Заброшенная Церковь

Церковь явно была заброшена и давно не использовалась по назначению. Штукатура облупилась на больших участках стен, даже кирпичная кладка начала кое-где обваливаться; стёкла были выбиты, на окнах оставались лишь заржавелые грубые решётки, — простые металлические стержни, идущие крест-накрест, без каких бы то ни было украшений или узоров. Я обошёл церковь вокруг, ведя пальцами по шершавой поверхности кирпичей; мелкая пыль осыпалась от моего прикосновения. Покинутая, оставленная на произвол судьбы, церковь напоминала обнажённый труп: сохранилась лишь оболочка, но души, — огня свечей внутри, икон, живых людей, — уже не было… Это было поистине печальное, унылое зрелище. Пройдя вдоль трёх стен, в четвёртой я обнаружил также ржавую, едва приоткрытую дверь. Мне стоило больших усилий пошире раздвинуть её, — но вот наконец старания мои увенчались успехом, образовавшейся щели было досточно, чтобы я мог протиснуться внутрь.
Первым, что бросилось мне в глаза, едва я оказался в помещении, была огромная пентаграмма, начертанная прямо на полу. На ней лежали полосы света, падающие сюда из окон. Пентаграмма была нарисована чем-то чёрным и жирным, — вероятно, углём; по всему полу были наляпаны кляксы засохшей крови, в стороне валялся полуразложившийся труп белого голубя с оторванной головой. Центральная часть пентаграммы представляла из себя пятиугольный люк, широко распахнутый, внутрь вели земляные ступени. На стенах церкви красовались надписи, сделанные явно окровавленным пальцем, — это были слова отчаяния и ужаса: «Помогите», «Страшно», «Больно»… — а также какие-то узоры и цифры, — арабские и римские, значения которых я не мог угадать. Вероятнее всего это были даты, но достоверно утверждать на этот счёт я ничего не могу. Рядом с люком были аккуратно разложены какие-то вещи, — в плохом освещении мне трудно было издали разглядеть, что это такое.
Я был не очень-то испуган видом всего этого; напротив, я вполне оценил юмор неизвестных мне сектантов, избравших православную церковь, по-видимому, местом проведения каких-то своих сатанинских ритуалов. Я приблизился к люку. При ближайшем рассмотрении оказалось, что рядом с ним лежала пластмассовая расчёска, подле неё, параллельно ей, — бритвенное лезвие со следами запёкшейся крови на нём, заколка для волос, комплект женской одежды, белья и туфли. Здесь явно побывала женщина; по-видимому, она оставила подле люка свои вещи и спустилась внутрь…
Заинтригованный, я решил непременно проверить, что же скрывается внутри этого таинственного подвала. Признаюсь, мне стало немного жутко, но я счёл всё случившееся даже как бы испытанием собственной смелости. Струшу ли я, или у меня хватит духу до конца разобраться во всём, что здесь произошло? – такой вопрос задал я сам себе. И пока что склонялся ещё в пользу второго.
Проверив таким образом собственные чувства, я стал осторожно спускаться по земляным ступеням. На них виднелись отчёливые следы маленьких босых ног. Ступени были очень короткими и шли почти отвесно; спускаясь, мне приходилось одновременно придерживаться руками за верхнюю часть лестницы, чтобы не подскользнуться и не грохнуться нечаянно прямо вглубь каких-то зловещих катакомб, которые, вполне вероятно, скрывались внизу. Так я спускался очень долго, потеряв даже счёт времени; через какое-то время свет, проникавший на лестницу сверху, почти перестал быть виден, но зато стал различим какой-то источник света внизу. Вскоре я смог уже разглядеть, что это обыкновенная электрическая лампочка, низко болтающаяся на голом проводе, — мне пришлось отклониться в сторону, чтобы не задеть её головой. Но лестница уверенно шла всё дальше и дальше, ей, казалось, вообще не было конца. Когда стал уже теряться свет и этой лампочки, снизу забрезжила следующая…
Всего я миновал 13 расположенных подобным же образом лампочек, и наконец мой спуск был закончен: я стоял в небольшом подземном помещении. Воздух был необыкновенно сырым и спёртым, мне всё казалось, что я вот-вот задохнусь, приходилось дышать изо всех сил и очень громко.
От этого почти полностью погружённого в темноту помещения шёл один-единственный слегка наклонный коридор, в конце которого виднелся слабый огонёк. С сердцем, замирающим от страха, я направился в сторону этого источника света: путь мой привёл в комнату уже больших размеров, освещённой также более мощной лампой.
Все детали убранства этого помещения было не трудно разглядеть: здесь был обыкновенный деревянный письменный стол, два стула и обнажённое человеческое тело, сидевшее как будто скрючившись, обхватив себя руками и привалившись спиной к стене. Подойдя к нему, я осторожно отвёл руки, взял лицо сидящего человека и слегка приподнял его, чтобы оно лучше освещалось. Это оказалась молодая девушка; она не была мертва, — было видно, как слегка вздымается её грудь, да и тело было напряжено; но она явно была без сознания. Глаза её были широко открыты. Я посмотрел в них, — и буквально остолбенел от ужаса. Они были пусты. То есть, глаза были вроде бы обычными, но в них не было блеска, не было искры жизни, заметной у каждого человека, не было… одушевлённости, одухотворённости. Это тело было простой оболочкой, в нём не было души. Оно было живо, но не несло в себе духа, оно просто существовало…
Я вытащил тело на свет и посадил на стул, чтобы во всех деталях рассмотреть его. Что меня больше всего в нём поразило, — это его необыкновенная красота. Только теперь я понял, насколько совершенно на самом деле человеческое тело само по себе, взятое отдельно от живущего в нём духа, как произведение искусства. В самом деле, при жизни эта девушка была очень обыкновенной, она бы ничем не выделялась из толпы; но теперь это тело, полулежавшее на стуле неподвижно, не нагруженное сознательностью, жизнью, стало как будто легче, свободнее, словно бы расцвело, как будто освободившись от какой-то тяжести или очистившись от грязи. В самом деле, ведь вся грязь наша содержится ведь именно в душе, вовсе не в самом теле. Это тело уже не было живой человеческой плотью, оно освободилось от страстей, от желаний, от заключённого в каждом из нас первородного греха — и предстало передо мной в своей первозданной красоте и чистоте. Оно восхищало меня, — вовсе не чувственно, но скорее эстетически. Я провёл пальцами по её животу, бёдрам, груди, — не лаская, но как прикасался бы к прекрасной статуе… Поистине, это было чудесное, прекрасное зрелище. Нет, тело наше вовсе не виновно во всех мерзостях, которых ему иногда приписывают, во всём этом виноваты мы сами, а оно невинно, оно совершенно…
Я очень долго разглядывал девушку, — не как женщину, но как предмет, она вовсе не возбуждала во мне чувственного желания… Но наконец и это зрелище мне наскучило, и я обернулся к письменному столу. На нём были разложены какие-то бумаги, покрытые надписями; я поднёс их к свету и смог различить написанное. Это был экземпляр договора. На нём значилось, — прописными буквами, бегло, от руки: «Я продаю свою душу для спасения любимого…»

8 Августа 2006

Заброшенная Церковь

Церковь явно была заброшена и давно не использовалась по назначению. Штукатура облупилась на больших участках стен, даже кирпичная кладка начала кое-где обваливаться; стёкла были выбиты, на окнах оставались лишь заржавелые грубые решётки, — простые металлические стержни, идущие крест-накрест, без каких бы то ни было украшений или узоров. Я обошёл церковь вокруг, ведя пальцами по шершавой поверхности кирпичей; мелкая пыль осыпалась от моего прикосновения. Покинутая, оставленная на произвол судьбы, церковь напоминала обнажённый труп: сохранилась лишь оболочка, но души, — огня свечей внутри, икон, живых людей, — уже не было… Это было поистине печальное, унылое зрелище. Пройдя вдоль трёх стен, в четвёртой я обнаружил также ржавую, едва приоткрытую дверь. Мне стоило больших усилий пошире раздвинуть её, — но вот наконец старания мои увенчались успехом, образовавшейся щели было досточно, чтобы я мог протиснуться внутрь.
Первым, что бросилось мне в глаза, едва я оказался в помещении, была огромная пентаграмма, начертанная прямо на полу. На ней лежали полосы света, падающие сюда из окон. Пентаграмма была нарисована чем-то чёрным и жирным, — вероятно, углём; по всему полу были наляпаны кляксы засохшей крови, в стороне валялся полуразложившийся труп белого голубя с оторванной головой. Центральная часть пентаграммы представляла из себя пятиугольный люк, широко распахнутый, внутрь вели земляные ступени. На стенах церкви красовались надписи, сделанные явно окровавленным пальцем, — это были слова отчаяния и ужаса: «Помогите», «Страшно», «Больно»… — а также какие-то узоры и цифры, — арабские и римские, значения которых я не мог угадать. Вероятнее всего это были даты, но достоверно утверждать на этот счёт я ничего не могу. Рядом с люком были аккуратно разложены какие-то вещи, — в плохом освещении мне трудно было издали разглядеть, что это такое.
Я был не очень-то испуган видом всего этого; напротив, я вполне оценил юмор неизвестных мне сектантов, избравших православную церковь, по-видимому, местом проведения каких-то своих сатанинских ритуалов. Я приблизился к люку. При ближайшем рассмотрении оказалось, что рядом с ним лежала пластмассовая расчёска, подле неё, параллельно ей, — бритвенное лезвие со следами запёкшейся крови на нём, заколка для волос, комплект женской одежды, белья и туфли. Здесь явно побывала женщина; по-видимому, она оставила подле люка свои вещи и спустилась внутрь…
Заинтригованный, я решил непременно проверить, что же скрывается внутри этого таинственного подвала. Признаюсь, мне стало немного жутко, но я счёл всё случившееся даже как бы испытанием собственной смелости. Струшу ли я, или у меня хватит духу до конца разобраться во всём, что здесь произошло? – такой вопрос задал я сам себе. И пока что склонялся ещё в пользу второго.
Проверив таким образом собственные чувства, я стал осторожно спускаться по земляным ступеням. На них виднелись отчёливые следы маленьких босых ног. Ступени были очень короткими и шли почти отвесно; спускаясь, мне приходилось одновременно придерживаться руками за верхнюю часть лестницы, чтобы не подскользнуться и не грохнуться нечаянно прямо вглубь каких-то зловещих катакомб, которые, вполне вероятно, скрывались внизу. Так я спускался очень долго, потеряв даже счёт времени; через какое-то время свет, проникавший на лестницу сверху, почти перестал быть виден, но зато стал различим какой-то источник света внизу. Вскоре я смог уже разглядеть, что это обыкновенная электрическая лампочка, низко болтающаяся на голом проводе, — мне пришлось отклониться в сторону, чтобы не задеть её головой. Но лестница уверенно шла всё дальше и дальше, ей, казалось, вообще не было конца. Когда стал уже теряться свет и этой лампочки, снизу забрезжила следующая…
Всего я миновал 13 расположенных подобным же образом лампочек, и наконец мой спуск был закончен: я стоял в небольшом подземном помещении. Воздух был необыкновенно сырым и спёртым, мне всё казалось, что я вот-вот задохнусь, приходилось дышать изо всех сил и очень громко.
От этого почти полностью погружённого в темноту помещения шёл один-единственный слегка наклонный коридор, в конце которого виднелся слабый огонёк. С сердцем, замирающим от страха, я направился в сторону этого источника света: путь мой привёл в комнату уже больших размеров, освещённой также более мощной лампой.
Все детали убранства этого помещения было не трудно разглядеть: здесь был обыкновенный деревянный письменный стол, два стула и обнажённое человеческое тело, сидевшее как будто скрючившись, обхватив себя руками и привалившись спиной к стене. Подойдя к нему, я осторожно отвёл руки, взял лицо сидящего человека и слегка приподнял его, чтобы оно лучше освещалось. Это оказалась молодая девушка; она не была мертва, — было видно, как слегка вздымается её грудь, да и тело было напряжено; но она явно была без сознания. Глаза её были широко открыты. Я посмотрел в них, — и буквально остолбенел от ужаса. Они были пусты. То есть, глаза были вроде бы обычными, но в них не было блеска, не было искры жизни, заметной у каждого человека, не было… одушевлённости, одухотворённости. Это тело было простой оболочкой, в нём не было души. Оно было живо, но не несло в себе духа, оно просто существовало…
Я вытащил тело на свет и посадил на стул, чтобы во всех деталях рассмотреть его. Что меня больше всего в нём поразило, — это его необыкновенная красота. Только теперь я понял, насколько совершенно на самом деле человеческое тело само по себе, взятое отдельно от живущего в нём духа, как произведение искусства. В самом деле, при жизни эта девушка была очень обыкновенной, она бы ничем не выделялась из толпы; но теперь это тело, полулежавшее на стуле неподвижно, не нагруженное сознательностью, жизнью, стало как будто легче, свободнее, словно бы расцвело, как будто освободившись от какой-то тяжести или очистившись от грязи. В самом деле, ведь вся грязь наша содержится ведь именно в душе, вовсе не в самом теле. Это тело уже не было живой человеческой плотью, оно освободилось от страстей, от желаний, от заключённого в каждом из нас первородного греха — и предстало передо мной в своей первозданной красоте и чистоте. Оно восхищало меня, — вовсе не чувственно, но скорее эстетически. Я провёл пальцами по её животу, бёдрам, груди, — не лаская, но как прикасался бы к прекрасной статуе… Поистине, это было чудесное, прекрасное зрелище. Нет, тело наше вовсе не виновно во всех мерзостях, которых ему иногда приписывают, во всём этом виноваты мы сами, а оно невинно, оно совершенно…
Я очень долго разглядывал девушку, — не как женщину, но как предмет, она вовсе не возбуждала во мне чувственного желания… Но наконец и это зрелище мне наскучило, и я обернулся к письменному столу. На нём были разложены какие-то бумаги, покрытые надписями; я поднёс их к свету и смог различить написанное. Это был экземпляр договора. На нём значилось, — прописными буквами, бегло, от руки: «Я продаю свою душу для спасения любимого…»

8 Августа 2006