, — а ты все никак не можешь понять, откуда мы знали про твой визит.
От этого человека, который был старше меня на полвека, веяло таким могильным холодом, что мне с трудом удалось вспомнить второй вопрос.
— За что убили Бориса?
— Крюммера? Этот говнюк отвечал за сохранность моих ценностей. Но не уберег. Я дал ему время, чтобы найти того, кто взял алмаз, потому что все остальное меня мало волновало. Он нашел тебя, но до конца не был уверен, поэтому мы решили совместить две операции в одну. Я не хотел его убивать, но его привязанность к тебе была не только неприятна, но и опасна. К тому же я не мог простить его за ту оплошность, которая стоила мне двух лет тюрьмы, — его мутные глаза на миг сверкнули, и я поразился, сколько злобы еще оставалось в этом тщедушном на вид теле.
Иван так и продолжал сидеть ко мне полубоком, ничем не выдавая своих эмоций. Что-то, похожее на надежду, шевельнулось во мне. Старик прервал мои мысли:
— Я удовлетворил твое любопытство? Теперь, будь добр, скажи, где мой алмаз, и после того как я удостоверюсь, что ты не солгал мне, я прикажу отпустить твоего отца, — он немного помедлил, и с лживой улыбкой добавил, — и тебя, разумеется. И учти, что я еще не использовал все возможности, которых у меня, ой как много.
Какие еще возможности? Я не понял последнюю фразу, потому что думал про Бориса. Только теперь мне стало ясно, почему он так обхаживал меня, покупая краденное дороже, чем мой первый скупщик. На самом деле Борис не был скупщиком, точнее им он был только для меня. Непонятно что именно, но скорее всего моя осторожность и нежелание рассказывать кому-либо про алмаз, не давали ему стопроцентной уверенности, что тем человеком, который спустился в квартиру по веревке, а потом удрал с алмазом, был я. И с перстнем стало вдруг все ясно, как божий день. Рука, лежащая на плече у молодой девушки, была рукой …Бориса! А вензель, в виде букв ВК надо было читать английским алфавитом, и означал он Борис Крюммер! Он послал меня обокрасть одну из своих собственных квартир! И потом сам же выкупил свои драгоценности, вновь не жалея денег! Я был поражен!
Я посмотрел на улыбающегося старика, и мне вдруг стало ясно, что ни меня, ни отца никто не отпустит. Этому человеку без разницы, сколько трупов он оставит за собой. В чем другом, а в этом у меня не было ни малейших сомнений. Единственное, что мне оставалось, это торговаться. Не за свою жизнь.
— Я скажу, и даже больше, сам приведу вас туда, где лежит этот чертов камень, но отца вы должны отпустить раньше. Зачем он вам, ведь он все равно ничего не знает. Он даже не знает, жив я или нет. Мы не виделись с ним уже больше двух лет, так что этот человек вам скорее обуза.
Старик смотрел на меня и видимо в его голове шел усиленный процесс мышления. Чтобы ускорить его решение, я продолжил:
— И кто сможет вам помешать …убить его, если вдруг окажется, что я вру? – Я даже пожал плечами, подчеркивая всю очевидность моего предложения.
— Хорошо, я отпущу его, но будь уверен, мой мальчик, я поступлю с ним именно так, как ты предложил, если вздумаешь со мной шутить. Я уже старый человек, и мне недоступны многие чувства. Например, жалость.
— Я в этом не сомневаюсь, — мне даже удалось усмехнуться.
— Итак?
— Он в банковской ячейке.
— В каком банке?
— В «Столичном», на Пятницкой улице.
Старик посмотрел на меня.
— А ключ от ячейки?
— Он в моей машине. А машина стоит…
Он перебил меня.
— Я знаю, возле офиса твоего скупщика, — Он перевел взгляд на кого-то из стоявших за мной охранников, — Алексей, позвони, кто там из наших стоит? Пусть откроют Мерседес и найдут ключ. Где он?
Это было уже мне. Я ответил:
— В бардачке, стальной такой, с желтой наклейкой. На ней номер – 13, — и подумал, «Мое счастливое число. Ведь и сейчас я нахожусь на этаже с таким номером».
Мой визави тоже обратил внимание на это совпадение. Если бы он знал, сколько в моей жизни было подобных совпадений!
— Как интересно. Та квартира в Перово, тоже кажется, была на тринадцатом?
Я кивнул, отметив про себя, что с памятью у него все в порядке.
— Ну, что ж, подождем, — он откинулся на спинку кресла, на котором сидел, и блаженно зажмурился.
Я поймал себя на мысли, что он сейчас похож на кота, старого, опытного, зажавшего между лап маленькую мышку, и не торопящегося съесть ее. Куда она, бедная денется? Сравнение с мышкой едва не повергло меня в полнейшее уныние, но тут зашевелился Иван, все это время сидевший почти неподвижно.
— Алексей Егорович, мне надо, — и тон, и голос его были так непохожи на него, что я сразу забыл об извечных врагах. Иван?! Было такое ощущение, что с человеком провели мощнейший сеанс гипноза. Он обращался к старику по имени отчеству?!! Это было невероятно!
— Иди, Ваня, иди. Аркаша, проводи нашего гостя до туалета, — почти по отечески ответил старик, которого я даже про себя иначе именовать не мог.
В комнате остался старик, я и его личный телохранитель, который не спускал с меня глаз. Все молчали, но каждый по своей причине. Впрочем, молчание длилось совсем недолго. Через минуту, после того как «увели» Ивана, дверь за моей спиной слегка пискнула, и раздался голос того придурка, к которому у меня имелся свой счет:
— Алексей Егорыч, нашли.
Конечно, а как же они могли не найти, если ключ лежал именно там, где я и указал. Старик тяжело поднялся с кресла, и я уловил рефлекторное движение его телохранителя. Как жаль, что я не Рембо, иначе все можно было бы решить в одну секунду. Стремящийся услужить своему хозяину, «Серый» на мгновенье повернулся ко мне спиной. Между нами было около двух метров, и прими я решение прыгнуть на него сразу, у охранника не было бы почти ни одного шанса. Стоявший позади меня Леха в расчет не брался, ему тоже понадобилось бы время, чтобы сообразить что делать. Но я промедлил, и телохранитель повернулся ко мне, держа одну руку на автомате. Мне показалось, что он почувствовал мои мысли, как собака, которая всегда безошибочно определяет, кто из врагов наиболее опасен.
Пришлось сотворить подобие улыбки. Против автомата у меня не было ни единого шанса. Старик сделал пару шагов в мою сторону, потом остановился и сказал тому, кто стоял за моей спиной:
— Вот что, свяжите-ка его ребятки, и пусть поваляется здесь до моего звонка.
Я почувствовал, как схватили мои руки.
— Эй, постойте! Ключ, это конечно хорошо, но кто вам позволит открыть мою ячейку?! – Это была моя последняя надежда, и расставаться с ней мне ужасно не хотелось.
— Кто у нас председатель «Столичного»? – Старик посмотрел на своего телохранителя, — Кажется, господин Вяземский? Ну, так это вообще не проблема. Вяземский мой друг, и друг моих друзей, так что ячейку какого-то там воришки, тем более в интересах следствия…, — он не договорил. Просто ухмыльнулся и погрозил мне сморщенным пальцем, — Ты не дергайся, сынок, жди меня здесь, и если ты меня обманул, то и я постараюсь сдержать свое обещание. И даже больше.
Меня встревожило это «больше». Я не понимал, чем еще он может мне грозить, но от непонимания становилось еще хуже. Руки мои были уже туго перехвачены повыше локтей, и я мог лишь словами выразить свое отношение.
— Слушай, старик, сколько стоит этот камень?! Неужели он настолько дорогой, что ради него ты готов просто шагать по головам ни в чем не повинных людей?! – Я еле удерживался от площадного мата, но опускаться до подобного, даже в виду неминуемой смерти мне не хотелось.
— Ты прав, сынок. Во всем прав. Этот камень действительно очень дорогой, и ради него я готов пройти по всем головам, которые будут стоять на моем пути. Только вот невинные ли эти головы?
— А мой отец?! Он-то в чем виноват?! – Сильные руки обхватили мою шею, практически перекрыв доступ кислорода. Совсем как Ангел.
— Твой отец, если вдуматься, тоже виноват. Ведь это из-за его пьянства ты ушел из дома и занялся воровским ремеслом. Так что безвинных вроде как нет.
Сказал, и пошел, предусмотрительно обходя меня стороной. Его телохранитель шел справа от него, ближе ко мне, держа наготове автомат. Я извивался в руках здоровенного Лехи, понимая, что мои попытки освободиться, не просто тщетны, но и смешны. Я почувствовал, как его рука все сильней сжимается на моей шее. Мне катастрофически не хватало воздуха, и перед глазами уже поплыли красные круги, с каждой секундой все больше заслонявшие обзор. Старика я не видел, его охранника тоже, но Леха все продолжал душить меня, что-то шепча на ухо. Что-то ласковое, почти нежное, но за шумом закипающей крови я не мог разобрать его слов.
В какой-то момент мне вдруг стало все безразлично, и я почти перестал сопротивляться. Хватка ослабла, но сдавленное горло отказывалось разжиматься, чтобы глотнуть воздуха, в котором так нуждались мои легкие. Секунду или две я еще стоял на ногах, но затем какая-то нечеловеческая усталость охватила меня, и моему душителю пришлось опустить меня на ковер, так как держаться самостоятельно мне уже было не по силам.
Он просто отпустил меня, и я рухнул на пол, уткнувшись лицом в какой-то восточный орнамент. Кто-то что-то говорил, но голоса были неразличимы, как во сне, когда вроде бы знаешь собеседника, но никак не можешь вспомнить его имя. Потом пришел сон.
Он состоял из странного сочетания обрывков полузабытых фильмов и вероятной реальности. Я видел себя и Ольгу. Видел, как бы со стороны. Он, то есть я, держит ее под руку, и они, то есть мы, гуляем по странным улицам, где все номера домов начинаются на 13. Мы шли, и он (т.е. я) показывал ей таблички с номерами, на которых было написано 131, 135, 1376, 13908. И у меня, т.е. у него, получалось каким-то образом отгадывать, какой будет следующий номер, на что Ольга реагировала очень живо, целуя нас (т.е. меня), за каждое угаданное число. А потом я почему-то перестал угадывать. И она перестала меня целовать.
Дальше стало еще хуже. По другой стороне странной улицы шел Иван, и каждый раз, когда Ольга отворачивалась от меня с обиженным, как у ребенка, лицом, он громко хохотал и что-то кричал. Что-то обидное, но что я почему-то никак не мог разобрать. Мне хотелось закричать, чтобы он заткнулся, перебежать через пустынную улицу, и врезать этому предателю, но я боялся потерять Ольгу, и приходилось сносить издевательский смех…
…Кто-то хохотал, причем так громко, что я, очнувшись, не мог понять, где нахожусь. Перед глазами расплывались цветные зигзаги, но быстро возвращавшаяся память подсказала мне, что это рисунок на ковре, на котором я лежу. Горло болело, но я дышал. Не ахти какое чудо, но мне вдруг очень захотелось поверить в то, что еще не все потеряно. Я повернул голову налево, затем направо. Никого не было, лишь откуда-то из коридора доносился громкий смех, сопровождаемый странными шлепками.
Мои руки были перехвачены повыше локтей, и для того чтобы встать на ноги, пришлось напрячь все силы, которые еще во мне оставались. Никто не пнул меня, никто не окрикнул. В комнате, за исключением меня никого не было. Смех доносился из-за плотно прикрытой двери, но он был настолько громким, что казалось, смеются рядом. Стянутые за спиной руки мешали, и я огляделся в поисках какого-нибудь острого предмета. На столе лежал нож для бумаг. Это было лучше, чем ничего, хоть я и сомневался, что мне удастся перерезать им веревки. Я приблизился спиной к столу и после нескольких попыток, мои одеревеневшие руки смогли нащупать нож.
Теперь главное было разрезать веревку на запястьях, но сделать это, не видя где надо резать, было нереально. Небольшой шкаф, незаметно стоявший в углу, привлек мое внимание. Осторожно ступая, чтобы не дай бог, не привлечь к себе внимание ненужным шумом, я приблизился к шкафу, и наклонившись, зубами схватил ключ, торчащий из его дверки. Створка шкафа с еле слышным писком откинулась вправо, и я чуть не вскрикнул от радости – на внутренней стороне дверцы висело небольшое зеркало. Единственное неудобство состояло в том, что оно висело слишком высоко, и даже изогнувшись змеей, я не увидел своих запястий.
Пришлось снова возвращаться к столу, цеплять руками небольшой стул, и спотыкаясь, тащить его к шкафу. Все прошло тихо, и кое-как взобравшись на стул, я наконец смог приступить к основному занятию – разрезанию крепких веревок. Зеркало обманчиво, и мне пришлось попотеть и проколоть себе ладони несколько раз, прежде чем я, наловчившись, сумел повернуть нож правильной стороной. Но что не делает с человеком отчаяние и жажда жизни? Через минуту я пилил веревку с максимально возможной скоростью, так, словно всю жизнь только этим и занимался.
Смех в коридоре не утихал, и меня просто физически мучил вопрос, над чем они смеются, и что это за шлепки. Но пока раздавались странные звуки, я мог надеяться, что сюда не войдут.
Веревка потихонечку поддавалась, и я иногда останавливался, чтобы растянуть ее. Узел был завязан так плотно, что было вообще удивительно, что мне удается двигать руками, на которые и смотреть было страшно, настолько они распухли и покраснели. Сколько я так пилил тупым ножом? Минуту, три? Время слилось в одну длинную единицу, не имевшую названия ни в одном из языков Вселенной. В какой-то момент у меня от напряжения закружилась голова, и я чуть не слетел со стула, еле удержав равновесие. И видимо тогда же, независимо от меня, нож удачно полоснул по прочным нитям, и я почувствовал, что руки, хоть и с трудом, но можно выдернуть.
Во избежание лишнего шума, я слез со стула и напрягая кисти рук, попробовал разорвать веревку, но ничего не вышло. Но мой титанический труд не был напрасен. Правая рука была почти свободна, осталось лишь чуть-чуть поднапрячься. Я сосредоточился на этом и, обдирая кожу, вырвал-таки руку. Дальше было проще. Я прижал локти за спиной, и ослабшая веревка просто медленно сползла по предплечьям. Мои руки были похожи на лапы чудовища – вены вздулись до гигантских размеров, а цвет напоминал … Ладно, бог с ним, с цветом. Я потряс руками, стараясь согнать кровь. Смех не стихал, и одолеваемый сразу и ненавистью и любопытством, я двинулся к двери, не забыв подобрать свое смешное оружие – нож для бумаг.
Подкравшись на цыпочках, что было совершенно излишне – ковер заглушал мои шаги – я остановился возле двери. Шлепки прекратились, и сквозь идиотский хохот мне послышались тихие стоны. Волосы на моей голове зашевелились. Я представил себе картину… впрочем, неважно, что я себе представил. Я просто открыл дверь и увидел групповой секс. Прямо в коридоре, один, кажется, его звали Аркадием, одной руки сплел девушки обе руки, а другой прижимал ее голову к полу. Второй охранник, мой личный враг Леха, насиловал стоявшую на коленях девушку. Оба были настолько увлечены этим занятием, что даже Аркадий, находившийся лицом ко мне, не сразу заметил моего появления.
Захлебываясь от ненависти, я сделал громадный прыжок, и нанес Алексею три или четыре удара ножом в область шеи. Леха, который уже дважды отправлял меня в нокдаун, охнул, и отпустив девушку, схватился руками за шею, словно пытаясь скрепить рваные раны, из которых кровь хлынула как из под крана. Второй, целую секунду ошарашено смотрел на меня, но опыт и многолетняя практика дали свое – он отпрыгнул, как мне показалось просто в сторону от меня, но на самом деле туда, где лежал его автомат.
Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что я не успею его опередить. Автомат лежал возле открытой двери в смежную комнату, и рука охранника почти сграбастала его, когда я увидел, как из комнаты вылетает кто-то и всем телом врезается в Аркадия. Он отлетел к противоположной стене коридора, и в человеке, спасшим меня от неминуемой смерти, я узнал… Ивана. Окровавленный, не похожий на себя, он упал на автомат, что-то шепча мне распухшими губами. Что-то, чего я не мог разобрать.
Не дожидаясь, пока охранник придет в себя, я прыгнул на него так же, как секунду назад набросился на другого, и в исступлении стал наносить по нему удары ножом, даже не стараясь прицелиться. Просто бил его, испытывая звериное наслаждение, когда нож, хоть и ненамного, но погружался в человеческую плоть. Я озверел настолько, что не сразу заметил, что он перестал сопротивляться и укрываться от моего смертоносного оружия. Дрожа, не то от усталости, не то от возбуждения, я поднялся с колен, и заметил, что мои руки залиты кровью.
Бросив, ставший теперь ненужным нож, я огляделся. Картина была настолько ужасающей, что в первую секунду, несмотря на то, что я был активным участником произошедшего, мне показалось, что я сплю. Леха, весь залитый кровью, полулежал на полу, головой упершись в стену. Его глаза были широко раскрыты, и одна рука по-прежнему продолжала сжимать шею, но он был мертв — слишком уж стеклянным был у него взгляд. Девушка лежала посередине широкого коридора, и ее худенькое тело сотрясалось мелкой дрожью. Иван, мой друг Иван, сидел на полу, прислонившись к стене, и сжимая в руке автомат, смотрел на второго охранника, который, как и первый, не подавал никаких признаков жизни.
— Ваня, — я опустился на колени перед Иваном, и осторожно тронул его распухшее от побоев лицо, — что с тобой сделали?
— Ничего, — прохрипел Иван, глядя на меня одним глазом. Второй абсолютно заплыл под громадных размеров гематомой, — ничего, все нормально. Как там она?
Я посмотрел на лежавшую ничком девушку, которая, даже не пытаясь прикрыться, вся дрожала.
— Нормально, — это было неправильное слово, но ничего другого мне на ум не пришло, — кто она?
— Не знаю, — слова давались ему с трудом, — она пришла, когда ты отключился. Да и я тоже не очень-то соображал. Приложили они меня, суки!
— За что? – Я не мог понять. Ведь мне казалось, что Иван «переметнулся» на их сторону после разговора со стариком.
Он молчал, и внезапно меня осенило. Он просто притворялся, пытаясь выгадать момент, чтобы освободить меня, но что-то пошло не так, и его избили.
— Ты пытался помочь мне?
Он усмехнулся, криво так, одной стороной лица:
— Хреново пытался. Потерял сноровку, а эти парни бить умеют, так что будь здоров. К тому же я неудачно выбрал момент. Хорошо не убили сразу.
— Ты можешь встать?
— Попробую, — он схватился за предложенную мною руку, но встав, тихо охнул, — Черт! Кажется, мне сломали ногу!
Только этого не хватало. Я вдруг вспомнил, что он приехал с Жекой, и спросил:
— А Женя, он ждет тебя?
Иван отрицательно покачал головой.
— Вряд ли, прошло уже два часа, как мы здесь. Наверное, решил, что мы зависли, и уехал.
Это было плохо. Среди бела дня, увидев, в каком состоянии находится Иван, вряд ли нашелся бы водитель, рискнувший остановить нам машину. Оставалось одно – мне надо было смыть с себя кровь, и выйдя на улицу, попробовать поймать какого-нибудь «чайника», и потом помочь Ивану спуститься вниз. План был плох, но за неимением лучшего…
— Слушай, я сейчас спущусь вниз, и остановлю машину, а потом вернусь за тобой. Только смою кровь, и пойду. Ты побудь пока здесь, я быстро.
— Посмотри, что с ней? – Иван протянул руку в сторону девушки, и я, испытывая одновременно жалость и почему-то страх, подошел к ней и тронул за плечо.
Девушка никак не отреагировала на мое прикосновение, словно бы даже не почувствовала его. Я прикрыл ее спину коротенькой кофтой, валявшейся рядом, и вдруг мое сердце забилось так часто, что едва не выпрыгнуло из груди. Я узнал эту кофточку, и в безумной надежде, что я ошибаюсь, схватил ее за плечи и с силой повернул девушку к себе.
Крик, готовый вылететь из моей груди, захлебнулся, застрял где-то там, пронизав меня всего, с ног до головы, непереносимой болью. Это заплаканное, искаженное мукой лицо, такое родное и любимое! Господи, за что?!!
Я прижал ее к себе, обняв за плечи, не в силах произнести ни слова. Слезы катились из моих глаз, но я не замечал их. Я вообще ничего не замечал, не понимал и не видел. Ольга, Оленька, родная! Как могло такое случиться?!! Почему?!!
Сидя на полу, я продолжал удерживать ее, слегка раскачиваясь, словно держа на руках маленького ребенка, которого надо успокоить, и чувствовал, как во мне нарастает лавина ненависти. Ничто, никакие автоматы, никакие охранники не могли бы уберечь ненавистного старика от меня. Это было так же ясно, как и то, что пока я жив, всей целью моей жизни будет месть. Я найду эту тварь, даже если он успеет умереть раньше, чем я это сделаю, найду под землей, и еще раз убью его…
………………………………………………………………………………………………………………………………………………..
… Когда приходит беда, ты почему-то всегда оказываешься беззащитен перед ней. И вся бравада, еще вчера заполнявшая твою сущность, слетает как шелуха, оставляя тебя наедине с болью, против которой нет лекарств. И чтобы ты не делал, как ни старался бы заглушить ее, она все равно будет жить, раз и навсегда поселившись в тебе, отвоевав в твоем сознании место для себя. Могут пройти годы, и инстинкт самосохранения сумеет найти обезболивающее средство, но вытравить из памяти чувство, возникшее в ту минуту, когда ты увидел беду, узнал о ней, он не в силах…
…Мы сидели у Жеки. Точнее сидел лишь я один. Иван, которому оказали первую необходимую помощь, забылся нервным, тревожным сном, то и дело шепча что-то бессвязное. Жека уехал за своим другом, врачом, а я сидел возле Оли, лежавшей на большом диване, и держа ее руку, молча слушал сбивчивый рассказ девушки, то и дело прерываемый слезами, не в силах ни пошевелиться, ни сказать хоть слово.
Она собиралась в институт, когда кто-то позвонил, и представившись врачом, сообщил, что я лежу с двумя пулевыми ранениями в квартире, и что меня нельзя транспортировать, потому что мое состояние очень и очень нестабильное. Еще этот «врач» сказал, что я, очнувшись ненадолго, назвал ее телефон, и просил позвонить, чтобы она не думала обо мне плохо, что бы ни случилось. Ольга, перепугавшись, спросила у звонившего, можно ли ей приехать, на что «врач» ответил, что это не нужно, потому что она, скорее всего, не успеет. Но дал адрес, и сказал, что предупредит вахтера о ней, правда, прибавил, что судя по моему состоянию, мне осталось совсем недолго.
Ольга приехала через двадцать минут. Внизу ее встретил перепуганный вахтер, который проводил ее до квартиры, дверь которой открыл высокий мужчина, с автоматом в руке. Дальше ее рассказ постоянно прерывался рыданиями. Ее вежливо спросили, кто она, и получив ответ, впустили в квартиру. Она спросила про меня, и ей предложили пройти в комнату, сказав, что я все еще без сознания. Ольга пошла по коридору, и увидела лежавшего на полу окровавленного человека, рядом с которым стоял еще один мужчина. Пол в комнате был застелен полиэтиленом, и на нем всюду виднелись кровавые пятна. А потом тот мужчина, который открывал ей дверь, набросился на нее сзади, и разорвав на ней одежду, несколько раз ударил ее рукой по голове, после чего она на некоторое время потеряла сознание.
Больше она рассказывать не могла, да это и не нужно было. Остальное я видел сам, и эта отвратительная картина все время стояла перед моими глазами. Я молчал, потому что не мог найти таких слов, что могли бы утешить пережившую страшное унижение девушку, просто не знал их. Поэтому я продолжил ее рассказ про себя, заново переживая случившееся…
… Когда я смог поднять едва пришедшую в себя девушку, и кое-как надеть на нее обрывки одежды, мое внимание привлек второй охранник, Аркадий, который держал Ольгу, пока другой насиловал ее. Оказалось, что он не мертв, и это была удача. Я посмотрел на Ивана, и тот, поняв мой взгляд, кое-как, превозмогая боль в ноге, поднялся, и приблизившись к Аркадию, с силой сунул тому в рот ствол автомата. Звук крошащихся зубов был невыносим, и я увел Ольгу в комнату, чтобы она не видела того, что дальше должно было случиться. Уже в комнате, закрывая за собой дверь, я услышал вопрос Ивана:
— Я не буду считать до трех. Просто задаю вопрос. Если ты на него не отвечаешь, я нажимаю на курок. Все ясно?
Я закрыл дверь. Олино состояние внушало мне куда большее опасение, чем все наши с Иваном раны. Девушка была в сознании, но каком-то отрешенном, похожем на наркотическое опьянение каким-то сильно действующим на мозг наркотиком. Она видела меня, но глаза ее блуждали, лишь иногда останавливаясь на моем лице, словно она пыталась понять кто я, и не причиню ли я ей боль.
За все время, что мы провели в этой комнате, она задала лишь один вопрос, который я сначала не понял. Я усадил ее в кресло, и хотел сходить за водой, когда она схватила меня за руку и тихо, едва слышно произнесла:
— Ты жив?
Я застыл, оглушенный не самим вопросом, а тоном, каким он был задан. Мой измученный мозг никак не мог уловить смысл этих двух слов, и я все стоял, глядя, как она понемногу приходит в себя. Потом раздался выстрел, всего один, а через секунду дверь отворилась. Я повернулся и увидел испачканного кровью и еще чем-то Ивана, который сказал, глядя куда-то в пол:
— Надо уходить. Он сказал.
И мы ушли. Меня не интересовало, почему Иван пристрелил его, если тот все же назвал адрес, где держали моего отца. Не интересовало, потому что если не он, то это пришлось бы сделать мне. Я подошел к окну и открыл его. Рама была из тех, что принято называть евростандартом, и запиралось одной поворотной ручкой. Открыв ее, я немного повозился с запором, после чего плотно притворил окно.
Потом я поднял Ольгу на руки, и вышел из комнаты. Иван, отказавшись от моей помощи, ковылял за нами. Мы спустились вниз на лифте, где нас встретил перепуганный насмерть вахтер, который, увидев нас, быстро скрылся за стеклянной перегородкой, и продолжал наблюдать за нами до тех пор, пока мы не вышли из подъезда. Я никогда не был силачом, но нести Ольгу не доверил бы никому. Сквозь массу обуревавших меня чувств, пробилось радостное, единственное за сегодня, когда я увидел стоявшую на том же месте машину Жеки.
А через час, протискиваясь в заторах, выскакивая на встречные полосы, нарушая где только возможно, Жека привез нас к себе домой, мимоходом удивляясь «слепоте» гаишников, стоявших по пути, но ни разу нас не остановивших. Я знал, в чем причина этой внезапной «слепоты», поразившей всех без исключения гаишников, но не стал говорить. У меня к Ангелу были претензии посерьезней, и отделаться такой мелочью он не мог.
Еще в машине Иван сказал, что знает, где держат моего отца, и едва мы приехали к Жеке, он тут же сел к телефону, и превозмогая боль, позвонил кому-то, и поговорив пять минут, положил трубку. Потом посмотрел на меня, и кивнув головой, сказал:
— Все будет нормально. Ребята уже едут туда. Как только они освободят твоего отца, его привезут сюда.
Я тоже ответил кивком. Мне не безразлична судьба моего отца, но после сегодняшнего я доверял Ивану больше чем себе, поэтому спокойно воспринял его слова…
…Оля, наконец, уснула. Не столько от переживаний, а скорее от люминала, который я подсыпал ей в чай. Было непереносимо больно смотреть на нее, видеть, как она мучается, причем не только и не столько физически, как морально. Она рассказывала, и все время отводила глаза в сторону. У меня тоже на душе было дерьмово, но наверняка не так как у нее. Мне вообще, наверное, не понять, что она испытывала, по-крайней мере до конца не понять, это уж точно. И мои муки, от осознания того, что все это с ней случилось по моей вине, не добавляло радости.
Бессмысленно было казнить себя за то, что я позвонил ей вчера, и тем самым дал в руки своим врагам еще один козырь, которым они не преминули воспользоваться, обманув ничего не подозревавшую девушку, сыграв на ее чувствах ко мне. Бессмысленно было также винить старика, за то, что он приказал это сделать (в этом я не сомневался!) — он шел к своей цели, и в своей манере. Простым проклятием его имени я ограничиваться не хотел, а расходовать свои силы на пустое сотрясание воздуха – это было бы слишком расточительно для меня. Судьба старика была решена в тот миг, когда я понял, что девушка, над которой издевались два дюжих мужика, Ольга. И ничто, и никто не смог бы помешать мне исполнить задуманное. Просто сейчас у меня были дела поважней. Во-первых, Ольга, я ни на секунду не хотел оставлять ее одну. Даже когда она уснула, я остался сидеть возле нее, а во-вторых – отец. Я надеялся, что у тех людей, кому звонил Иван, все получится, и что охранник, перед смертью, сказал правду о его местонахождении…
…Меня разбудили громкие возгласы. Я открыл глаза, и обнаружил себя сидящим на стуле возле все еще спящей Ольги. Кто-то громко и возбужденно разговаривал за дверью. Встав, я направился к ней, но не успел дойти до нее пару шагов, как дверь открылась, и за ней стоял… мой отец. Мы оба остановились, глядя друг на друга.
Я смотрел на него, выискивая в нем черточки, знакомые мне с детства, находил, но почему-то не испытывал ни радости, ни облегчения. Передо мной стоял чужой человек, странно близкий и одновременно незнакомый. Конечно, время, проведенное в «плену», не могло не сказаться на его облике, но с ним, по всей видимости, обходились не так как со всеми нами.
Он тоже вглядывался в мое лицо, и мне были понятны, или почти понятны его чувства, но равнодушие, с каким он смотрел на меня, отчетливо читалось на его лице. Хотя может я и ошибался, потому что все, что сейчас происходило, видел сквозь призму уже случившегося. Наконец, он сделал шаг мне навстречу, я тоже, и мы обнялись. Не так крепко, как это показывают в кино, но все же обнялись. Я выдавил из себя улыбку, и спросил:
— Как ты?
— Нормально, теперь все нормально, — он тоже улыбнулся, и тут я понял, что у него даже улыбка стала другой.
— Хорошо, — я повернул голову, и посмотрел на Ольгу – девушка спала.
— Кто она? – Спросил отец.
— Ольга.
Он кивнул. Мы вышли из комнаты, и я плотно притворил за собой дверь. В другой комнате было шумно. Несколько человек, радостно возбужденных, толпились возле дивана, на котором лежал Иван, и перебивая друг друга, рассказывали ему о том, как они освобождали моего отца. Увидев нас, они ненадолго смолкли. Я подвел отца к Ивану, и познакомил их. Потом познакомился с тремя парнями, выглядевшими постарше меня, и выслушал их рассказ. Рассказывал Сергей, парень в белой куртке, широкоплечий и веселый:
— Ну, подъехали мы, вышли. А там двор такой, общаги кругом, одни узбеки ходят. Я к одному, спрашивать, где корпус «Б», он бежать от меня, — Сергей громко рассмеялся, — я к другому. Этот хоть и не побежал, но стал кричать, что русский плохо понимает, и все вопросы к бригадиру.
— Они нас за ментов приняли, — вставил другой парень, такой же широкоплечий, но с серьезным лицом. Его звали Андреем.
— Ну, да, — хохотнул Сергей, — прикинь, мы – менты! Ничего не знаю, кричит, идите к бригадиру. Спрашиваю третьего, где этот гребаный корпус «Б»? А он паспорт достает, и какую-то бумажку мне протягивает. А это регистрация. Ну, думаю, дебилы, разве я похож на мента?
— Еще как! Увидишь такого, и все документы сам начнешь доставать, — подколол его Иван, радостно глядевший на друзей. Как я узнал позже, они вместе в Афгане служили.
— Короче, — Сергей не обратил внимания на реплику, — нашли мы этот корпус, нашли каптерку, где держали человека, — с этими словами он повернулся к моему отцу, — а там только один ухарь сидит, чай пьет. И Станислав с ним, тоже чай пьет.
Станислав – это мой отец.
— Мы даже сначала не поняли, — сказал третий парень, молчавший до сих пор. Его имя я забыл, — спрашиваем у этого ухаря, где мужик, которого вы охраняете? Нас, говорим, Алексей Егорыч прислал забрать его. А он смотрит на нас, глазками хлопает, и говорит – да вот же он.
— Вот такая хохма, прикинь, братан? – Снова громко засмеялся Сергей, — Ну, все, мы проверили, спросили про сына, — с этими словами он взглянул на меня, — все в порядке. Сели в машину, и приехали.
— Да, все, — вставил Андрей, — только если бы нас менты остановили, пришлось бы долго объяснять, зачем нам три волыны, и по гранате на каждого.
— Короче детский утренник какой-то, а ты нас запугал – автоматы у них, все такое.
Иван улыбнулся, и не стал отвечать на это «обвинение». Разве это плохо, что все так обошлось? Тут в разговор вступил мой отец.
— Мне сказали, что если я поживу там пару дней, то у тебя, — он выразительно посмотрел на меня, — не будет проблем. И обещали, что со мной будут обращаться по-человечески, главное чтобы мне не пришло в голову как-то предупреждать тебя.
Я промолчал. Отец продолжил:
— А как я мог тебя предупредить? Твоя бабушка, как только слышит мой голос, тут же кладет трубку, я даже не успеваю двух слов сказать.
Он пожал плечами, а мне стало неуютно. Зачем при посторонних людях обсуждать семейные проблемы?
— Иван, — он вопросительно взглянул на меня, — я пойду к Ольге. Вдруг она проснулась?
Иван кивнул головой, и я вышел из комнаты, взглядом попрощавшись со всеми. Ольга все еще спала. Впрочем, я и не думал, что она проснулась – доза люминала, которую она приняла, должна была действовать еще долго. Я устало опустился на стул, и обхватив руками голову, попытался оценить случившееся. Но мысли, словно стадо перепуганных оленей, путались в голове, и я не заметил, как медленно погрузился в дрему. Но одна запомнилась, и надо сказать, что это была единственная приятная мысль. Мне представилось, как будет разочарован мерзкий старик, когда вынув из ячейки завернутый в черный бархат камень, он поймет, что это не алмаз, а искусно сделанная фальшивка из горного хрусталя…
… Эта же мысль посетила меня при пробуждении. В ячейке лежал не алмаз, а выполненная очень хорошо его имитация, которой я гордился по праву. Не зря же я потратил столько времени, сил и денег, чтобы сделать его таким же, или почти таким же, как настоящий алмаз, который хранился совсем в другом месте. И не зря я столько лет арендовал банковскую ячейку, выплачивая в месяц по 50 долларов, где хранилась, по сути, безделушка. Как оказалось, не напрасно. Теперь старику придется еще поискать меня, ломая голову над тем, как нам с Иваном удалось выбраться из той квартиры, да еще и оставив за собой два трупа.
Я встал, и потянувшись, почувствовал, что проголодался. Оля не просыпалась, и мне показалось, что она даже лежит в той же позе. Испугавшись до холодного пота, я осторожно прикоснулся к ней. Нет, слава богу, она просто спала, но от моего прикосновения очнулась. Она открыла глаза и посмотрела на меня. Улыбка тронула, было, ее губы, но тут же погасла. Она все вспомнила. Я наклонился к ней, и осторожно поцеловал ее в уголок губ.
Ольга неотрывно смотрела на меня, словно пытаясь мне что-то сказать, но я не понимал. Потом до меня дошло, и я тихо прошептал:
— Я люблю тебя.
И она заплакала. Тихо, очень тихо, но капельки катились, и мне вдруг стало нечем дышать. Плотный комочек закупорил мое горло, мешая и дышать и говорить. Она закрыла глаза, но слезы продолжали катиться. Я зажмурился, стараясь удержаться. С трудом, но мне это удалось. Комочек немного ужался, и я смог прокашлявшись, спросить:
— Может, принести тебе чаю? Или ты голодна?
Ольга посмотрела на меня, и чуть поколебавшись, слабо кивнула головой. Я встал, и улыбнувшись ей, вышел из комнаты…
… Шумные и веселые ребята уже ушли, и в квартире оставались только спящий Иван, и мой отец, который, разобрав баррикаду из коробок, смотрел маленький телевизор. Увидев меня, он привстал, с немым вопросом уставившись на меня. Я махнул рукой, посмотрел на похрапывающего Ивана, и пошел на кухню. В холодильнике обнаружились несколько сортов колбасы, соленья, какой-то соус. Вытащив все это из холодильника, я нашел хлеб, и через десять минут уже входил в комнату, с грудой бутербродов. Ольга лежала, глядя куда-то в потолок. Я поставил все это перед ней, на стул, на котором сидел, и сказал:
— Я сейчас чай принесу.
— Постой, — она взяла меня за руку.
Я остановился.
— Кирилл, — было заметно, как ей с трудом далось первое слово, и я, присев на корточки, поцеловал ее руку. Она обняла меня другой, и сдерживая слезы, произнесла, — я такая дура!
— Нет! – Я вскинул голову, и ее глаза оказались совсем близко, — Нет, не говори так! Я тоже приехал бы, даже если бы подыхал, все равно, встал бы и приехал!
— Правда? – Она смотрела мне в глаза, пытаясь найти подтверждение моим словам.
И тогда я поцеловал ее. Осторожно прикоснулся к ее губам, она ответила. Я обнял ее, и наши губы слились. Через пару минут, я встал и пошел за чаем…
… Вечером была пьянка. Все собрались в комнате, в которой лежал Иван, и пили водку, без тостов, без подробностей, хотя мы с Иваном ни словом не договаривались никому не рассказывать, о том, что случилось в той проклятой квартире. Жека быстро захмелел, и стал хвастать своими подвигами в Афгане, отец только пригубил рюмочку, Ольга даже не притрагивалась, а я выпив пару рюмок, и почувствовав себя слегка пьяным, решил больше не пить. Застолье продолжалось пару часов, после чего я проводил Ольгу в ее комнату, и обещал скоро вернуться. Отец и Жека остались в комнате, а мы с Иваном засели на кухне, где состоялся совет. Не военный, и не в Филях. Иван, которому кто-то успел наложить гипсовую повязку, начал первым.
— Андрей, с ребятами, по моей просьбе, проверили наши адреса, — он опрокинул в себя рюмку. Крякнул и, не закусывая, продолжил, — у моего дома никто больше не стоит. Зато стоят у дома твоего отца, у Ольгиного дома, и у дома твоей бабушки.
Это были неприятные новости, потому что они означали лишь одно – старик не отступится до тех пор, пока не получит свой проклятый камень. Я промолчал, предполагая, что у Ивана есть еще новости, которые он сберег напоследок. Я не ошибся.
— Тела охранников вывезли какие-то люди, и это вовсе не милиция. Жека был там, и лично наблюдал, как из подъезда вынесли два больших ковра, уложили в джип, и куда-то увезли. Милиции не было и, скорее всего, не будет. Если у тебя есть какие-то предложения, то прошу, я выслушаю, а потом выскажу свои мысли.
Он влил в себя еще рюмочку, и я подумал, что пить он умеет, так как же, как драться.
— Ваня, я хотел рассказать тебе об алмазе.
— Хорошая мысль, — он одобрительно кивнул, наливая себе еще.
— Это случилось два года назад, — начал я, и в течение десяти минут рассказал ему все, за исключением того, где сейчас находится камень. Но он почему-то не спросил. Лишь кивал, и наливал себе из пустеющей бутылки.
— Такие дела, — я подумал, что мне тоже не мешало бы выпить, но одна мысль, мелькавшая постоянно на заднем фоне, не позволила мне этого сделать.
— Да-а, брат, прямо кино, — и опрокинул в себя, наверное, уже двадцатую рюмку за вечер.
— А что касается планов на дальнейшее, то могу честно признаться, что у меня нет ни одной мысли, кроме того, что надо куда-то спрятать Ольгу и отца. Не мешало бы и бабушку пристроить, но она вряд ли согласится, — я представил себе Зинаиду Артемовну, — если ей не рассказать.
— А если рассказать?
— Тогда просто не поверит, и решит, что я хочу ее сплавить куда-нибудь, чтобы таскать в квартиру девок, — в этом можно было даже не сомневаться.
— Тяжелый случай, — согласился Иван, — значит так. И Ольгу, и твоего батю мы отвезем на дачу к Жеке. Я тоже поеду туда, потому что сейчас от меня мало толку, — он посмотрел на свою ногу, и вздохнул, — вот что значит не тренироваться. И тебе тоже не следует здесь оставаться, по-крайней мере до тех пор, пока я не выздоровею. А потом мы вернемся, и наведем здесь шороху, да такого, что старик не позавидует тем, кого сажал, когда был генералом.
— Он был генералом? – Я удивился для проформы.
— Он и сейчас генерал, только в отставке. Генерал МВД, а это не хухры-мухры.
— Нет, я не могу сейчас ехать, — я не хотел объяснять почему, но к моему удивлению, Иван не стал ни настаивать, ни спрашивать.
— Что ж, твоя воля. Но адрес запиши, и когда надумаешь, приезжай.
— Хорошо, только Ольга тоже не поедет. Езжайте с моим отцом, если он согласится, а я найду, где ее спрятать.
Иван взглянул на меня, но ничего не ответил…
… На следующий день мы расстались. Отец, Иван и Жека поехали на дачу к последнему, а мы с Ольгой на Киевский вокзал. У Ольги под Киевом жила тетя, мамина сестра, которая, по словам Ольги, всегда была рада ее видеть. Сессия была сдана, других дел в Москве не было, и я, посадив Ольгу на поезд, вернулся в Жекину квартиру, ключи от которой хозяин доверил мне со словами:
— Смотри, чтобы ничего не сгорело.
Видимо он шутил. Я в который раз подумал о том, что может, следовало бы и мне уехать вместе с Олей, но у меня были еще дела здесь, точнее одно дело, которое надо было завершить. Разобрав коробки с одеждой, я выбрал себе широкую майку цвета слоновой кости и такие же брюки, широкие и легкие. Одевшись, я взглянул на себя в зеркало, и оставшись доволен своим внешним видом, наскоро перекусил тем, что осталось от вчерашнего ужина.
Было около десяти часов вечера, когда я вышел на улицу. Было светло, почти так же как днем, только немного спала жара, уступив наступающей прохладе вечера. Путь мой лежал к тому дому, из которого мы вчера выбрались чудом, или правильнее сказать, с помощью Ангела. Я говорил, что у меня были к нему претензии, но, поразмыслив, пришел к выводу, что его не в чем винить. Он был моим Ангелом, и помогал мне, а не тем, кто мне дорог. У них, ангелов, своя мораль, и свои понятия, откуда мне их знать?
Вчера я порывался рассказать Ивану про Ангела, но так и не решился. Не знаю, почему я хотел это сделать, может, водка виновата (она всегда в чем-нибудь, да виновата!), а может, скромность замучила. Не хотел, чтобы он думал, будто я такой супермен. Но не решился – мысль о том, что он примет меня за сумасшедшего, оказалась сильней. Пусть уж лучше супермен, чем дурак. Так и сидели, молча вспоминая пережитое за два дня. Я ждал, что он спросит меня про алмаз, но так и не дождался. Потом я ушел спать, а Иван остался допивать. В бутылке оставалось почти на самом донышке, но мне показалось, что он на этом не остановится.
Я устроился в маленьком кресле, не решившись потревожить Ольгу. Поставил кресло так, что если кому-нибудь вздумалось войти в комнату, он непременно наткнулся бы на меня. В голове шумело, но это был спокойный шум, и я уснул. Без сновидений…
… Я поднял руку, и ярко-оранжевого цвета такси, лихо затормозило рядом, напугав ждущую автобуса женщину.
— Таганка, — я не стал уточнять куда именно.
— Сколько? – Таксист недовольно оглядел меня, словно я уже должен ему.
— Договоримся.
— Все тут мастера договариваться, — проворчал таксист, седой и недовольный всем на свете мужчина.
— Сто.
— Сто пятьдесят, — следуя правилу всегда добавлять, он все-таки снизил тон. Все-таки сто – это была неплохая цена.
— Ладно, сто пятьдесят, — я сел на переднее сидение, и машина рванула. Из окна я увидел поднятые в гневе руки испуганной женщины.
— На пожар? – Осведомился я у таксиста, что-то бурчавшего себе под нос.
— Что? – Он не понял, и посмотрел на меня красными, словно с похмелья, глазами.
— Я говорю, на пожар торопимся? – Мое чувствительное горло ощутило давящие кольца, а я знал, что Ангел просто так никогда тревожился.
— А что?! – У него что-то случилось, иначе объяснить его агрессивность я не мог.
— Просто не надо так гнать, — я говорил спокойно, хотя меня уже начинал доставать этот лихач, — я еще жить хочу.
— Все хотят, а кое-кто не дает, — он явно нарывался на грубость, и я не стерпел.
— Слушай, командир, или ты сбавишь скорость, или останови, я на другой поеду.
Он вместо ответа круто взял вправо, и остановив так же резко, посмотрел на меня, и чуть не крикнул:
— Все, выходи!
Мне хотелось дать ему в наглую рожу, но что-то остановило мою руку, и я молча вылез из автомобиля. Но не успел я захлопнуть дверцу, как он, пробуксовав задними колесами, рванул с места, обдав меня запахом горелой резины. Я посмотрел ему вслед. Он летел по Ленинградскому проспекту, но полет продолжался недолго. С центральной дороги сворачивал большой джип, и ярко-оранжевое такси едва не врезалось в него, чудом уйдя вправо. Не врезалось в джип, чтобы гвоздем впечататься в столб, стоявший на тротуаре, куда выкинуло машину после опасного маневра.
Горло отпустило, и я поднял руку. Возле меня тут же остановил «Жигуленок».
— На Таганку, — я не смотрел на водителя – все мое внимание было приковано к разбитой ярко-оранжевой машине.
— Садись, — водитель тоже смотрел туда. Это я понял, когда оторвавшись от жуткого зрелища, сел в Жигули. Джип, чудом избежавший столкновения, остановился возле «такси», и из него вылез толстый человек.
— Ты видел?! – С какой-то непонятной мне радостью спросил водитель Жигулей.
— Я ехал с ним, — ответил я, — минуту назад еще ехал.
— Ни хрена себе! – Он даже присвистнул и недоверчиво посмотрел на меня, — А что вылез?
— Не люблю быстрой езды.
— Ну да, ну да, — торопливо согласился он, — глядя в боковое окно. Мы как раз проезжали «такси», — может надо выйти? Вдруг помочь чем, или еще что?
Я впервые взглянул на водителя, и ответил:
— Ему уже не помочь, — подумав, я добавил, — не нам.
На этом разговор исчерпал себя, и весь оставшийся путь мы ехали молча. Виденное подействовало на водителя Жигулей, тоже немолодого мужчины, и если он и разгонялся, то максимум до 60 км/ч. Что ж, я действительно не торопился, и мне надо было еще раз все обдумать.
А думать было над чем. Я ехал к старику, который если и ждал кого-то в этот вечер, то уж точно не меня. Никакого плана действий у меня естественно не было, и я ехал, повинуясь своему чувству, возникшему еще вчера, но ни на йоту не утратившего остроту. Старик должен был ответить, тем более, что я ни на секунду не сомневался – если не я его, то он нас. При его связях, могуществе, и еще бог знает чем, он рано или поздно достанет меня, так что откладывать мероприятие не имело смысла. Тем более что мой сегодняшний визит должен был стать для него куда большей неожиданностью, чем вчерашний…
…Я вышел из машины у театра Высоцкого, решив пройти немного пешком. Время подходило к одиннадцати, но я был уверен, что он еще не скоро ляжет спать. Единственный вопрос заключался в том, что у меня с собой не было никаких приспособлений для лазания по стенам, моего излюбленного занятия в последние годы. Но эту проблему я надеялся решить другим путем. Еще вчера, когда мы с Иваном сидели на кухне, он вынул из кармана компактный, складывающийся набор странных металлических пластин, и на мой недоуменный взгляд пояснил, что это набор отмычек.
— Джапан, фирма веников не вяжет, — с гордостью проговорил не пьянеющий афганец, протягивая мне любимый инструмент квартирных воров, — держи, может пригодиться.
Я взял отмычки, так и не решив для себя, знает ли он о том, что я собирался назавтра в «гости» к нашему знакомому старику, или это просто подарок вору. Так и не решив, я просто положил их в карман, скупо поблагодарив его.
Сейчас эти отмычки должны были помочь мне открыть соседнюю квартиру, откуда я через окно намеревался попасть в ту комнату, где вчера сидел старик, и которая, как я думал, являлась его кабинетом. То, что я не умел пользоваться отмычками, было, конечно, проблемой, но я надеялся на свой талант, и конечно, на Ангела, который сегодня в очередной раз спас меня, если не от гибели, то от увечья уж точно…
… Я прошел половину пути, когда краем глаза увидел остановившуюся у обочины машину, раскрашенную в бело-синие цвета. Дверца автомобиля открылась, и чей-то, не терпящий возражений голос, громко произнес:
— Молодой человек, остановитесь.
Вокруг меня не было не только молодых, но и людей вообще. В это время суток Большая Радищевская улица была пуста, и я повернул голову.
— Да, вы, вы, — не потрудившийся даже встать, грузный дядька в милицейской форме тыкал в мою сторону пальцем, старательно хмуря брови.
— А в чем дело? – Меня вдруг охватила злость на сытых и наглых блюстителей закона. Чего это я к нему должен подходить?! Ему надо, вот пусть поднимет свой зад, и сам подходит.
— Подойдите сюда, — его тон стал более грозным.
Я остановился. Во мне боролись два совершенно противоположных чувства. Одно, и оно было очень ярким, это выматериться, причем как можно изощренней. Рассудок же подсказывал, что нахрапом мне с ними не совладать. Кроме говорившего, в машине сидел еще водитель. Неожиданно, впрочем, как и всегда, нашелся третий, как мне показалось, самый правильный выход. Я разглядел его погоны – это был старший сержант, и подойдя к машине, молча вынул паспорт и протянул его милиционеру. Он удивленно посмотрел на мое строгое лицо (думаю, что оно было строгим), но паспорт взял, и стал неторопливо перелистывать его, то и дело глядя на меня опытным взглядом.
Он пролистал все страницы, нигде не задерживаясь больше двух секунд, потом проделал ту же процедуру, после чего закрыл документ, и вместо того чтобы отдать его мне, постучал им по ладони.
— Придется вам с нами проехать, гражданин Вешняков, — до меня донесся слабый запах перебродившего алкоголя.
— Это еще почему? – Я уже был не рад, что выбрал самый законный способ общения с представителем этого самого закона.
— Придется, — он старался выглядеть значительным, но кроме живота, в нем не было ничего выдающегося.
— Потрудитесь объяснить, гражданин сержант, почему я должен ехать с вами? – Уступать я не собирался, тем более, когда у меня в кармане лежит самый что ни на есть воровской инструмент.
— Я вот щас выйду из машины, и объясню тебе, вот этим вот, — он вынул откуда-то черную палку, и помахал ею, все еще продолжая сидеть в автомобиле.
Я посмотрел на дорогу. Сверху, со стороны Таганки, приближались несколько автомобилей, светя фарами ближнего света. Я решительно шагнул вправо, и обойдя милицейский Жигуль спереди, вышел прямо на дорогу, поднимая обе руки. Прямо передо мной резко остановилась Тойота, а за ней, чуть не въехав в нее, скрипнул тормозами огромный Форд-Виктория, раскрашенный в сине-белые тона.
Из окна Тойоты полилась площадная ругань, но я, не обращая внимания на пятистопный мат, быстро двинулся к Форду, увернувшись от вылезавшего из двери водителя милицейского Жигуленка. Из форда никто не выходил, не матерился, но я был уверен, что на меня обращены сейчас несколько пар глаз.
— Товарищ капитан, разрешите обратиться? – Я разглядел сидящего справа от водителя милиционера, и четко, по-военному отчеканил каждое слово.
Капитан удивленно переглянулся со своим водителем, но быстро совладав с удивлением, спокойно ответил:
— Ну?
— Вот в той машине, сидит пьяный сержант, отобрал мой паспорт, и требует, чтобы я, непонятно почему, проехал с ним куда-то. Я прошу вас, разберитесь, и если надо, то арестуйте меня. А если я ни в чем не виноват…
— Пьяный?! – Капитан, поджарый, с чуть выбеленными висками мужчина, легко выбрался из огромного автомобиля, и увидев бегущего к нам водителя в милицейской форме, спросил, — Этот?
— Нет, другой. Который в машине, — я никогда не был сукой, но сейчас, ей-богу, испытывал ни с чем ни сравнимое удовольствие.
— Товарищ капитан, — подбежавший водитель вскинул руку, но капитан перебил его.
— Отставить! Почему бежите?!
— Так за этим, — водитель пытался подобрать слово, — задержанным.
Он выглядел таким жалким и несчастным.
— А почему сержант его не ловит?! Звание не позволяет?! – Капитан начинал закипать, и почувствовавший это водитель, с пустыми погонами, весь съежился.
— Так, … это, …това…
— Позови его, — капитан хмуро посмотрел на меня, но ничего не сказал.
Водитель метнулся назад. Через несколько секунд перед капитаном стоял сержант, стараясь не подходить к нему слишком близко, чтобы не обдать старшего по званию своим дыханием.
— Товарищ капитан, сержант …
Фамилию мне не удалось услышать. Капитан резко шагнул вперед, и наклонившись к сержанту, тихо, но очень зло прошипел:
— Ну-ка, дыхни!
— Товарищ …
— Фу! – Капитан отвернулся, и его глаза встретились с моими. Я прочел в них подтверждение, — Где документы этого гражданина?
— Вот, — Сержант старательно кривил губы в сторону, но даже я, стоявший чуть в стороне от него, вновь уловил зловоние.
Капитан отобрал мой паспорт, и не глядя в него, протянул его мне.
— Все, идите.
Меня не надо было упрашивать. Я взял свой паспорт, и произнес:
— Спасибо. Значит не все еще в этой стране потеряно, — и не дожидаясь реакции на свои слова, повернулся и пошел вниз, мимо застывшего истуканом сержанта.
«Два», — подумал я, когда вся милицейская шайка осталась позади. Уже второй раз за сегодня Ангел выручил меня. Что-то творилось в том, неведомом мне мире. Что-то нехорошее сгущалось над моей головой, и кто знает, каких усилий стоило это моему Ангелу? Мне подумалось, что если так пойдет дальше, то у него может не остаться сил на помощь тогда, когда без нее мне возможно уже просто не выжить.
Я старался отгонять эти полумистические мысли, но это было выше моих сил и способностей…
………………………………………………………………………………………………………………………………………………..
… Что-то происходило. Со мной, или с миром, который меня окружал, но я определенно чувствовал что-то, чему нет названия в моем словаре. Какое-то нехорошее предчувствие, вот наиболее близкое определение тому, что со мной творилось, и которое совершенно не отражало того, что я чувствовал. Словно во сне я свернул с Радищевской в какой-то переулок и вышел на Гончарную улицу. Она также вела к дому, но к внутреннему дворику, который был похож на мини-город, с оборудованными площадками для детей всех возрастов, свежевыкрашенными садовыми скамейками, и другими чудесами, которых не встретишь в обычных московских дворах. Крутая, длинная лестница вела вниз, и я ступил на нее, ощутив знакомое давление в области шеи. Ноги сделались ватными, и я вдруг поймал себя на мысли, что мне совсем не хочется туда идти. Трусливая, панически трусливая мысль вползала в мое замутненное предчувствием сознание. Я думал о том, что старик, наверняка не приказывал своим «псам» так поступить с Олей, что «это» было их инициативой, людей привыкших к вседозволенности и безнаказанности. И что оба насильника наказаны самым жестоким образом – они просто уже мертвы. Наказаны их родственники, близкие и те, кто их любил (если таких можно любить!), и их горе такое же горькое, как и горе тысяч простых людей потерявших своих близких. Так зачем же я иду?!
Я знал, кто шепчет эти мысли. Это была моя вторая, осторожная до трусости половина, от которой ничего другого и нельзя было ждать. Странным было другое – вторая половинка моей души, отчаянная, безрассудная, а иногда просто помешанная на добывании адреналина, на этот раз молчала. Словно ее и не существовало никогда, словно не она толкала меня на дикие прыжки вдоль стен на высоте десяти метров, на ползания по крутым скалам без страховки, полагаясь лишь на силу и выносливость моих пальцев! Это было удивительно и … страшно! Мне впервые в жизни было по-настоящему страшно. Не вчера, когда я с ножом для бумаг бросился на здоровенного охранника, могущего просто смести меня с лица земли одним ударом, не тогда, когда я едва не попался с трупом в чужой квартире, а именно сейчас, в приятный летний вечер, когда никому из близких мне людей не угрожает опасность, и когда я по своей воле иду в логово моего врага…
… В знакомый подъезд я входил совершенно измотанный своими мыслями. Измотанный морально настолько, что еле двигал ногами. Знакомый вестибюль, ковер, лестница, и знакомый до отвращения вахтер. Он читал какую-то книгу, и увлеченный чтением, не сразу поднял голову. Я успел подняться почти до последней ступеньки, когда он, наконец, оторвался от какой-то затрепанной книжки, и щурясь, посмотрел на меня.
Я шел на него, не останавливаясь, и заметив, как вдруг дрогнуло, странным образом изменяясь, его лицо.
— Ты! Вы! – Он едва не подавился собственной слюной, которую безуспешно пытался сглотнуть.
— У тебя есть два пути, — я навис над окаменевшим от страха вахтером, — один из них правильный. Выбор за тобой.
Уроки Ивана не прошли даром. Я оказался способным учеником по части воздействия на вахтеров. Бедный пенсионер не знал куда девать свои трясущиеся руки, и все пытался их вытянуть по швам. Сидя.
— Да, я … слуш…
— Ты знаешь, что вчера случилось? – Я смотрел ему в глаза, и почти физически ощущал его страх.
— Нет, да, — мутные, то ли от чтения, то ли от старости глаза вахтера не останавливались ни на секунду, вращаясь, словно на горящей сковороде.
— Да или нет?
— Да, — он с трудом выдавил из себя правду.
— Тебя предупреждали насчет меня?
— Да, — теперь, после того как лед тронулся, отвечать ему было явно легче.
— И ты должен предупредить, если кто-нибудь из нас появится, — я уже не спрашивал, просто уточнял.
— Да.
— Как?
Он посмотрел в сторону лифтов. Потом молча вынул откуда-то из ящика старый, черный телефон, с крутящимся диском.
— И все? – Мне не верилось, что в этом доме нет еще какой-нибудь связи с жильцами.
Вахтер показал на наборную панель, с громкой связью. У меня даже не возникло мысли прикрикнуть на вахтера. Я взял телефон, и вырвал оттуда шнур. То же самое проделал с селектором.
— Лучше тебе уйти, отец, — не знаю, почему я так его назвал. Просто назвал.
Он кивнул головой, и схватив свою книгу, торопливо спустился по лестнице. Я проводил его взглядом, и дождавшись, пока за ним захлопнется дверь, быстро сбежал по лестнице и выглянул наружу. Бывший военный, а теперь и бывший вахтер, почему-то прихрамывая, семенил ногами в сторону набережной. Я закрыл дверь, и побежал к лифту.
На знакомом мне этаже было так же тихо, как и в первый раз. Может еще тише, потому что вчера я не слышал, как бьется мое сердце, а сейчас оно било тревожным набатом, отдаваясь во всем теле. Но остановить меня сейчас уже было трудно. Страх, жуткий, почти звериный страх гнал меня вперед. Я не дошел до ненавистной мне двери, остановившись возле соседней квартиры. Ну, что ж, каждый вор, когда-нибудь, да использует отмычки. Пора и мне на деле узнать, каково это, входить через дверь, а не через окно.
Связочка приятно тяжелила руку, а я вглядывался в верхний замок, стараясь понять, какая из этих железок подойдет. Внезапно пришла мысль о том, что в этой квартире могут быть люди, и надеясь, что звонок не прозвучит слишком громко в гулком коридоре, я нажал на кнопку. Как же любили советские граждане эти дурацкие звонки, исполняющие птичьи трели. И как хорошо, что любили! Я еле услышал, как за дверью раздалось пение не то соловья, не то синицы (честно говоря, я в них совсем не разбираюсь, в смысле в птицах).
Подождал полминуты, и нажал еще раз. Тишина. Никто не шлепал за дверью, никто ничего не спрашивал. Я подумал, что третий звоночек не помешает, и еще раз утопил кнопку птичьего звонка. Все, хозяев нет, пора приступать.
Выбрав из связки более или менее подходящий штыречек со сложным узором насечек, я аккуратно вставил его в скважину. Не подошло. Другой штырь – та же история. Связка была не очень большая, и в голове мелькнула спасительно-трусливая мысль: если ни один не подойдет, то все, ухожу. Не ломиться же через дверь к этому безумному старику, когда у него, наверняка, сидит тот тип с мертвым взглядом, и автоматом в руках?!
Третья отмычка подошла. Она легко вошла в скважину, и я попробовал повернуть ее вправо. Не пошло. Я попробовал влево, и мне показалось, что должно получиться. Оставалось лишь уловить длину, на которую нужно втолкнуть отмычку. Я потянул ее на себя, и снова повернул вправо. В замке обозначилось движение. Еще немного, и верхний замок, щелкнув два раза, открылся.
Я оттер выступивший на лбу пот, и посмотрел на нижний замок. Этот был еще проще. На первый взгляд. Но провозиться с ним пришлось подольше, чем с первым, и я вдруг, с удивлением обнаружил, что мне нравится это занятие – вскрывать отмычками замки. Я был весь мокрый, когда дверь в квартиру открылась. Это была маленькая, но все же победа, на пути к моей цели.
Квартира оказалась шикарной. Закрыв дверь, я не стесняясь включил свет, щелкнув модным, с подсветкой выключателем. Да, умеют же люди жить! Даже описывать не хочется. Я не завистлив, но не хочется. Пробежав по широкому коридору, я попробовал сориентироваться, но без окна это было трудно сделать. Я толкнул ближайшую дверь. Комната была слабо освещена рассеянным светом из окна, и я направился к нему. Окно выходило на набережную Яузы. Это было то, что нужно. Окно в комнате старика, нужное мне окно, тоже выходило на набережную, но, насколько я помнил, несколько левее.
Створка поддалась легко. Широкая рама, широкий подоконник. Я выглянул из него, высматривая предстоящий мне путь. Карниз, проходящий ниже подоконника на полметра, был довольно узковат, сантиметров пятнадцать, но в стене всюду имелись щели, за которые я мог уцепиться пальцами. В открытое окно влетел порыв ветра. Мне пришла в голову мысль, что неплохо было бы найти пару отверток и молоток, так, на всякий случай.
Я закрыл окно, вышел из комнаты. Надо было найти, где хозяева держат инструмент для мелких ремонтных работ, который есть во всех домах. В другой комнате оказался выход на балкон, где по обыкновению и хранятся подобные вещи. Балкон оказался довольно маленьким, но меня сейчас не волновали архитектурные недочеты – в углу каменного четырехугольника я заметил коричневый саквояж, в котором нашлось то, что мне требовалось и даже больше. Я обнаружил упакованные в пожелтевшую газету длинные и толстые гвозди, сантиметров под двадцать. В самый раз. Чуть глубже нашелся и небольшой молоточек, с деревянной ручкой. Запихав гвозди в задний карман брюк, и заложив молоток за спину, я почувствовал себя уверенней. С этими нехитрыми приспособлениями, мне не страшна никакая высота. Условно не страшна, конечно.
Перед тем как вылезти, я всюду погасил свет – не из вежливости, а из соображения маскировки. Ветер дул порывами, и мне это не очень нравилось. Хорошо он был пока не очень сильным, но ближе к ночи он мог окрепнуть, так что следовало поторопиться. Я вылез из окна и ухватившись за подоконник, сделал первый шаг. Ветер словно дожидался этого, чтобы вцепившись в меня, сделать первую попытку отправить меня в последний полет. Пальцы судорожно вцепились в зазор между блоками. Я прижался к стене и едва не запаниковал. Все же что-то недоброе кружило возле меня – никогда меня так не страшила высота как сейчас. Я словно позабыл все, чему учился, долгие часы проводя на тренировках в зале, в горах.
Давление воздуха немного ослабло, и я осторожно стал пробираться к окну, в личинку которого вставил вчера сложенный многократно кусочек бумаги. Оно находилось метрах в шести от меня, но их еще надо было преодолеть. Я медленно переставлял ноги, и лишь убедившись, что карниз держит меня, искал следующий зазор, и быстро перебрасывал руки. Я успел пройти половину пути, когда на меня снова обрушился, крепчающий на глазах, ветер. Втискивая пальцы в щели, я почувствовал боль в правой руке. Саднящую боль глубокой царапины. Потоки воздуха пытались оторвать меня от стены, но я, прижимаясь всем телом к свежеокрашенной стене, сопротивлялся изо всех сил. Прошла целая вечность, прежде чем я смог вновь продолжить движение.
Дальше было еще сложнее. Через пару маленьких шажочков, я не смог найти ни одного мало-мальски подходящего углубления, и тут пришла очередь молотка и гвоздей. Кое-как вставив в маленькую дырочку длинный гвоздь, я тщательно прицелился, и ударил по уже клонившемуся книзу гвоздю, но опоздал. Вместо того чтобы вонзиться в мягкий камень, облицовывающей здание, гвоздь полетел вниз. Пришлось доставать новый.
Удачно я попал лишь по четвертому гвоздю. Он немного вошел в стену, и после трех ударов по шляпке, длинный гвоздь уже наполовину сидел в камне. Я ухватился за него, чувствуя, как у меня дрожит от напряжения все тело. Руки были мокрыми от пота, но пальцы с такой силой сжимали выступающий над стеной гвоздь, что я позволил себе ненадолго опустить левую руку, которой держался все время, пока пытался вколотить гвоздь.
До окна было уже, в прямом смысле, рукой подать, когда я наконец заметил, что из него льется свет. Мне было уже все равно, есть в ней кто-нибудь, или она пуста, потому что я очень устал, и хотелось обрести под ногами более широкую площадь, чем те несчастные сантиметры, отделявшие меня от бездны в тринадцать этажей.
Выступавший подоконник был очень кстати, и приблизившись, я уцепился за него двумя руками и сделал пару глубоких вдохов, после чего медленно заглянул в окно. Сначала я никого не увидел, но обзор заслоняли плотные шторы, слегка раздвинутые в середине. Мне пришлось перебраться на правую сторону, и оттуда я увидел старика. Он сидел в том же кресле, что и вчера, и кажется, был в той же одежде. У него открывался рот, но его собеседника я не видел, мешала штора.
Это осложняло дело. Если бы старик был один, я не раздумывая толкнул бы окно и впрыгнул в комнату, но сейчас, когда их двое, и тот, которого я не видел, мог быть кем угодно, и скорее мой «знакомый» «Серый», вряд ли мое театральное появление могло принести дивидендов. Необходимо было, во-первых, узнать, кто собеседник, а во-вторых, дождаться пока то выйдет. Я перехватил руками, и попробовал расслабить онемевшие от напряжения ноги. В какой-то степени это удалось, и я смог слегка перевести дух, что было крайне важно в такой ситуации. Неизвестно, сколько тот человек мог находиться со стариком, он мог вообще ночевать в этой комнате.
Последнее предположение чуть не вогнало меня в уныние, когда, о, чудо! – я увидел идущего к двери человека, с плеча которого свисал автомат. «Серый» вышел из комнаты, и у меня появилась мысль запрыгнуть внутрь прямо сейчас, а там будь что будет. Секунды полторы я готовился это сделать, и когда уже окончательно решился, дверь комнаты вновь открылась, и я увидел, что это вернулся охранник, и идет прямо …к окну! Сначала горячий, потом холодный пот, своим контрастом взвинтили мои уже накрученные нервы до предела. Появилась даже мысль спрыгнуть куда-нибудь, но я кое-как справился с собой, и мысль заработала лихорадочно быстро. Пальцы, впрочем, тоже. И именно они нащупали под подоконником углубление, в которое я смог до середины просунуть обе руки, и в немыслимой позе, держась руками, и упираясь лишь одной ногой в неширокий карниз, застыть, спрятавшись под подоконником. Сколько я мог так провисеть. Ну, секунд 15, может тридцать. Тридцати должно хватить, чтобы охранник убедился, что за окном никого нет, если он, конечно, не вздумает открывать его. Тогда все – он увидит бумажку, и если даже не сразу поймет, то просто наглухо закроет окно. А у меня сегодня нет ничего, кроме отмычек, гвоздей и молотка. Молотка?!
Обдумывание такого выхода помогло мне не думать о том, что еще несколько секунд, и я сорвусь, или настолько устану, что не смогу подняться, и все равно сорвусь. Параллельно мой мозг отсчитывал секунды. Когда я нагнулся, ему оставалось идти до окна два – три шага, то есть две секунды. Ну, три. Вот он подошел, отодвинул одну штору, посмотрел влево, к примеру, долой еще пять секунд, затем столько же с другой стороны, потом ему вдруг что-то не понравилось за окном, и он посмотрел прямо, на едущие по набережной автомобили, ну, еще десять секунд. Итого, двадцать три секунды. Ну, тридцать. А я уже сосчитал до тридцати пяти. Надо вставать.
Я собрал все силы, и с трудом преодолевая земное притяжение, смог подтянуть другую ногу, и уперев ее в карниз, слегка высунуть голову над подоконником. Шторы были задернуты, и за ними никого не было. Какой же я болван! Он просто подошел к окну, и зашторил его, а я корячился с риском для жизни. Но сил не было, и тратить их остатки на самобичевание, мое любимое занятие, у меня попросту не хватило мужества. Я жадно глотал воздух, и пытался вытереть об рукав залитое потом лицо. Несмотря на довольно прохладный вечер, мне было так жарко, словно я сидел в жарко натопленной бане и обливался кипятком. В состоянии близком к обморочному, с плывущими под глазами красным кругами, я не сразу обратил внимание, что шторы не только закрыты – за ними была темнота.
Сердце, и без того работавшее в рваном режиме, забилось, предчувствуя развязку. Все, еще немного постою, чтобы убедиться, старик лег спать, потом потихонечку проникнуть в комнату, а дальше как всегда – по обстоятельствам. Я досчитал до трехсот, стараясь не торопиться, и как мог, расслаблял то одну часть тела, то другую. Но надо было все равно держаться, потому что ветер становился все более сильным, и что самое противное, каким-то неровным, рваным. То налетит, то резко пропадет. У меня настолько одеревенели все члены тела, что я даже не заметил знака тревоги, известного мне с детства. Я почувствовал дикую усталость от всего этого, и поймал себя на мысли, что даже не ругаю себя за столь самонадеянный поступок. Горло сдавливало постоянно, начиная с того времени, как я вылез из окна.
И я решился. Триста совпало с моим нажатием на раму. Сначала она даже не шелохнулась, и я подумал, что это конец. Назад я уже не дойду. Но видимо отчаяние заставило меня сильней толкнуть скользкий пластик и рама сдвинулась. Немного, но сам факт, что моя хитрость не обнаружена, придала мне столько сил, что я на некоторое время забыл о своих паникерских мыслях. Осторожно, стараясь не производить никакого шума, я давил на раму, чувствуя, как она идет все легче и легче. Прикинув, что открывшись, окно должно отодвинуть штору, я взял секундную паузу, и выдохнув застрявший в груди воздух, резко толкнул от себя раму.
Сразу видно, когда фирма, а когда совок. Пластиковый квадрат, с двойными стеклами плавно поехал в сторону, и как я и рассчитывал, достигнув шторы, слегка отодвинул ее. Я уцепился за внутреннюю часть подоконника, и стараясь не свалиться в последнюю секунду, тяжело перевалился через широкий подоконник. Упал на пол, замер. В комнате было бы тихо, если бы не шум автомобилей, назойливым гудением доносящийся из открытого окна. Не поднимаясь, я схватился снизу за раму, и поспешно толкнул ее обратно. Шум стих, но не совсем. Я осторожно выглянул из-за тяжелой портьеры, но в комнате было темно, и с ходу определить, есть ли кто в ней, мне не удалось.
Впрочем, уже в следующий миг я услышал тихое сопение. Определив по звуку откуда он доносится, я вынул из-за пояса молоток, и зажав его в руке, как древний человек, двинулся в ту сторону. Что-то подсказывало мне, что сопение доносится из старческого носа. Что ж, тем лучше. Я не рассчитывал, что старик будет спать в этой комнате, честно говоря, я вообще не думал, что застану его спящим. Но мне в очередной раз повезло, старик был здесь, он спал, и по всей видимости в комнате кроме нас больше никого не было.
Глаза уже немного освоились с тяжелым полумраком, царившем в комнате, и мне удалось разглядеть лежавшее на диване тело. Рука сжала древко молотка с такой силой, что вряд ли кому-нибудь удалось бы вырвать его у меня. Подняв молоток до уровня своей головы, я был готов опустить его на любого, кто посмел бы напасть на меня. Но старик, если это был он, не нападал. Он даже не шевелился, и если бы не тихий свистящий звук, его вообще можно было бы принять за мертвеца.
Я приблизился к дивану, и определив где голова, где ноги, медленно потянул что-то толстое и темное, покрывавшее человека. Одеяло было тяжелым. Я откинул его, и увидел едва белеющую в темноте голову старика. Протянув руку, я нашел его губы, и с силой сжав их, наклонился к старику и прошептал, стараясь выделять каждое слово:
— Прощайся, старик, я пришел за тобой.
Получилась какая-то театральная фраза, и мне стало немного не по себе. По закону жанра теперь я должен был его убить, но убивать-то мне вовсе не хотелось. Я понял это раньше, но отгонял эту мысль, надеясь, что когда придет время, руки сами сделают свои дело. Не вышло. Я не убийца, я вор. Квартирный вор. Одиночка, который спускается с крыши, и обворовывает квартиры мирных граждан. Да, я преступник, отрыжка общества, но не убийца! И хоть вчера мне пришлось это сделать, я не считаю себя убийцей.
Старик открыл глаза. Я не то чтобы увидел это, скорее, почувствовал. Он что-то пытался мне сказать, но я плотно прижал к его лицу ладонь, и мне были слышны лишь невнятные гмыкания. Мне стало интересно. Я знаю, что излишнее любопытство сгубило одну известную особу, но кому не захочется узнать, что же пыталась сказать перед смертью его жертва? Вот и я не лучше.
— Я сейчас немного уберу руку. Если попробуешь сказать громче часов, это будет твоя последняя неудачная попытка.
Вновь вышла фраза из боевика, но до старика все дошло, и он два раза дернул головой, что по всей вероятности должно было означать согласие. Я исполнил свое обещание, и услышал жаркий сип старика:
— Чего ты хочешь?
А ведь он прав, подумал я. Что я от него хочу? Убивать не хочу, как-то договориться с ним – на словах-то, конечно, мы договоримся, но где гарантия, что меня завтра же не пристрелят в подъезде, или не собьет машина, или не арестуют по подозрению в убийстве двух человек. Так зачем я здесь?
Старик ждал моего ответа, вновь придавленный моей рукой. Я молчал. Как мне было ему объяснить, что я хочу лишь одного – чтобы нас оставили в покое? Внезапно подумалось об алмазе. А может, ну его на хрен, этот алмаз?!! Отдать его старику, и все?! Нет, конечно не просто так – надо будет поторговаться, и взять за него хороших отступных, но это тоже не давало никаких гарантий. Как только камень будет у него, вся моя жизнь не будет стоить и гроша. Старик найдет возможности мне отомстить, в этом я почему-то не сомневался.
Он заерзал под моей рукой, и я вновь отпустил ее.
— Давай договоримся.
— Мы? – Я смотрел на этого человека, для которого что человека убить, что таракана, и думал, что я очень хочу договориться. Настолько сильно этого хочу, что почти поверил в возможность подобного исхода, — Как ты себе это представляешь?
— Ты отдашь мне алмаз.
Старик был в своем репертуаре. Даже сейчас, находясь под угрозой смерти, он не переставал требовать камень, который мне вовсе не хотелось отдавать. Но я понимал, без выполнения этого условия, никакой мир невозможен.
— Допустим. Что я получу взамен?
— Свободу и безопасность.
— И все? – Я усмехнулся, хотя в устах этого человека, фраза не казалась смешной, — Я думал ты предложишь за него выкуп.
— Сколько ты хочешь? – Сип перешел в хрип, и я испугался, что он сейчас получит инфаркт, от исполнения своей мечты. Хороший, надо заметить, исход, устраивающий.
— А сколько не жалко?
— Не торгуйся со мной, сынок, назови цену, а я либо соглашусь, либо нет.
— Я тебе не сынок, старик. А цену ты сам назовешь. И постарайся, чтобы она мне понравилась, — штампы из меня сыпались, как из рога.
— Пятьсот тебя устроит?
— Чего пятьсот? – Я не понял его шутки.
— Пол-лимона, Кирилл, пятьсот тысяч баксов.
— Всего-то? Насколько мне известно, камень стоит по меньшей мере пять миллионов, а ты мне отдаешь десять процентов? Маловато будет, — мне уже начала нравиться эта игра.
— Хорошо, двадцать процентов, но вторую половину после продажи.
— Ты хочешь его продать?
— Я должен его продать. Точнее он уже продан. Два года назад.
— Ты хочешь сказать, что…
— Да, я должен отдать его, и если я этого не сделаю, мне крышка. Я уже старый, но мне все равно не хочется умирать под пыткой.
— Кто же покупатель? – Мне стало вдруг интересно.
— Не важно, лучше тебе не знать. Поговорим о деле.
— Давай, — согласился я. Старик к этому моменту уже полусидел на диване, напоминая скорее привидение, чем живого человека.
— Сейчас мы едем за камнем, а завтра ты получаешь деньги. Половину.
Я смотрел на этого человека-привидение, и мне было неприятно видеть его. Мало того, что он урод, каких еще поискать, так он еще и меня за болвана держит.
— То есть вечером стулья, а утром деньги? – Я вспомнил замечательный вопрос из 12 стульев, и не менее замечательный ответ, — Хорошо, но деньги вперед.
Старик поддался вперед.
— Там, на столе вода и таблетки. Мне нужно принять, — он тяжело задышал, словно и у него сдавливало горло.
Я отодвинулся. Он встал, и нащупав свою обувь, сказал:
— Включи, пожалуйста, лампу, я не вижу ничего. Лампа за тобой.
Я подумал, что свет от лампы вряд ли будет виден в коридоре, где может находиться верный телохранитель, и нашарив на проводе выключатель, вдавил мягкую кнопку. Лампа вспыхнула приятным зеленым светом.
— Моя лампа, еще с тех пор как я служил, — старик прошлепал к столу, налил из графина воды в высокий бокал, и закинув что-то в рот, стал запивать свое лекарство. Пил он медленно, и при неярком свете настольной лампы, было заметно, как дергается его острый кадык.
У меня внезапно появилось ощущение ошибки. Так бывает, вроде все правильно, но какая-то досадная, назойливая мелочь не дает покоя, заставляя перебирать в уме события, их последовательность, выискивая в них эту самую ошибку.
Среагировать я успел лишь наполовину. Другими словами я всего лишь повернулся на едва слышный скрип, как на меня кто-то налетел, и я оказался на полу. Причем в ужасно неудобном положении. Я лежал боком на, до боли знакомом ковре, а на мне сидел «Серый» и выкручивал мою правую руку. Силищи в нем было столько, что в первую минуту мне показалось, что меня скручивает какой-то токарный станок. Рука чуть не трещала от его напора, а сознание раскалывала боль, парализовавшая все тело, но я старался оказать сопротивление, понимая, что если не сейчас, то уже вероятно никогда.
Моя левая рука оказалась прижата к полу, но борясь с наседавшим охранником, мне удалось вывернуть ее назад. Молоток был засунут за пояс, и изогнувшись, я ухитрился схватить его. Оставалось выдернуть руку, но чтобы это проделать, мне нужно было хоть чуть-чуть приподняться над ковром. Я собрал все свое мужество, и невзирая на сумасшедшую боль в правой руке, резко оттолкнулся от ковра, одновременно высвобождая левую руку.
Мой противник, похоже, не ожидал от меня подобной прыти, и когда наши взгляды встретились, я увидел в его глазах некоторое удивление. Но он не знал, что за сюрприз приготовлен для него. Ни секунды не задерживаясь, я ткнул его деревянным концом молоточка, стараясь попасть в глаза, но немного промахнулся – деревяшка стукнула охранника в нос. Его захват слегка ослаб, и я еще несколько раз ткнул в него своим странным оружием, от которого он неловко пытался уклониться. Пару раз ему это удалось, но для этого ему пришлось отпустить мою руку. Она повисла плетью, но я не обращал на это внимание. Мне удалось перевернуть молоток, и теперь я наносил ему удары металлической частью плотницкого инструмента, опуская их сверху со всей возможной точностью и силой.
Через несколько секунд все было кончено. Он упал, держась за разбитую в нескольких местах, и залитую кровью голову, а я стоял над ним, пытаясь перевести дух, совершенно позабыв, что кроме нас, в комнате есть еще один человек. Когда я подумал об этом, сзади раздался характерный щелчок, и недолго думая, я прыгнул в сторону, пытаясь еще в воздухе повернуть голову, чтобы увидеть старика. Не прошло и доли секунды, как что-то два раза глухо стукнуло, эхом отразившись от противоположной стены. Эхом? Нет, просто пули попали в стену, как раз там где я только что стоял.
Я упал очень неудачно, приземлившись на правый бок. Рука мгновенно отреагировала болевой вспышкой, но страх был сильнее, и я, скрипнув от боли зубами, резко перекатился за большой письменный стол. Раздался еще один выстрел. Пуля прошла в полуметре от меня, но зато теперь я был под временной защитой массивного стола. Прикинув, достанет ли мне сил, я присел, и упершись головой в верхнюю доску стола, резко выпрямился, опрокидывая стол набок. Получилось немного вкось, но именно оно, вот это самое «вкось», и спасло и меня. Стол, словно вздыбившись, рухнул на подбегавшего старика, погребая его под собой. Раздался противный хруст, и все мгновенно затихло.
Лампа, которая служила у старика сигналом тревоги, (это дошло до меня уже потом!) валялась на полу, и как ни странно, продолжала светить, будто она была из пластика. Разбился лишь стеклянный зеленый абажур, а сама лампочка исправно освещала пространство недавней битвы. Свет бил снизу, и оттого все предметы вокруг нее имели длинные тени на стенах. Я обошел стол и приблизившись к старику, точнее тому, что от него осталось и присел рядом с ним на корточки. Он был уже мертв, но в его открытых глазах все еще тлела ненависть. Кровь выступила на тонких, сморщенных губах, застывших в бессмысленных проклятиях. Он лежал на спине, придавленный своим собственным столом. Вся правая половина его лица была залита кровью, а в виске виднелось небольшое отверстие, в котором все еще что-то пузырилось.
Охранник был еще жив, но его пульс был так слаб, что я подумал, что если его не найдут до рассвета, то следующий закат состоится уже без него.
«Вот и все», — я тупо смотрел на «Серого», а в голове крутилась эта фраза, вновь и вновь повторяясь, и сверля мозг своей монотонностью. Да, теперь уже действительно все. У меня имелся загранпаспорт, на Украину можно было въезжать без визы, так что если у меня еще оставалось время до прихода ко мне милиции со справедливым обвинением в трех убийствах, следовало бы употребить его с максимальной пользой. Другими словами мне надо было уходить, и в последний раз бросив взгляд телохранителя, я откинул все мысли о вызове скорой для этого парня, вся вина которого состояла в том, что он работал не на того человека, и сделал шаг в сторону двери.
Второй сделать не удалось. Звонок, прозвучавший как гром среди ясного неба, пригвоздил меня к месту. Кто это может быть, что делать, — вопросы молнией пронеслись в моей голове, и она сама повернулась в сторону окна. А, ну да! Я же скалолаз.
Едва я подумал про это, как напомнила о себе правая рука. Я попробовал пошевелить пальцами, и они хоть и плохо, но слушались. Рука болела, но подняв и опустив ее я понял, что она нигде не сломана, а раз так, то как–нибудь справлюсь. Звонок прозвучал во второй раз, и я поспешил к окну. Третий я услышал уже стоя на узком карнизе за окном. Теперь предстояло самое важное – закрыть снаружи окно, чтобы оно не сразу указало на путь, которым бежал преступник. В смысле, я. У меня имелся подобный опыт, и вытащив из кармана чудом оставшийся там гвоздь, я ухватился левой рукой за внешнюю часть подоконника, правой пытаясь подтянуть раму поближе, чтобы подцепив ее за краешек гвоздем, притянуть к себе. Гвоздь же должен был послужить еще и после этого, выполняя функции запора. Правда, ненастоящего. Как только кто-нибудь попытался бы открыть раму, гвоздь тут же свалился бы вниз, но до тех пор со стороны окно должно было казаться закрытым.
У меня получилось это довольно быстро, и я начал двигаться влево, стараясь как можно быстрее уйти из зоны прямой видимости. Достигнув стены в два длинных шага, я едва не поплатился за это жизнью, чудом удержавшись, после того как нога, сорвавшись с карниза, повисла в воздухе. Меня спасло, что я уже успел вцепиться пальцами в глубокую расщелину между блоками.
Припав всем телом к стене, я отдыхал, набираясь сил для дальнейшего пути. Но заметно усилившийся ветер не давал возможности расслабиться, поэтому, не дожидаясь, я вновь двинулся по узкому карнизу. Я перебирал руками, затем ногами, делая скупые, старательно просчитанные движения, стараясь двигаться чуть быстрее. Опасность, неведомая, но неумолимая, висела в воздухе, и я чувствовал ее всем телом. Присутствовало еще какое-то странное, неприятное и незнакомое мне доселе чувство, будто я один во всем мире, и даже шум машин, по-прежнему невозмутимо продолжавших свой бег далеко внизу, не мог изменить это внезапно появившееся ощущение. Дикая мысль, что Ангел ушел, и навсегда, чуть не заставила меня опустить руки. В голове замелькали обрывки каких-то слов, фрагменты событий, чьи-то глаза, и все это сплеталось в немыслимый калейдоскоп сумбура, царившего в моей голове. Где-то, отдельно от всей это чертовщины, работали руки и ноги, продолжавшие нести меня к свободе и жизни, но мое отупевшее сознание не могло уже удивляться их автоматизму. Я попробовал не думать об Ангеле, решив, что если выживу, то у меня еще найдется время об этом как следует поразмыслить.
До окна, которое было скрыто от меня обрамляющим его вертикальными и горизонтальными выступами, оставалось немногим более трех метров, когда я понял, что оно освещено. Спасительная мысль о том, что это я оставил его включенным, тут же исчезла, уступив место воспоминанию, как я всюду гасил свет, заботясь о маскировке. Окно осталось открытым, потому что я предполагал, что мне придется возвращаться тем же путем. И если оно сейчас закрыто, то назвать мое положение плачевным, не будет преувеличением.
Голова, забитая мыслительным мусором, оказалась способной на догадку, которая привела меня если не в ужас, то что-то очень близкое к этому. Я вспомнил, что в прихожей квартиры, в которую я проник с помощью отмычек, на стене, рядом со счетчиком (единственным «украшением» оставшимся от старых времен), горела маленькая красная лампочка, на которую я вначале не обратил внимания. Сейчас я понял, что это была за лампочка – квартира была на сигнализации. Это означало, что в квартире, через которую я хотел выбраться, сейчас находятся менты. Попутно я вспомнил про настойчивые звонки, заставившие меня избрать путь обратно через окно, а не через дверь. Вывод был ясен как солнечный день. Назад к старику я не пойду – если меня возьмут там, то это смертный приговор, в другую квартиру, где я своим появлением привел в действие сигнальную кнопку в милиции, мне тоже заказан путь, а третьего у меня попросту не было. Я осторожно поднял голову, но над ней нависал широкий козырек, не оставляющий сомнений в нереальности попыток взобраться на него. Была еще надежда, что может удастся сползти вниз по стене, но каким-то остатком запаниковавшего сознания, я понял, что без определенных инструментов, даже в нормальной физической форме, это сделать крайне трудно. Сейчас, с вывихом руки, уставший до изнеможения, я мог лишь стоять, надеясь на чудо в голубом вертолете, можно даже без кино.
Мои обутые в кроссовки ступни, едва умещались на узком карнизе, не закрывая прелестного вида сорокаметровой бездны, ждущей всякого неразумного, кто дерзнул бы… Ладно, к черту витиеватость! Я стоял, прижавшись к стене, на карнизе высотки, той самой, в которой так часто покупал торты и ходил в древний кинотеатр, и все мои силы были направлены на удержание равновесия. Ветер, незаметный на уровне 1 метр 80 см, здесь, на высоте тринадцатого этажа дул с невероятной силой, лишь иногда, на доли секунды затихая и набравшись сил, снова пытался скинуть меня вниз, атакуя уже с другой стороны. Все что я мог сделать, это стоять, прижавшись к стене дома, построенного полвека назад, и стараться не смотреть вниз. Меня не пугала высота, и головокружение мне не грозило.
Опасность заключалась в другом. Этот открытый всему миру карниз был единственным местом, где я мог находиться в относительной безопасности. Здесь меня не стали бы искать, разве что неожиданно появился бы кто-нибудь с альпинистским прошлым, и ему в голову пришла бы идея вылезти из окна, и повторить мой путь. Снизу, да еще и в темноте, меня невозможно было бы отличить от стены, даже вооружившись биноклем — одежда почти полностью повторяла тона недавно отреставрированной высотки. Пятнадцать сантиметров карниза – вот и все, что отделяло меня от безостановочного полета вниз, но это были надежные сантиметры. Слабым звеном был я, поскольку силы человеческие ограничены, и простоять, таким образом, несколько часов мог лишь очень натренированный человек.
Ветер дул постоянно, то и дело меняя направление, вектор и что там еще! Парусность на такой высоте штука очень опасная, даже если ее создает ширина собственного тела. Плотные потоки воздуха, словно спрессованные, давили с разных сторон, заставляя постоянно менять центр тяжести, перенося его то на левую сторону, то на правую. Это был не самый сильный ветер, иначе я уже давно повторил бы прыжок Кастаньеды, правда, превратился бы не в ворона, а в котлету или отбивную. Все-таки московские улицы это вам не горы Мексики. Здесь мало чему верят.
Мои мысли вновь вернулись к Ангелу. Он бросил меня! Это было ужасно, нестерпимо обидно! Жуткая, по-детски безысходная обида затопила меня, отнимая последние остатки мужества. Как же так?! Неужели мое желание сохранить себе жизнь, оказалось проступком, которому нет прощенья?
Ветер дунул так сильно, что стало понятно, мне не удержаться. Какое-то время, пока могу держаться руками, я еще поживу, но сколько? Впрочем, это, наверное, неважно. Важнее было то, что я, наконец, «прозрел»!
Правда, которая всегда была перед моими глазами, открылась только сейчас, когда изменить уже ничего не возможно. Это был тринадцатый Ангел. Мой «тринадцатый Ангел». И кто-то все время пытался подсказать мне эту простую, в общем-то, истину – старую, избитую как та самая мышь, которая полезла за дармовым сыром. Мне везло всю жизнь, но только сейчас вдруг меня посетила мысль: «А за что, собственно? Чем я лучше остальных?»
Я знал, что нельзя было сюда идти, знал, что мне придется либо убить старика, либо быть убитым. И кто-то предупреждал, тот который постоянно сдавливал мне шею, заставляя на секунду, на минуту остановиться, чтобы задуматься, стоит ли это делать? И это был не тот, кого я считал своим Ангелом. Потому что тот не предупреждал, он просто вел меня, как, наверное, ведут всех остальных людей, многие из которых даже не подозревают об этом.
Никогда не был силен в теологии, но, кажется, число тринадцать не просто несчастливое – это порядковый номер какого-то демона. И кто-то впихивал в мою голову эту информацию всеми способами, но я был не только туп, но и глух.
В голове непрестанно крутился вопрос: «Почему сейчас, именно сейчас? Не в детстве, когда я мог просто утонуть, и ничего этого не было бы, а именно сегодня?» Ответ лежал на поверхности – я должен был созреть, и я «созрел». Счет, по которому мне придется платить, будет длинным, и закончится он убийствами.
Все стало таким понятным, что совершенно расхотелось об этом думать. Да и к чему тратить ставшие бесценными секунды, если через пару минут я все увижу своими глазами, или чем там еще я буду видеть? Я знал теперь его имя, его настоящее имя, но это уже лишняя и бесполезная информация. Знал и попался, как попадались до меня, и как будут после, и теперь не имело смысла даже пытаться понять, почему именно я. Просто потому, что я оказался более податлив, чем другие…
Ночное небо города, в котором я прожил почти всю жизнь было черно-серым, и ни одной звездочки не светилось в этой тусклой нависающей массе. Потоки воздуха, словно обезумев, налетали со всех сторон, стараясь спихнуть меня вниз, скинуть в городскую пропасть, но я все еще сопротивлялся, как мог, и казалось, этим только добавлял им злости.
Мне безумно не хотелось умирать. Слабеющие после всех испытаний руки еле цеплялись за единственный вбитый в стену гвоздь, даря мне лишние секунды жизни, заполненные мыслями о тех, кого я больше никогда не увижу.
Я думал об Ольге, о девушке, к которой впервые в своей жизни почувствовал что-то, что другие называют любовью. Мгновенно пронеслись фрагменты нашего недолгого знакомства и нескольких коротких встреч. Она будет ждать меня, но когда поймет, что я не позвоню, постарается загнать воспоминание обо мне поглубже, чтобы забыть о кошмаре, случившемся с ней по моей вине… Вспоминал об Иване, человеке, внезапно ставшим моим другом, и так же резко ушедшим из моей жизни. Он тоже будет ждать моего звонка, и так же не дождется… Об отце, которого я потерял давно, но с которым, как мне вдруг показалось, мы еще можем подружиться. О том, что ему, наверное, будет тяжелее, чем другим…
Еще я думал о своей бабушке. Она подождет несколько дней, прежде чем заявить в милицию о моем исчезновении, и когда ей предъявят мой обезображенный труп, она не узнает меня. Но паспорт на имя Вешнякова Кирилла, который найдут в кармане брюк, убедит ее в этом. И представилось, как она, вернувшись домой, сядет перед аквариумом, включит освещение, и горестно скажет безразличным пираньям:
— Кирилл умер.
И маленькие прожорливые рыбки, не поняв человеческой речи, равнодушно отвернутся от нее, и поплывут себе дальше, изредка задевая хвостами невидимый в воде алмаз…
Июнь – 5 августа 2006 года.