Смуглый темноволосый человек в накинутом на плечи белом плаще сидел, подперев голову руками и опустив глаза. Его вид невольно вызывал жалость, причём самую что ни на есть унизительную жалость, и Майкл невольно усмехнулся. Он подумал о том, что ещё пару часов назад этот самый человек, называвший себя таинственным мистером Ви, отказывался говорить что-либо без своего адвоката.
— Меня зовут Вильгельм, — произнёс человек, продолжая глядеть в пол.
— Это звучит гораздо лучше, чем «мистер Ви». А меня зовут Майкл. Согласитесь, менее безлико, чем «господин комиссар». Вы не находите?
Вильгельм чуть заметно кивнул.
— Так что вы хотите услышать от меня, Майкл?
— По вам заметно, что вы не любите терять время даром. Сразу к делу. Но поспешу вас разочаровать – в данный момент времени у меня предостаточно. И у вас, соответвенно, тоже. Так что мы успеем поговорить обо всём, не боясь, что что-то останется несказанным.
Майкл снял пиджак, повесил его на спинку стула и сел.
— Ну что же, Вильгельм, — сказал он, подчеркнув последнее слово, — у меня к вам есть несколько вопросов. Прежде всего хочу уведомить вас, что вы находитесь не в полицейском участке, так что адвокат вам вряд ли сможет помочь. На происходящее в рамках нашего учреждения адвокат никак не повлияет за неимением соответствующих полномочий. Также хочу сказать вам, что выкручивание рук и подобное насилие над личностью – не в моих правилах. Если мы с вами поговорим мирно, то вы уйдёте из этой комнаты в совершенно нормальном состоянии.
Вильгельм посмотрел на него мутноватым взглядом тёмно-карих глаз. Майкл обратил внимание на расширенные зрачки. Интересно, что ему уже успели вколоть?
— Вы принимаете наркотики?
— Наркотики? – Вильгельм с выражением полного безразличия на лице чуть пожал плечами. – Нет.
— Вы принимали какие-то сильнодействующие лекарства последние два часа?
— Морфий. – Он отвернул воротник, и Майкл увидел у него на шее небольшой белый квадратик. – У меня рак костного мозга. Я отказался делать операцию по личным причинам. – Он помолчал. – Вы же знаете, сейчас можно сделать пересадку, если найдёшь донора.
— Я знаю. Я врач. – Майкл посмотрел на Вильгельма и подумал, что румянец на его лице совсем не вяжется с раком костного мозга. Особенно если подумать, что болезнь должна быть на одной из поздних стадии – иначе чем объяснить такую зависимость от морфия?… Да, что-то тут определённо не так… – Но мы отвлеклись от главного. Расскажите мне про свои связи с английской разведкой, Вильгельм. И, желательно, поподробнее.
Выражение лица мистера Ви изменилось, приобретя какое-то удивлённо-безразличное выражение.
— С английской разведкой? Надо же. Я думал, что вас интересует что-то более конкретное, Майкл… я – внештатный агент английской разведки. Точнее, был им. До того, как попал сюда. – Он развёл руками и легко улыбнулся. – Я работал с человеком по имени Дитрих Мидклэфф. Моей функцией было контролировать внешние связи. То есть, я общался через Дитриха с мистером Ламбертом. Да будет земля ему пухом.
— Вы хорошо проинформированы, Вильгельм. Надо же – вам известно даже о смерти Дейла.
— У меня свои каналы добывания информации, господин «комиссар», — уклончиво ответил Вильгельм. – Давайте условимся так: вы не будете спрашивать у меня подобных вещей, потому что это государственная тайна, за разглашение которой меня расстреляют, как предателя, а я не буду спрашивать вас о ваших методах ведения допроса. А ведь эта тайна гораздо более серьёзная, чем все государственные глупости вместе взятые.
— Нет, давайте условимся несколько по-другому. – Господин «комиссар» по-прежнему сохранял спокойствие. – Человек, который ставит условия и задаёт вопросы – это я. Тот, кто безоговорочно принимает эти условия и отвечает на мои вопросы – это вы. Думаю, вы понимаете, о чём я.
— Конечно.
Это было произнесено насмешливо и поверхностно, и Майклу совсем не понравился этот тон.
— Вам знакомо имя «Джордж Майкл Колсминт»?
— Да, разумеется. Управляющий аппаратом по ведению допросов. Да, вам отец не терял бы тут времени даром, Майкл. – В его глазах мелькнула холодная усмешка. – О чём вы так задумались? Или вас по-прежнему удивляет моя осведомлённость? Ну что же, могу сказать с полной уверенностью – это моя работа, а я делаю свою работу хорошо. Думаю, как и вы. Я прав?
Даже через стекло двери Майкл почувствовал на себе взгляд Аманды, сидевшей в соседней комнате. Где он допустил ошибку? Именно там, где позволил себе на долю секунду потерять самообладание…
— Что же, теперь Джордж мёртв, и Дейл мёртв, а мне всё же жутко хочется узнать ответ на заданный вопрос. – Голос господина «комиссара», спокойный и немного надменный, всё же не дрогнул, вопреки ожиданиям Вильгельма. – Откуда вы получаете информацию? Я повторю это столько раз, сколько вам будет угодно.
— Меня всегда интересовал вопрос – почему вы так не любите вашего отца, Майкл? – продолжал свою игру Вильгельм. – Думаю, для этого есть более чем серьёзные причины… но вот я уверен, что о существовании множества других неприятных фактов его биографии вы и не подозреваете. А следовало бы узнать. Правда, не думаю, что это изменит вашего отношения к нему…
— Вы нарушаете правила, Вильгельм. У вас, я заметил, плохая память. Непростительно для разведчика. Ну ничего, так уж и быть, я вам их напомню. Я задаю вопросы, а вы на них отвечаете. А не наоборот. Итак, откуда вы получаете информацию?
— Да, вижу, что «комиссар» Колсминт – это больная тема… – Вильгельм вгляделся в лицо собеседника, которое по-прежнему оставалось каменным, и подумал, что это, разумеется, не более чем маска. Причём они оба это прекрасно осознавали. – Какая выдержка, Майкл! Я поражён. Хотя бы в этом вы превосходите своего отца.
Господин «комиссар» позволил себе улыбнуться.
— Я вижу, что говорить по-хорошему вы не настроены. Что же, поговорим по-другому. – Прежде чем Вильгельм понял, что происходит, Майкл легко взял его за отворот пиджака и через долю секунды уже держал небольшой белый квадратик между двумя пальцами. – Чуть позже. Завтра. Подумайте, может, вы захотите ещё что-то спросить у меня об отце. По крайней мере, пока вы не потеряете способность думать.
Аманда посмотрела на Майкла долгим выжидающим взглядом. Он опустил глаза и немного нервно закурил.
— Тебе было тяжело, – сказала она, тоже доставая сигареты.
— Да, это нелегко. Но ничего, я справлюсь. – Майкл положил перед ней белый квадратик, который совсем недавно забрал и Вильгельма. – Вот. Сохрани это на всякий случай. Рак костного мозга ли у него или же он просто-напросто наркоман – этого выяснить не получилось. Но зато выяснится завтра. Или даже послезавтра. Я уверен, что у него поубавится желания умничать и задавать вопросы.
… Разговор с Вильгельмом как назло не желал выходить у Майкла из головы даже по дороге домой. Плохо, размышлял он, когда собеседник не хочет отвечать на вопрос. Гораздо хуже, если он не говорит, потому что не знает ответа. Но самое плохое – это когда он знает не только ответ, но и следующий вопрос. Если не ходить вокруг да около, то осознание того, что собеседник знает слишком много и в некоторых случаях даже больше тебя – вещь более чем неприятная.
Да, и правда. Именно это неуютное ощущение непростительной неосведомлённости надоедало Майклу целый день. И уж слишком яркой до сих пор ледяная усмешка в глазах Вильгельма, когда разговор зашёл о Джордже. Что он о себе возомнил? И кто он, вообще, такой, чтобы лезть в душу совершенно незнакомого человека? Но совсем не попытка мистера Ви найти слабую точку, а именно тот факт, что он ошибся, и у этой ошибки были серьёзные последствия – вот что раздражало Майкла больше всего. Попыткам смириться с действительностью мешала тонкая игла честолюбия, которая была слишком маленькой и сидела уж очень глубоко, чтобы её достать.
Майкл подумал о многочисленных записях отца, которые он начал читать. Между старых бумаг он нашёл и его дневник, за который никак не хотел браться. Заметки производили впечатление, что Джордж писал их для кого-то, и хотя бы поэтому в них было много интересного. Сказки о том, что мистер Колсминт изобрёл свои собственную систему допросов, с каждым прочитанным словом обретали для Майкла очертания. Основанием этой системы были определённые психоаналитические выводы, как можно было понять по терминам, которых в записях было довольно-таки много. Психоанализ. Вещь сама по себе непопулярная и малоизвестная. И, возможно, система брала своё именно этим. Оригинальные решения, совершенно неожиданные выводы. Почему бы и нет.
Но, как ни странно, самое сильное впечатление на Майкла произвели совсем не записи, а небольшой пурпурный мешочек из чуть потёртого бархата, на котором было вышито золотой нитью следующее предложение на иврите: «Господь, открой уста мои, и язык мой возвестит славу тебе» .
В мешочке был тфилин . Небольшой, как-будто предназначенный для постоянных переездов с места на место. Тфилин был единственной вещью, к которой Майклу строжайше запрещалось прикасаться, потому что для отца она была самой святой из всех. И вот теперь Майкл держал его в руках. Странная вещица, которой он не умел пользоваться. О тфилине ему было известно только то, что его ни в коем случае нельзя одевать в темноте и что ремешки накладывают на руку в форме буквы «шин», то являет собой начальную букву слова «Шадди» — одного из имён Бога. Майкл почти свободно читал на иврите (этому его научил, конечно же, отец), как на современном, так и на языке «ТаНаХа», но тфилин был священной и поэтому невыносимо притягательной тайной.
Вообще, Джордж Майкл Колсминт был человеком в высшей степени противоречивым. Его вера в Бога и преданность религии совсем не вязались с той жизнью, которую он вёл. Жизнью человека, для которого не было ничего святого, который мог бы убить ребёнка недрогнувшей рукой. Иудаизм верит, что грехи родителей будут оплачивать их дети. Эта мысль всегда оставляла в душе Майкла корочку льда, хотя он считал, что всё плохое в человеческой жизни лишь от собственной глупости. Но какие же глупости он совершил, если за все несчастные двадцать с лишним лет его жизни были полны несчастий и разочарований? На человеческую долю приходится ровно по половине хорошего и плохого? Чушь, мерзкая чепуха. Бред сошедшего с ума оптимиста.
— Майкл?
Звук знакомого голоса заставил его отвлечься от мыслей. Совсем рядом, на тротуаре, стояла Тина. Она улыбалась.
— Что? – спросил Майкл в ответ и тут же мысленно укорил себя сказанную глупость, прозвучавшую иж слишком похоже на «чего тебе надо?».
— Добрый вечер. Какой ты серьёзный… что-то случилось?
— Н-нет. Просто… думаю о всякой ерунде. Я люблю копошиться у себя в душе.
— В этом нужно знать меру.
— Я не знаю. В этом моя проблема.
Она подошла чуть ближе. На ней было простое бирюзовое платье чуть ниже колена и туфли без каблука. Три ярком свете витрины девушка показалась Майклу даже моложе, чем тогда ночью. Он посмотрел на неё и обратил внимание на небольшой крестик, висевший у Тины на шее.
— Куда ты идёшь? – спросил он.
— Домой.
— Домой? А ты, я смотрю, любишь прогуляться по городу.
— Когда я иду из церкви, то у меня есть о чём поразмышлять.
— Из церкви. Ты знаешь, в машине думается лучше. Хочешь проверить? И, тем более, я должен тебе за тот раз, когда ты меня подвезла.
Тина звонко расхохоталась и села в машину.
— Ты католик? – спросила она, взглянув на его крестик. – В какую церковь ты ходишь?
— Я не верю в Бога.
В глазах Тины мелькнула искра недоумения. Маленькая, но это не помешало Майклу её заметить.
— Что, разочаровал? Извини. Просто моя жизнь дала мне понять, что это так. Даже если Бог есть, то… нас друг другу не представили.
— Как ты можешь так говорить? Бог есть, и он помнит о всех нас. Просто если тебе плохо, то таким образом он хочет обратить твои мысли к нему и сделать так, чтобы ты поверил.
— Да. Мой отец был верующим евреем. Я знаю.
Тина замолчала. Она посмотрела на Майкла, и её взгляд остановился на его кольце.
— Ты… женат?
— Нет. Уже. Да, я знаю, кольцо. Оно мне дорого. И, тем более, я люблю, как оно смотрится на руке
— Я бы так не смогла… знать, что человек не рядом и не снимать кольцо… у меня бы сердце разрывалось…
— А у меня нет сердца. Она забрала его у меня. Навсегда. Предусмотрительно заменив его осколком льда.
Тина замолчала, глядя на дорогу перед собой. Её губы вздрогнули.
— Это неправда. Ты не можешь быть таким.
— Я умею хорошо притворяться.
— Когда-нибудь ты встретишь женщину, которая растопит этот лёд.
Майкл вспомнил слова Джеймса и невольно улыбнулся.
— Да. Когда-то и я так думал…
— Я уверена, что встретишь. Просто ты одинаково боишься и одиночества, и очередной ошибки. Но всё будет хорошо. Вот увидишь.
— Что же, всё может быть. – Майкл вздохнул. Что-то родное он чувствовал в этой девушке, иначе он бы не заговорил с ней на второй день знакомства о таких личных вещах. А господин Колсминт Бригс был человеком более чем скрытным. – Скажи, ты завтра возвращаешься в то же время?
Тина бросила на него взгляд.
— Да. А что?
— Я могу тебя снова подвезти. Если ты, конечно, хочешь.
— Хочу. – Она снова улыбнулась светлой улыбкой. Такая улыбка, подумал Майкл, может растопить любое сердце. И не важно, сколько в нём будет льда. – Но так опять получится, что я перед тобой в долгу.
— Ну ничего страшного. Рассчитаемся потом.
… — Да что с тобой сегодня, старик? Ты сам не свой.
Джеймс посмотрел, как Майкл собирает с пола газеты.
— Не знаю, честное слово. Не могу сосредоточиться. Всё валится из рук. Голова где-то в другом вместе.
— Интересно, в каком же.
Майкл положил газеты на журнальный столик, сел и закурил. Он подумал про вчерашний вечер, когда ему представилась возможность почувствовать себя идиотом. После того, как Тина, выходя из машины, улыбнулась и пожелала спокойной ночи, при всё желании Майкла пригласить её поужинать у него просто не повернулся язык сказать этого.
— Если бы я знал, в каком, то давно бы уже разобрался, в чём дело.
— Майк, ты знаешь, это звучит уж слишком неуверенно, чтобы я не подумал чего-то конкретного.
Майкл вздохнул.
— Джеймс, ты понимаешь, я вчера просто не смог пригласить её куда-то сходить вечером. Не смог. Словно забыл английский.
На лице Джеймса появилось удивлённое выражение.
— Про кого это ты?
— Про Тину.
— А, эта двадцатилетняя девчонка? Брось, Майк. У неё голова полна совсем другими мыслями. Не думаю, что ты появляешься в них.
Майкл замолчал. В словах Джеймса была доля правды. Зачем двадцатилетней девушке иметь что-то общее с таким человеком, как он? Во-первых, она слишком молода. Во-вторых… при попытке в двух словах описать свой характер Майкл улыбнулся. В Бога он не верит, не признаёт очень много общепринятых моральных ценностей, да к тому же ещё и вдовец. Милая картинка. Но что-то в глазах Тины говорила гораздо яснее всяких слов…
— Моя дурацкая интуиция подсказывает мне совершенно противоположную вещь.
— Майк. – Джеймс поднял голову и посмотрел на него. – Я понимаю, что это такое. Ты боишься одиночества. Хочешь заполнить пустоту в душе. А, когда ты это осознаешь, то сделаешь больно и ей, и себе. Так что… не знаю. Я не был там. Но, полагаю, что это именно то, что я сказал.
Майкл потушил сигарету в пепельнице.
— Я могу с уверенностью сказать, что это совсем не то. Она… она просто не такая, понимаешь. Не знаю, как объяснить. Её улыбка, её взгляд… такая искренность. Я никогда такого не видел. Сейчас женщины боятся показаться искренними. Особенно перед мужчинами.
— Да ты влюблён, дорогой мой.
Майкл рассмеялся.
— Боже, Джеймс, какая чушь. Я влюблён. Ты только послушай, как это прозвучало. Я влюблён! Идиотизм. – Он стал серьёзным и достал ещё одну сигарету. – Да, старик. И причём по самые уши.
Тут уже Джеймс от души расхохотался и смеялся с минуту.
— О да! Ты признал очевидное. Дела идут на поправку, — сказал он, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Девушка, которая моложе тебя на десять лет – это именно то, что надо.
— Сначала я думал, что это всё из-за твоих рассуждений про женщину. Но теперь я понимаю, что я сам во всём виноват. Чёрт меня дёрнул тогда поехать кататься… да и ты виноват тоже. Наговорил мне всякой ерунды. А мне пришлось её выслушивать.
Джеймс стал перебирать лежавшие на столике газеты.
— Ерунда тут не при чём, Майкл. Просто судьба даёт тебе шанс. И не дай Бог тебе его упустить.
… – Я не могу этого сказать, понимаете? Не могу…
Насколько может измениться человек за двое суток? Ненамного. Но сейчас факты убеждали Майкла в обратном. Он смотрел на Вильгельма, который ещё примерно сорок восемь часов назад был спокойным и уравновешенным человеком. С бледным, как мел, лицом, слезящимися глазами и трясущимися руками он не был похож на того самого мистера Ви.
— Это государственная тайна, вы понимаете, Майкл? – Он говорил глухо и хрипло, но разборчиво. – Я не могу.
— Ну что вы, это не ответ. – Майкл мягко и неслышно сделал несколькошаговпо ковру. – Итак, ещё раз. Джордж Майкл Колсминт. Вы принимали участие в его ликвидации?
Вильгельм закрыл глаза и откинулся на спинку стула.
— Хорошо. Я объясню. Мистер Колсминт не должен был умереть. При операции вышла ошибка. Они наняли лучшего снайпера… не помню, как его зовут… но он ошибся. Людям свойственно ошибаться. Но у него был лишь один выстрел. А за его ошибку платили, платят и будут платить…
— Кто это «они»?
— Они… спросите у Землянских… он знает.
Вильгельм уронил голову на грудь, а его руки мягко сползли с колен и, словно набитые ватой, повисли по обеим сторонам кресла.
… Адам оглядел поочерёдно Кайла, Аманду и Майкла и с невозмутимым видом стал сворачивать папиросу.
— У меня есть две новости, — сказал он. – Первая, менее плохая. Я проверил, где сейчас находится Дитрих Мидклэфф. Он не имеет никакой связи с английской разведкой. Живёт в Ливерпуле и пишет картины. После убийства адвоката «комиссара» он решил, что с него хватит.
— Великолепно, — прокомментировал Кайл.
— И вторая новость, — продолжил Адам, закуривая. – Гораздо неприятнее. Господин Земляских мёртв. Его нашли в собственной квартире сегодня утром. Все признаки отравления. И то, что было найдено в квартире Юджина. Молитва на арамейском. Леди и джентельмены, мы находимся в весьма сложной ситуации.
— Мэри, Юджин. А теперь и Брайан. – Майкл решил упрямо разглядывать свои пальцы, чтобы не поднимать взгляд на Аманду. – Кто-то заметает следы. Это понятно без слов…
— Чей же труп будет следующим? – поинтересовался Кайл. – Аманды? Адама? Твой? Мой?
— На этот вопрос у меня пока нет ответа.