***
К нам долетает сквозь десятилетья
свет от сгоревших на немом киноэкране звезд,
зал полон, проданы билеты,
киномеханик копию принес.
В глаза влетает электрическая пыль.
Мы затвор безгранично откроем
и будем двадцать пятый кадр ловить.
Жизнь заново в фонарный желтый хлам
заносит вирусы с ближайшего созвездья.
Не надо ставить свет — сам все отдам,
кричи «мотор», сокурсник и ровестник.
Актриса в объектив внимательно глядит,
внутри холодный разум пленку тянет.
Картинка то замрет, то задрожит,
и наконец нас в темноте оставит.
Ч/б моя, промотанная мимо
Финальной сцены, склееная жизнь
из отбракованных средневековых фильмов,
монтажера неизвестного каприз.
Нам в эти темпы не войти сначала.
Дверями полон дом и свет со всех сторон.
Ты потеряла на земле так мало,
что на тело не хватит для похорон.
Полнометражный вопль в тысячах копий.
Молочны небеса — цвет затерялся в них,
по серому скверу ветрами молотит
затронутый тлением подступающей осени
вечер.
И в нем твой голос повторился вкривь,
и в нем снимали с полок киноленты,
чтоб ими бинтовать смертельные раны,
а ты говорила еще [без голоса],
ты еще дышала
но уже принесли две бобины с титрами
уже играл тапер
и Шкловский клеил и клеил
печатал один и тот же кадр и клеил
один и тот же кадр с поворотом головы
превращая то, как ты повернула голову
в мертвую неподвижную голову
и удивленные глаза
в застывшие глаза
потом пошли титры «так она умерла»
и включили свет
и стал свет [во тьме светит
в кинематографической почти прозрачной тьме]
***
Где только наша не пропадала …
и там пропадала, и там тоже,
и даже один раз пропала
там, где никто не думал, что может
кто-то пропасть. И в этом пропасть,
такую не перемахнешь длиной всей жизни.
Только со скукой, как в детстве пропись
захлопнув, от которой ни каприз, ни
усердие не избавляют, на двор выйдешь —
за домом поленья. До самых высоких окон
тянется дым. Черные катятся вишни
углей, словно вращает оком
кто черноглазый, с тонкой прозрачной кожей,
свет полузаслонив фонаря, полуусилив,
тихо уходит на беззвездную ночь похожий,
от потемок мучительно синий.
И длинная тень его в точности та же,
что тень от любых других предметов,
тянется, вбирая в себя тяжесть
сумерек и лета.
***
В краю коксующихся углей,
а иногда лучины голубой,
опасных бритв —
(
кино идет так, словно
не кино, а фильма
)
— везде застыл твой голос.
Он (этот край) как будто был так создан,
чтоб негативом отпечатать голос твой.
Уставя в центр тишины
доспех Евклида — равнодушный циркуль,
я обойду молчащие фонемы,
миманс страстей, расписанный до жеста.
Маршрут иглы, царапающей в коже,
запечатленный граммофонный ангел
среди застывшей речи пролетел.
И воск неосторожный с неба капал,
скрепляя дионисьевский фовизм
малярным керосиновым восторгом.
(
Ты богомаза думаешь найти — распечатлеть икону,
но это не икона —
километры
манихейских слепков тишины
)
Направьте белый шум, рельефы моря,
морозотворчество крещенских стекол
на нить внутри сидящего зрачка —
тогда, как извлеченный из-под снега,
лист желтый с перфорированным краем
окажется ладони отпечатком
того, кто создал людям имена.
Еще немного, и отверзнется громада,
и нас завалит, скомкает, зальет,
но мне молитв припоминать не надо
тому, кто внутри имени живет.
Сглотни иноязыким отпечатком
словесной сини,
(
оттиском языка на эмульсии мутного нёба
потоки витрин цвета скользких и хрупких согласных
)
к берегу причаль
зеленой пены, медленных сеансов
и танцплощадок, где, как под водой
(так медленно и пузыри пуская),
обменивают жесты на слова.
Слова, как это принято, сломают
и на их месте что-то возведут,
Указание режиссеру: В этом месте нужен мой крупный план. Я на фоне … не важно на каком фоне … медленно говорю, неудачно пытаясь подражать Воденникову:
кажется, все-таки города солнца не будет,
разве что город теней, фабрика смыслов,
душ мелкий помол и немного телесно
синематеку вывихнутых статуй,
подобие дрожащего театра,
бессловно и безмысленно, но жарко
целующего пыльное стекло.
И лампочка, пылающая в глотке
виденьями строчащего оружья,
перегорает, и в чуть мглистом свете
Чапаев на берег выходит, чуть сырой.
***
поэзия и ее дом
закопченые стены неструганый пол
лаэрт спит в золе трое слуг
все пролетарски рвут каменистой итаки живот
Где ты плавал в каком ток-шоу
ты снимался в девятой роте
видел там бреда пита
не прошел по здоровью в актеры
Я отец на заводе спичрайтер
тристан в рюмочной вертер
состарившийся в колхозе
колхидского златорунья
ордена ээта почетная доярка медея
мне вручала свою телесность
и грамоту от гермеса
ну а как здесь моя собака
жена и ребенок Афина
их забрала за море
теперь они в атлантиде
у них вид на жительство сын
учится в беркли будет лабать джаз
пенелопа дизайнер одежды
бывает на сквоте уорхолла
А ты сам-то чего не поехал
А на кой мне котел ваш бурлящий
я вишневого сада не брошу
пусть меня перерубит рахметов
я распиленный стану прекрасен
и доска из меня и горбыль
и бумага сыночек бумага
будет письма на чем писать
и поэмы Опомнись старый
mms кругом и блогспоты
в rss менелай и елена
если кодовая страница установлена какая нужно
Так чего же теперь нам делать
мы ведь буквы внутри старой книжки
Не грусти ты папаша сканер
нас уже перевел куда нужно
***
Кино снимается и боги говорят
из каждой тени. Но никто не верит.
Органчик в черепе прибоем пошипит
и скользкий вальс на «три-четыре» вдарит.
Последний кинорежиссер на полке
и думает, что вот он, триумф воли,
и пусть сюда снисходят Дант с Мароном,
изобразить этюдик разве жалко?
Имеете вы столько полномочий
чтоб нажимать «старт-стоп»?
Пожайлуста избавьте нас от проявления восторга.
И время, приближающее свертку
пространства ради имени, гниет.
Привычка к длинному сквозному плану
располагается в периферийных долях мозга,
а впрочем я вам льщу — нет никакого мозга,
есть только представление и воля,
зрачок, шагающий по лабиринтчатому тлену,
по серой памяти свет в зале потушил.
………………………………………..
…………………………………………..
…………… а километры пленки
куда? Засвеченный шедевр
зрачок большой и влажный защемит.
Пройдут года. Ансамбль «Самоцветы»
придет, собой заполнив наши мелкие «вчера».
Одной большой свободой ночь сгустится,
и впервые в жизни,
из сердца выдохнув полуоформившийся стук,
любой, взмахнув мечом из пенопласта,
стяжает Гроб Господень или Трою.
Но ни один из тех, кого я знаю,
не (был, есть, будет) счастлив.
Иначе просто невозможно тут
***
посвящение Василию Шумову
Народу нравится Кронос
Квартет. Из далёких деревень
идут в Москву ходоки,
заслышав о приезде Кроноса.
Крестьяне, бросив мотыги на землю,
рассуждают о Вергилии и Данте.
Зал Чайковского заполнен до предела,
доярки и ветеринары аплодируют
Джону Зорну и Филиппу Глассу.
Взрослый, мальчик и дедушка старый, —
во всемирной истории видят Кронос.
Из кухонных кранов в трамвайном депо
бьёт Кронос.
Руководитель Союза Композиторов
категорически за Кронос. Из всех языков
в радиоэфире понятнее всем Кронос.
***
Ты потерял, сценарный факультет какого-нибудь провинциального киновуза (если таковые вообще есть в природе)
во мне такого преданного вечного студента,
что умиленные профессора бы
ага давай помечтаем о чуде
что так неизбежно родится в пустые семестры
ноль человек на место конкурс
и в трубах ржавый сок течет
такой широкий угол объектива
приносит неизбежно мертвый фокус
и далее везде и как Тарковский
пытаться в микроскоп увидеть небо
вне этих стен нет никого кто помнит далее пяти минут
а здесь живут отброшенные в перспективу
цветные рыбки Ленни Рифеншталь
состоящие на 90% из прошлого они поднимаются из глубины
проходят сквозь приличные предметы
танцуют в мягком стрекоте и звоне
и заползают на монтажный стол
здесь жил когда-то мастер переделок
монтажный гений погорелого театра
но он не выдержал конкуренции и запер
свой глаз на амбарный замок
так кончилась эпоха взглядов в призму
учебника «основы мелкого штриха»
мне камера досталась по наследству неизвестно от кого
помню первый раз когда вставил пленку, навел на резкость и включил мотор. Механизм незаметно завибрировал, послышался характерный шелест как бы сухих крыльев или разговоров летейского камыша. Должно быть, я мало что понял с того времени, хотя и научился многому. Главное – нажать «съемку», а дальше …………….
……………………………………………………………………………………………………………………………..
……………………………………………………………………………………………………………………………..