— Хочешь быть любимой? Люби сама. И, казалось бы, какая разница, кого любить, если есть гарантия того, что ты будешь любима? Но только хрень всё это. Читаю книги. Боже мой, как могут (могли) любить друг друга! — с ответом, с приветом, и просто руками. У меня есть уши: я постоянно …
Ночь ложится мокрой рыбой, Зажигают небо звёзды. Облаков белеют глыбы, И сегодня только Thursday. Я в тумане жду кого-то. Отзовись. Шагов не слышно. Листья, иней, в лужах рвота. И луна из грязи вышла. Может, стоит перекрасить Жизнь под модный тёмно-желтый? У соседа деда Васи Вырос хвостик сверху жопы. Ты дышала …
Вот стена — борисов камень. Я стою в весну обутый. Надо мною черти? Amen! Мир большой, как уши Будды. Плешь от нимба. Риза — саван, А иконы — не вериги? Мне милей конца сансары Дворник дядя Витя Плигин. Уповали? Уповайте! Был я там. Не слышат. Глупо. А давайте… А давайте …
Не дано удержать эту вольную птицу. Поредеют ряды молчаливых трибун. Не дослушаю «Стикс» с гениальным альтистом. Не услышу мольбу. Не замечу табу. Так ревниво несла, так неровно дышала – только Красный Цветок всё равно догорит. Это сое – и будильник своим дребезжаньем разбивает хрустальную вазу зари. Пусто. Новая вечность начнётся …
На подиум троллейбуса выходят хранящие следы магнитной бури в беретах, потерявших актуальность на нервной почве нервные цветы. Остроты, друг о друга ударяясь, становятся тупыми голышами, на лицах обострение веснушек и выморочный отблеск немоты. Троллейбус дышит – видимо, на ладан. Я не поддамся этому шатанью — давление не может пасть так …
Сквозь усталость, грядущую старость, суету, пустоту и смятенье опозданья — последней ступенью оторваться, упасть в атмосферу — догорая неровно и нервно… Но не первым. Противно быть первым. “Прима. Приоритет.” Пионером. Приматом. С перекошенной рожей, с ремнём, с автоматом, покоряя, сжигая, горя, побеждая, растоптать все макушки – и вверх, наслаждаясь, проникая …
* * * ветер весны — под капели сосулек больных, над малахитами нетерпеливой сирени, над суетливой повадкой сутулой стены, чувство вины маскирующей скорбною тенью ветер — по плиткам, которыми выткан бульвар. Ангелы не прилетают, крылом не щекочут, утро затеплиться робкой надеждой не хочет. Скрытую суть обнажил, провода оборвал вдоль позвоночника …
Телетайпная лента дождя, разноцветно-чужие зонты… Кто-то медлил в дверях, уходя. Показалось. Конечно, не ты. Хорошо – хлопнув дверью, уйти. Уходящий всегда в чём-то прав. Не догнать, не сказать. Не спасти. Не заплакать – рецепт травести. Ты обласкан осенним дождём, чёрной зеленью мокрых кустов, ты укрыт тёмно-синим плащом в череде безопасных …
С воскресным расписаньем незнаком и равно чужд забот о человеке, навязчивый рассвет ползёт под веки разбавленным пролитым молоком. Я – здесь. Ты – где? Двухполюсный мирок – Как свет в окошке. Выхожу наружу. Запрыгивают солнечные лужи весёлыми щенками на порог. Сверяя с картой линии руки – вдоль позвонков просёлочной дороги. …
А главное – не суетиться. Как дети. Как листья и птицы. Как линию лиги волнистой выводит рука пианиста. Как души… А души – не трогать: живое – не пафос, а логос событий, вплетённых незримо в канву остинатного ритма.