№25. ЧТО ГОНИТ НАС, ПАЛОМНИКОВ ВЕКОВ? Номинатор Э.Ракитская

1.

С утра до заката – время дневных похорон.
С первой взошедшей звездой мертвые завтра ждут.
Что за странное сито вмонтировано в небосклон?
Души оно пропускает, лишь отсеев из них на Землю вражду.

Матери наших врагов благославляют детей на смерть.
Радуются на телеэкране их преждевременной гибели.
Сколько седых волос нам еще предстоит заиметь
ради их извращенной загробной прибыли?

2.

Когда спасаются мертвые,
живым не до живу в принципе.
В глазах отражаются лицами,
а сталкиваются мордами.

Живым не до живу вне племени
чужими ходить хороводами.
Когда спасаются мертвые,
Мессия приходит до времени.

Когда спасаются мертвые,
живым умирать не пристало бы.
Душа в них рождается заново
и поится звездными медами.

3.

Белле Верниковой

Не знаю – где, в каком пространстве,
в каком нехоженом краю
мы окунем к исходу странствий
в живую воду жизнь свою.

Но знаю – там, у перехода
в иной простор, в раздел иной
отыщем мы живую воду –
живую для Земли святой.

4.

Снова – жребий. Нам выкинут Случай.
Лотерейный огонь на лице.
К миллиону кидаются кучей,
не толпой поступают в лицей.

Одинокий – мишенью – прохожий
проступает в духовный предел.
Где он? В ком? До скольки он дожил?
И зачем вдруг попал под прицел?

5.

Вновь – средь бликов – всхлипы и крики.
Вновь – средь взрывов – стенанье и вопль.
Моцарт снова – в предсмертьи безликий —
эпидемией выкинут в гроб.

А потом на века – кто Сальери?
Комья грязи. В могилу. С лопат.
И безмолвствуют Разум и Вера,
если дочь их – Надежда – глупа.

6.

Что гонит нас, паломников веков,
из лабиринта, где мы все родились,
от сытости, дарованной как милость,
от бытия по имени ЗАБЫТОСТЬ —
от всех по мерке скроенных оков,
в иную жизнь, где солнце выест сырость
из наших, утомленных страхом снов?

Что гонит нас, паломников веков,
радетелей великого похода, —
к истокам человеческого рода —
туда, где свет земли и небосвода
для каждого непостижимо нов,
где, мировую делая погоду,
нам обрести судьбу свою и кров?

ЧТО ГОНИТ НАС, ПАЛОМНИКОВ ВЕКОВ?

7.

Слепые ведут слепых
путями слепой надежды.
Им светит слепая звезда,
своим ослепленная светом.
Но сколько в пути не плутай,
окажешься в небе нездешнем –
наедине с душой своей,
дыханием Божьим согретой.
Живые ведут живых
по детству – любовью и лаской.
Потом, через годы взросленья –
напутствием и соучастьем.
Но вдруг обрывается жизнь
на самом разгоне в прекрасный,
в такой предсказуемый мир,
чарующий вечностью счастья.
О, Господи! Предвосхити
летопись жизни и смерти.
О, Господи! Пощади!
Избавь нас от этого знанья.
Часы живых, прошу,
с часами мертвых сверьте.
И вслушайтесь, и вслушайтесь
в их слитное звучанье.

8.

Григорию Гросману

Холмами Иудеи
проложена земля.
Но где я, где я, где я?
и разве – это я?
Мне – сердце Маккавея.
Родился, знаю – для…
Но где я, где я, где я?
И разве это я?

В тебе я или в этом,
не ясном наяву?
Живу, пылинка света,
живу – живу – живу.
Во храме и в заветах,
в плену, в расстрельном рву –
живу, пылинка света,
живу – живу – живу.

9.

В нежданный День Календаря
вздымилось небо.
Живем теперь, благодаря
тому, что слепы,
не видим метку – «в Божий суд»
у тех, кто спехом
войдет в разорванный маршрут
земного эха,
кто – от Нью-Йорка до Москвы –
вдруг вбит в Израиль,
когда – куда ни норови,
вхож – в Дельфинарий.

10.

Когда я не знаю причины,
колотится мыслей простуда.
Хотя не по рангу и чину,
хожу я «туда» и «оттуда».

Что вижу в ином измерении
иною сетчаткой глаза?
Ковчег? Сын Давидов? Моление?
Быть может… Быть может… все сразу.

11.

Будем время смешивать в горсти
и цедить сквозь трубочку неспешно.
Если что изменится, прости…
Если… что… а небеса потешны.

Там не твой… не свой… помножен на
себя из разных инкарнаций.
Муж себе и сам себе жена.
Никаких разводных репараций.

Но, однако, если подустал
от семейной жизни сам с собою,
выбирай достойный пьедестал –
тел навалом, заселяй любое.

12.

Невыносимо жить среди живых,
подопытно живых, с мурашками – во благо.
В них смертный страх с гусарскою отвагой
разлит в пропорции, как водка, – на двоих.

Невыносимо жить и видеть, как
живая кровь и струи мела
по обе стороны живого тела
текут, диффузии не зная, у дядька,

и двигают его ударами под дых –
в каньон, танц-зал, к дорожным знакам.
Озноблый путь: шаг – страх, второй – отвага.
Невыносимо жить среди живых.

Невыносимо, как ни отрицай,
однако – память… Вдох и долго:
«Но быть живым, живым и только,
живым и только, до конца».