№174. БЕЗ НАЗВАНИЯ.Номинатор В.Сергеев.

Визуализируй…

Нервы щекочет ядреным дурманом полынь,
Ветка в медвяных разводах янтарной смолы
Ласково тронет пушок на затылке: остынь!
Долгое лето и многие лета весны…
Охнет в ладошку нежданной слезой молочай,
Пальцы взъерошат пробор пожелтевшей травы.
На спину, в осень, наотмашь упав невзначай,
Взглядом вычерчивать вязь муравьиной тропы.
Тихо подкрасться и робко спросить у воды:
Примешь? Смеется заливисто, звонко ручей:
Кто ты, дурашка? — а голос как будто внутри —
Камо грядеши, откуда, чудак, и зачем?
Правда, зачем мне чужие тревожные сны?
След на висках от рассветной росы серебра.
Лета — забвенье и лето — знаменье зимы…
Я только эхо того, кто прошел здесь вчера.

Размышления в темпе Largo

За окном неспешно умирает вторник.
Тлен опавших листьев, как остатки грима,
Кисточкой-метлою убирает дворник
С мокрого асфальта в трещинах-морщинах.
Год от года осень старше и степенней.
Мне невыносимо, глупой истеричке,
Ждать, когда же треснет вдоль по швам терпенье.
Только слишком прочны ниточки-привычки.
И обрывки писем и звонков случайных
Мечутся, как листья, по пустой аллее.
И слова-пилюли золотом молчанья
Покрывать, как лаком, с каждым днем труднее.
И уже быстрее тлеет сигарета,
Зеркала все чаще выглядят угрюмо,
По дороге к дому вместо книг газеты…
Остается только равнодушно думать,
Что еще лет двадцать — и прощай кокетство,
Обменять придется видимость эффекта
На необходимость впасть бессрочно в детство
И носить в карманах липкие конфеты
В качестве замены дозы инсулина.
И, слегка смущаясь, от врачей украдкой
Покупать раз в месяц к чаю сдобу с тмином.
Да шутить, что с горькой лучше, чем со сладким.
И всего-то счастья — памятные даты,
Аромат герани как залог уюта,
В пику двум соседкам не носить халаты,
Красть у фотографий прошлого минуты.
И уже, пожалуй, глупо и нелепо
Сожалеть о том, что раньше не успелось.
За окном неспешно умирает лето.
Это только осень, это просто зрелость…

Что, Сальери, плохо дело?

«Постой, постой!.. Ты выпил!.. без меня?»
А. С. Пушкин

Иногда ты жалеешь, что ты… не смертельно болен.
Например, заразился чумой от какой-нибудь крысы,
И на все остается неделя-другая — не боле,
Две недели, чтоб все, что ты ценишь, утратило смысл.
Две недели на то, чтобы просто забыть о карьере,
Положении в обществе, славе, семье и о долге
Быть талантом по службе, окладом гармонию меря,
Чтобы вновь стать собой, пусть не гением, пусть ненадолго.
Эта вечная мука — искать для себя оправданья,
Мол, вот вырастут дети, уеду куда-нибудь в Ниццу
Слушать в рокоте моря созвучья своим же созданьям,
Твердо зная, что этого чуда с тобой не случится.
Дата смерти — ключ к жизни без глупых забот о грядущем,
Все пасует пред этой лукавой улыбкой свободы.
Ты уверен, за пару недель (скромный срок, что отпущен),
Сделать больше успеешь, чем сделал за все эти годы.
Но судьба посмеялась, когда ты решился исполнить
Дерзкий замысел свой, и теперь тебе только осталось
Этот ужин прощальный в трактире под Requiem помнить,
Помнить, как второпях перепутал случайно бокалы…

*** (Он говорил: все веруют…)

Он говорил: «Все веруют в Христа.
О, мой народ, как мной ты был обманут!»,
Задумчиво тер белый шрам у рта
И звал Марией медсестру Светлану.
Он говорил: «Что мне моя судьба?
Я знал ее от яслей до Голгофы.
Свой торный путь, казалось мне тогда,
Осилю до последнего я вздоха.»
Он говорил: «Я испытал сполна
И Гефсиманский сад, и суд Пилата,
И гнев толпы, что мне была верна,
Предательство и ужас быть распятым.
Но, отче, как же мне хотелось жить!
О-о! Жажда жить была сильнее веры.
И двадцать сотен лет постыдной лжи —
Таков итог удавшейся аферы.
Забвенье после смерти и верстак
Отца при жизни… и с меня довольно.
Но нет! Я — бог, прощающий с креста,
Он — всеми проклинаемый разбойник.
Когда свечу поставить в храм иду,
Смотрю я не на лик, а на оправу…»
Он говорил… а после, как в бреду,
Шептал: «Прости… прости меня, Варавва!»

Интроверсия (из цикла «Пражский прожект»)

Чем уже улицы, тем толще Мнемозина.
Но как легка ее чудная поступь,
Как многообещающе и просто
В висках фасадов прячутся седины!

Я без ума от этих помрачений!
И пахнущие пылью разговоры
Мне слышатся за стенами собора
Святого Вита пляски в окнах тени….

Я по секундам, словно по ступеням,
Теряя нить, бреду на зов Орлоя.
Нас двое: я и я мое другое
В цепи астрономических мгновений.

С ночных огней стекает вечер в утро,
Часов Гольфстрим несет неуловимо
В зеркальных лабиринтах Петржина,
Где заблудится мудрено и мудро.

Так страшно наступить и оступиться,
Что хочется заснуть и не проснуться,
И хоть во сне ресницами коснуться
Того, что завтра может не случиться.

Но под ногой асфальтовая серость —
Эквивалент родного бездорожья.
И с губ слетает: «Память, ты же можешь,
Должна!» и гаснет на углу Лас Эрас…

Письма итакской жене (из цикла «Белое солнце Троады»)

«Нынче ветрено и волны с перехлестом.»
И. Бродский

Нынче тихо. Это прямо как-то ново.
Почитай уж третьи сутки не воюем —
Крутим всяк хвосты посланникам Эола.
Не иначе как затишье перед бурей.

Вот, решил потратить с пользой час досуга,
Написать из тенедосского залива:
Хайре вам, моя любезная супруга!
Пусть к вам будут наши боги справедливы.

Как там жизнь в глухой провинции у моря?
Что Итака наша — выгодно ль торгует?
А народ? Довольны, сыты, зря не спорят?
Верно, пьют? Пусть пьют — уж лучше, чем бунтуют.

Вы всё шьете? Бабьи хлопоты — известно.
Сын, поди, теперь совсем уже мужчина?
За меня не беспокойтесь, слава Зевсу,
Я живой, местами даже невредимый.

Если скажут что про Паламеда — правда.
Пусть паршивец знает внука Автолика.
По делам, как говорится, и награда.
Быть убийцей мне милей, чем быть убитым.

Мы опять несем серьезные потери,
Что ни день, то недочет среди героев.
Эти гады крепко в городе засели —
Не подступишься ни с берега, ни с моря.

А на днях был случай скверный: слышу шепот
За спиной. Смотрю: Ахилл весь бледный с виду.
Я к нему, кричу: «Дружище, ты чего тут?!»
Он: «Стреляли…» и того… то бишь к Аиду.

Хоронили — пели, пили, чтоб забыться.
Тут и впрямь рассудком тронешься от страха.
Об одном прошу: уж если что случится,
Для меня не возводите кенотафа.

Скоро ночь. От моря резко пахнет влагой.
Холодает, ветер сменится, наверно.
Кстати, я ахейской армии на благо
Ход конем второго дня придумал верный.

Мысль проникнуть в Трою тайно, без опаски
Поимела одобрение в народе.
Ох, не даром я юнцом от козопасов
Получал не раз по наглой рыжей морде.

Будет утро, будет зрелище и пища
Для ворон… Кто не умрет, тех покалечат.
Обещаю на троянском пепелище
Осушить ритон вина за нашу встречу.

Вот триера развернулась носом к мысу,
Значит, время. С нами вестники Эола!
До чего у фразы этой дивный смысл:
«Я вернусь домой в Итаку скоро»! Скоро…

P.S.
Тут средь нас какой-то бегает со свитком…
Вроде слеп, а сам все видит — хрен чё спрячешь!
Если будет вам болтать про нашу битву,
В шею шельму — денег хочет, не иначе.

Ритм флэп

Ночь. Полуостров. Берег омыли
Соком граната отблески Марса.
Фьорда изгибы в томном ампире.
Мальчик со взглядом снежного барса.

Тонет во мраке гибкое тело
В черном жилете, брюках из кожи,
Стопы босые бьют неумело
Флэп: два удара, третий чуть позже…

Рваной синкопой всхлип опозданья
Тает на влажных веках Урана.
Сердца литавры, флейту дыханья
Глушит прибоя меццо-сопрано.

Четче движенья, мягче колено.
Кружат секунды в новом порядке.
Крохи-песчинки — паззлы Вселенной
Подняты в небо бронзовой пяткой.

Прячась в ладонях теплых залива,
Видел украдкой ветер бродячий:
Вторит настырно ритмам игривым
Мальчик с глазами цвета Vivace…

Ночь. Полуостров. Стынут в тумане
Зыбкие звезды, сны убаюкав.
Лунные брызги носит в кармане
Девочка-флэппер в оксфордских брюках.

*** (Ты сердишься, Цезарь…)

«Odi et amo!»
Гай Валерий Катулл

Ты сердишься, Цезарь… Пугливые блики огня
Румянцем болезненным пляшут на бледной скуле.
Пульсирует жилка под глазом, дразня и пьяня,
Как глупая мошка, увязшая в липкой смоле.
Предвестницей бури улыбка скользит по губам,
Но глаз выраженье скрывает наклон головы.
И так непривычно мальчишески дерзок и прям
Годами отточенный контур сутулой спины.
Пугающе тих, как в вине горький вкус миндаля,
Недвижен, как профиль чеканный со старых монет,
Лишь пряди волос, словно собственной жизнью живя,
Играются с ветром, беспечно презрев пиетет.
Мне больно, и страшно, и сладко нарушить твой гнев
(Прости и не ставь мне неправильность речи в упрек).
Где силы достать, чтобы, после навек замерев,
Как ветвь олеандра, обвиться вокруг твоих ног?
Все глубже морщинка, бегущая к верхней губе,
И я растворяюсь в причудливо рваных тенях
Ресниц, что вчера щекотали мне щеку во сне…
Ты сердишься, Цезарь? Ты прав… разумеется, прав!

Любовь к одному апельсину

Когда ты чистишь этот апельсин,
Скользя ногтем по краю жесткой кромки
И кожуру вминая пальцем тонким,
Ты так сосредоточенно раним…

И так податлив фрукт в твоих руках,
Доверчиво смущенно обнажая
Литую мякоть — солнце урожая,
Созревшего на южных берегах.

И сок бежит по линии любви —
В твои ладони сладостью истек он.
На радужке тонированных стекол
Твоих очков его слеза дрожит.

И пальцев быстрых вальс неутомим,
А губ изгиб волнующе печален —
Я перебить тебя боюсь молчаньем…
А ты все чистишь чертов апельсин!

Стриптизерша

за столиком в кафе случайный профиль,
неразличимый из угла анфас:
вы плакали, забыв остывший кофе,
я пил Chenet, не отрывая глаз…
вы плакали так искренне, так сладко,
вокруг мизинца обернув платок,
и родинка у лямки на лопатке
дрожала, как над свечкой мотылек.
немая речь скупых разводов туши
(прием из черно-белого кино)
задор волос настырно непослушных,
и под столом переплетенье ног,
ресниц намокших дерзкие порывы,
и брызги болеро из-под ногтей,
и пепел в кофе…
как же вы красивы
в отчаянной душевной наготе!

Я — попугай

Как мара, как иллюзия, мираж:
Я — старый попугай, слепая птица,
Я в клетку, басмой крашенной девицей
Посажен как рабочий антураж.

Она в ресницах прячет влажный взгляд
И говорит клиентам ради кича,
Что восседал я на плече у Тича
Иль Моргана века тому назад.

И верят картам в опытных руках,
За мзду сулящим счастье и богатство,
Любовь Юдифи, каиново братство,
Те, что хотят остаться в дураках,

Те, что легко меняют на покой
Кураж, обильно сдобренный азартом.
Мне видятся во снах другие карты,
Я их сжимаю собственной рукой,

Далекие от таинств ворожбы,
Пропахшие волной, в кристаллах соли,
И крап на картах — след застывшей крови
Пунктиром чьей-то прерванной судьбы.

Но каждый раз, когда полна луна,
Знать, тяжела приливом, мне не спится,
Я вспоминаю снова, что я — птица,
А мир вокруг — слова, слова, слова…

Зачем я повторяю их, тупица?!

Весенне-оптимистично-хулиганское

Какая ночь!
Напиться тишины,
рассыпаться дождем к ногам асфальта,
дрожащей каплей в ласковой пыли
застыть анахронизмом в чреве смальты!
В ладонях мягкий свет окон сжимать,
ловить щекою оплеухи ветра
и то ли слышать, то ли вспоминать,
как взрыкивает тихо Армстронг где-то…
Какое там «уснуть и видеть сны»,
когда луна в соку волненье множит?!
Пропитана безумством ночь весны,
как добрым коньяком воздушный коржик.
Как никогда в контексте бытия
со мною alter ego органично,
бутылкою крепленого вина
сознание до уровня «отлично!»
от-кон-вер-ти-ро-ва-но…
Господи прости!
Порыв души сдержать смогу едва ли,
и, выходя из роли травести,
я заору, поправ табу морали,
в ночь, в пустоту дворов безликих глядя:
«Даниииии-сси-моооо!»
Ну что, не ждали, б…?!!

***(Мой город, мой ворог…)

Мой город, мой ворог, мой нопэрапон!
Как дорог мне твой недостаток озона,
Твоих переулков повышенный тон,
Запретные зоны зеленых газонов.

Твой маскообразный рекламный неон,
Покрывший домов шлакоблочные лица,
Дешевых кварталов бетонный дракон,
Пропахший портвейном и сдобой с корицей.

Хронически серых небес полотно
И даже привычка брутально-чудная
Косыми дождями плевать мне в окно.
И, видя, как капли по стеклам стекают,

Я вновь вспоминаю, что где-то не здесь,
Не в прошлой, не в будущей жизни, но где-то,
Где выжелтит воздух пыльцовая взвесь,
Есть город другой, не похожий на этот.

Там ветер-биндюжник махровый туман
Из трюмов реки выгружает на берег.
Там грезит грозой, медным маревом пьян,
Слепой летний дождик — латентный холерик.

Там пасынок солнца, дневальный полян —
Лучащийся зайчик сдает свою вахту
В ночное ведущему звезд караван
Угрюмому Марсу. Там в небо распахнут

Утоптанный в пыль перекресток дорог.
Там в травах искрит предрассветный стеклярус,
Там так невозможно бескрайне широк
Лесов изумрудный трепещущий парус…

Но в час, когда на небе звездная сыпь,
И хлопает форточкой ветер негромко,
Я выйду в мой город, чтоб снова омыть
Усталые стопы февральской поземкой.

Один день из жизни

Дыханье однодневки-мотылька,
Спаленных солнцем трав пьянящий зной,
Высь неба беспредельно глубока,
И в эту бездну падать не впервой.
Безумный лепет ветра-дурака,
И пахнет пылью влажный всхлип дождя,
Мир — отблеск солнца в глубине зрачка,
И соль земли, и пух сама земля,
И я…

В миг вспороты закатом облака,
И по холмам разбрызган алый дым,
И тонет в нем дрожащая река,
А ветра бред становится чужим.
Вновь замолкают птицы на лету,
В начале такта обрывая грусть,
Блаженно шепчет вечер: «Я умру!»
И дразнит день: «Сюда я не вернусь!»
И я учусь…

Смыкает тьма знамений рубежи,
Мне изменяет память с настоящим,
Мой Млечный Путь у ног моих дрожит,
И бредит океан покоем спящим.
Но тенью брызг соленых над скалой
Ложится руна звезд числом тринадцать,
Скулит внизу израненный прибой,
И в эту бездну трудно не сорваться.
И я учусь не просыпаться…

Бледнеет даль, и плавится в росе
Безликим эхом песнь ночных сражений.
Мой мир — театр, где зритель всё и все,
Театр военных действий наваждений.
Питают воздух пепел и туман,
И горизонт стал беспощадно тесным.
Сочится дымкой небо в океан,
И с каждым вздохом ближе эта бездна…
И я учусь не просыпаться трезвым.

Без страха и упрека (баллада)

Мы рвемся из оков и чахнем на свободе —
Есть сила, воля есть… а силы воли нет!
Что толку от богов, тасующих в колоде
Кулачное добро, крапленый кровью свет,
И прячущих тайком за отворот манжет
Калеченых судеб разменные купюры?
Паяцы, бунтари, герои, самодуры,
Святые, палачи, вельможи, псы вельмож —
Мы все в колоде той разменные фигуры,
И каждый chevalier sans peur et sans reproche*.

Для Леты неважны различия в породе,
Мудрец и идиот, кутила и аскет —
Всех ждет один конец в Крестовом том походе,
Что по крестям ведет учет земных побед.
И тут уж все равно: в шелках ты иль раздет.
Один сквозь жизнь летит нахрапистым аллюром,
Сминая на пути других гнедых, каурых,
Иной из года в год ползет, как будто вошь
По пеплом прошлых лет беленым куафюрам,
И каждый chevalier sans peur et sans reproche.

Оковы нам не жмут, уже привычно вроде,
Пустая суета и будней трафарет.
Но только иногда, как вор в ночи, приходит
Одна простая мысль — логический ответ,
Приобретая вдруг свой запах, вкус и цвет.
(Не сильтесь толковать ее полет, авгуры!)
Тускнеет все, чем жил, как старая гравюра,
Когда в потоке дней ты враз осознаешь,
Что все мы только часть вселенской партитуры,
И каждый chevalier sans peur et sans reproche.

О, вера! Где ты есть?! Внутри моей натуры
Свободы ураган, как в полости скульптуры,
Навеки заточен. Вердикт не так хорош.
Прости мне, мой судья, вослед глядящий хмуро,
Что я не chevalier sans peur et sans reproche…
________________________________________
* Chevalier sans peur et sans reproche (франц.) — рыцарь без страха и упрека.