За 19 лет… Часть 3.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

Тем временем на пятом этаже вышедший из 19-й квартиры особо опасный рецидивист Зюзя захлопнул за собою дверь и начал неторопливо спускаться по склизким ступеням. Никогда прежде не ошибался сексот «Барс» (земля ему пухом!), а вот тут впервые промахнулся: не сидел на игле Зюзя, издавна презирая наркоту, и этим утром не морфий вкалывал себе на хазе, а инсулин, страдая сахарным диабетом. Что поделать, здоровье давало сбои… Пытки операми, побои надзирателями, три неудачных побега, четыре ещё более неудачных женитьбы и одно давнее, но оставившее неизгладимый след на всю последующую жизнь потрясение от того, что Коммунистическая партия Советского Союза в итоге так и не выполнила торжественного обещания построить коммунизм в Союзе ССР к 1980-му году…Так что вовсе не «в отключке» был рецидивист, а совсем наоборот – собран, деловит и сообразителен. Было о чём подумать… Месяц назад, даже перед самым побегом из узилища, вовсе не собирался покидать он своё уютное зарешёченное гнёздышко, где были казённые одёжка – обувка, кормили три раза в день, раз в неделю была баня, раз в месяц – квалифицированный медосмотр, раз в полугодие — смотр «зоновской» художественной самодеятельности… короче, никакой заботы про завтрашний день — обо всём позаботится твоё родимое МВД! Но случилось так, что тюремному начальству не понравился зюзин независимый характер и его постоянное критиканство в адрес тамошних порядков, и Зюзю перевели из «правильной» камеры в «поганую». Там содержался квартет виолончелистов, в полном составе посаженный за зверское убийство своего дирижёра (по пьяни не сошлись в трактовке одной из бетховенских симфоний). Весь день милые интеллигентные люди развлекали Зюзю высокоинтеллектуальной беседой о смысле бытия и судьбах человеческой цивилизации, а ближе к вечеру — внезапно окружили его плотным кольцом и, поглаживая Зюзю со всех сторон дрожащими от волнения ладошками, предложили ему немедленно вступить с ними в половой контакт в извращённой форме.

Зюзя вовсе не был ангелом, о нет!.. Немало гнусностей натворил он за свою лихую жизнь, — насиловал, грабил, убивал, а однажды в юности, работая электриком в пионерлагере, на спор с приятелями даже освежевал и съел пионера… Но при всём при этом оставался в нём всё-таки непоколебимым внутренний моральный стержень, мешающий ему вступать в половые контакты с мужчинами!.. Всю ночь отбивался Зюзя табуреткой от пытающихся растлить его виолончелистов, а наутро, при выносе «параши», оглушив конвоира неожиданно произнесённым словом «индифферентный», он бежал из тюрьмы, спасаясь от разврата, позора и потери чувства самоуважения…

О, как разочаровала его вольная жизнь… Столь милая сердцу в бесчисленных мечтаниях давнего тюремного сидельца, в действительности оказалась она хмурой, уродливой и нервной как беременная старуха накануне криминального аборта. Пока Зюзя благодушно хлебал баланду и отдыхал душой в «зоновском» КаВеэНе, свободные люди, оказывается, вконец испохабились и озверели!.. Мужики все как один превратились в баб – болтливых, трусоватых, продажных и подлых до омерзения!.. Бабы же окончательно скурвились, потеряли всякую честь и совесть, и заламывали за свои любовные утехи такие цены, словно у них между ножек таилось нечто брильянтовое, некие широкие ворота в вечный рай, тогда как там по – прежнему была лишь узенькая калитка в минутное удовольствие… О современных детях и говорить нечего: сплошняком выродки, и уже владеют всеми видами сексуальных извращений, о многих из которых Зюзя, например, ещё и слыхом не слыхивал…

Ужас что творилось вокруг!.. Позавчера вечером в тёмной подворотне Зюзя вежливо попросил закурить, бумажник и чтоб не звал на помощь у мирного дяденьку с «авоськой», а тот оказался каратистом, да ещё такой зверюга!.. Избил Зюзю, сорвал с руки наручные часы, вырвал три золотых зубов из челюсти, а затем ещё и пытался лишить девственности левого уха, но Зюзя чудом сумел вырваться и убежать…Стыдно признаться, но доселе бесстрашный и никого не боявшийся Зюзя теперь с наступлением темноты не решался выйти на улицу, и для самообороны вынужден был купить у некоего стрелка ВОХР старенький наган с четырьмя патронами. (Точнее, патронов было пять, но один пришлось тут же израсходовать, чтобы вернуть обратно отданные вохровцу за наган деньги). Люди на воле просто не знали, насколько вольготнее, сытнее и спокойнее живётся в «зоне», но Зюзя – то имел возможность сравнивать, выбирать, делать выводы, и главный вывод его был таков: надо немедленно возвращаться обратно, на тюремные нары!.. Больная, жуткая, изъеденная язвами, голодная, развратная и угнетающая жизнь свободных (якобы!) людей была не для него!.. Тем более — что и здоровье пошаливало…

«В последний раз прогуляюсь бульварами, полюбуюсь женскими ножками, выпью стаканчик минералки, съем шашлычёк у Жоры — ресторанщика — и назад, в тюрягу!» — со светлой улыбкой на устах думал рецидивист. Ступил на площадку 3-го этажа — и неожиданно обнаружил поднимающихся навстречу ему по лестнице «мусоров». Одновременно и они заметили его, и по их сразу же дрогнувшим и запаниковавшим лицам он понял: это – за ним!.. Стороны замерли, разделённые несколькими метрами лестничного подъёма. Насторожённую тишину нарушали лишь далёкие разрывы снарядов — это пикетирующие центр города члены оппозиционного «Союза борьбы за ненасильственное переустройства Отечества» обстреливали здание мэрии из безоткатных орудий…

…Вообще-то Зюзя так и так уже решился отдаться в руки закона. Вспомнив про это, он открыл было рот, чтобы оповестить представителей властей о добровольной капитуляции, но тут дурак – замполит слабенько шевельнул рукой в направлении кобуры, и автоматически среагировавший Зюзя молниеносно выхватил свой наган.

Ситуация сразу же обострилась. Под револьверным прицелом Степанов и его водила застыли, парализованные ужасом. Более опытный, побывавший по множестве передряг Сёмушкин сохранял спокойствие, но и то лишь потому, что был заслонён от смертельной угрозы двумя коллегами и имел больше шансов «в случае чего» уцелеть.

Ещё и теперь было не поздно договориться. Но Степанову явно не терпелось вышибить табуретку из-под собственных ног!..

— Сдавайся, Зюзя!.. Дом окружен, так что деваться тебе некуда! — откашлявшись, хрипло пробормотал он.

«…схватят — и тут же пристрелят, чтобы не рассказал потом про их теперешнюю растерянность… А если и не убьют сразу, так будут мучать… отомстят, короче!..» — легко прочитал своё будущее в маленьких злых глазках майора Зюзя, и насупился. Это движение морщин и складок на физиономии рецидивиста замполит ошибочно принял за признак колебаний и слабости, приободрился и сообщил с неискренней ухмылкой:

— Мы ж тебе только добра желаем… И за побег тебе ничего не будет, честное слово!.. Недельку посидишь только в карцере, для порядка, а потом — вернёшься обратно в ту же камеру, из которой сбежал…

«В ту же камеру?!» — мысленно ахнул Зюзя, вспомнив виолончелистов и ещё крепче стиснув в руке наган.

— Там, среди друзей, тебе будет хорошо! – совсем по-приятельски подмигнул Зюзе уже начавший верить в своё спасение от смерти замполит. Ну хоть бы этого не говорил!.. Гневно дрогнуло зюзино сердце, в такт ему дрогнул палец на спусковом крючке, совершенно неожиданно для всех (включая и самого Зюзю) грянул выстрел — и свинцовая примочка, ликующе просверлив недлинное пространство, смачно впилась в украшенный милицейской кокардой лоб. Майор умер мгновенно. Рухнул на ступени навзничь, забрызгав стены серой липкой массой. Никто и не подозревал, что у замполита есть мозги, а их оказалось предостаточно.

Снова стало тихо. Потрясённый несправедливостью произошедшего, Зюзя автоматически повернул дуло в сторону сержанта. Волосатый водитель испуганно клацнул зубами и загундосил, заслоняясь от смерти вздрагивающими ладошками:

— Э, ты чего?.. Не убивай меня, моё дело маленькое, водительское: привезти, увезти… И — семья, если меня убьют — кто о них позаботится?!.

— А у меня уже никогда не будет семьи… — грустно пожаловался неизвестно кому Зюзя.

— И за кооперативную квартиру я ещё не выплатил! — настаивал на своём праве задержаться в рядах пока что живущих сержант.

— А у меня никогда уж не будет собственной квартиры… — с прежней интонацией закручинился Зюзя.

— Почему не будет?.. Будет!.. Всё у тебя ещё сложится и завяжется! — трусливо засуетился сержант. Украсил изуродованное ужасом лицо разудалой улыбкой:: — И насчёт майора не беспокойся — эту сволочь весь райотдел ненавидел, тебе только спасибо скажут… Ты только в меня не стреляй…

Пляшущая на лице сержанта улыбка то и дело перерастала в зловещий оскал обречённого, он сем чуял неубедительность своей физиономии и заторопился как-то дожать Зюзю, предложив:

— А давай скажем, что майор сам застрелился, а?.. Все поверят, он ведь алкаш был, да… Вот от «белочки» руки на себя и наложил, мы все — свидетели!..

Беспардонно врал сержант, грубо, бездарно, и не верил ему Зюзя. В реальности он предчувствовал совсем другое: страшные пытки и издевательства, а возможно — и смерть «при попытке к бегству»…

— Уже завтра будешь отдыхать в камере, со своими прежними корешами! – наконец догадался сказануть сержант. Спешил опровергнуть сомнения в его окончательной дебильности, если таковые ещё у кого-то оставались.

«С ПРЕЖНИМИ корешами?.. С виолончелистами, что ли?..» — скрежетнул зубами Зюзя, трижды мысленно плюнул в лица недавних сокамерников, и трижды грозным эхом проскрежетал кусок железа в его крепко стиснутом кулаке. Широкая сержантская грудь вмиг украсилась тремя быстро расползающимися тёмными пятнышками.

— Квартира…не выплачена!.. — с укором в последний раз выдавил из себя сержант, чирканул спиною по шершавой стенке и упал на замполита. Так они и лежали, почти что обнявшись, как два неразлучных друга, как этакие милицейские Ромео и Джульетов. …

И опять – тишина. Витя зачарованно смотрел на Зюзю, а Зюзя — на Витю.

— А с тобою что делать? — подал голос Зюзя.

Витя осторожно пожал плечами. Зюзя вздохнул:

— Ох, не люблю я «мусоров»!.

Витя изобразил глазами понимание, дескать: а кто ж их любит?..

— Допустим – оставлю тебя в живых… — вслух размышлял Зюзя. — Так ты ж сам потом всю свою свору на ноги и подымешь, поймают они меня — и в клочья порвут! — Зюзя прозорливо нахмурился.

Витя лицом и всей фигурой показывал готовность не только не поднимать на ноги «свору», но даже и помочь Зюзе скрыться из города, снабдив его на дорожку надёжными документами, денежкой, автомобилем и шикарной бабой в придачу…

— Одним жмуриком больше, одним меньше — какая разница?.. — философски заглянул в корень Зюзя.

«Есть!.. Есть разница!..» — немо вопили Витины глаза.

— Для тебя – есть, для меня — ни малейшей… — возразил Зюзя. — Так что прости, братан, но придётся тебя немножечко — того!..

Витя даже не нашёлся с возражением. Главное ведь: и сам понимал, что Зюзя — прав… Нельзя ему в данной ситуации отпускать милиционера живым, это было бы форменным самоубийством!.. Чувство справедливости мешало Вите возражать, молить о пощаде, падать на колени… Да и равнодушие навалилось вдруг, какре – то чувство типа: «А-а-а… Будь что будет!»

Зюзя на всякий случай подождал ещё пару секунд – не скажет ли мусор на прощание что-нибудь толковое, и, не дождавшись, с виноватой ухмылкой нажал на курок. Выстрела – не было!.. Он удивился, нажал ещё несколько раз – и снова ничего…

— Видал?.. Патроны кончились!.. – вскинул Зюзя на Витю изумлённые глаза.

— А запасных нет? – с трудом разлепив крепко стиснутые до этого губы, хрипло спросил Сёмушкин. Зюзя развёл руками. Робкая улыбка спасшегося от неминуемой гибели промелькнула на Витином лице. Он мгновенно расстегнул куртку, и неумолимый взгляд дула «андрюши» сурово уставился в грешную душу рецидивиста.

— Э, постой, ты чего?..– всполошился тот. — Я же сдаюсь!.. Сдаюсь я, слышишь?!

«Андрюша» презрительно помалкивал.

— Не стреляй, брат!.. – настаивал Зюзя. – За меня за живого тебе всенепременно орден дадут, а за убиенного – в лучшем случае медальку!

«Какой там в задницу орден?.. — насмешливо сощурились Витины глаза. – Да на первом же допросе ты расскажешь, как пассивно выёл я себя в минуты, когда убивали моё непосредственное начальство и водителя… И тогда не то что без ордена — без погон запросто останусь!.. А так, за отсутствием живых свидетелей, я смогу дать свою версию…

— Но я живой!.. Я не хочу умирать!.. Я жить хочу!.. — отчаянно вскрикнул Зюзя.

И Витя, и «андрюша» на подобную глупость не сочли нужным даже и реагировать. Нервы рецидивиста не выдержали, и он совершил самую последнюю в своей жизни и воистину роковую ошибку: юлой повернувшись на каблуках, бросился вверх по лестнице.

— Кончай его, Витёк! – азартно крикнул «андрюша». Но Витя — медлил…

Если честно — ему вообще не хотелось убивать Зюзю. Хотя бы -потому,что стёр он с лица Земли этих двух подонков, майора и сержанта. И человеком Зюзя был, судя по всему, добрым и совестливым… Что людей убивал — так это не в счёт, а кто их нынче не убивает?.. Да и разве ж то люди?.. Кругом – один сброд!.. А что самого Витю намеревался пристрелить, и лишь случайно не получилось, — так разве ж у него был иной выход?.. Короче, Сёмушкин был совсем не прочь отпустить Зюзю на все четыре стороны, — пусть ещё набегается на свободе, надышится вольным воздухом…

— Ты что, присягу забыл?! – возмутился «андрюша». Уколол ехидненько: — А, благородненьким самому себе хочешь казаться!.. Думаешь: заметят и оценят… Эх, Витёк!.. Подл наш человек, жаден, низок и подл, не любит он благородных – то, презирает , ногами топчет… Не хочешь сгинуть ни за грош – топчи их и ты!.. Не забудь и про жену, которая утром – помнишь?.. — обозвала тебя секс – Дюймовочкой… Даже и она — т а к а я!.. И т а к и х — щадить?!

Скрипнув зубами от неприятного напоминания, уязвлённый и ужаленный ими, Витя жарко выдыхнул:

— Огонь!..

— Служу трудовому Отечеству! — радостно гаркнул «андрюша», и целый рой свинцовых ос вылетел из его смертоносного дула. Но споткнувшийся о закаменелую какашку Зюзя как раз резко присел на колено, и все пули, просвистев над его головою, впились в одну из квартирных дверей на лестничной площадке. Зюзя вскочил, метнулся дальше по ступенькам — и следующая автоматная очередь целиком вошла в его беззащитную спину. И Зюзе вдруг стало хорошо…легко и привольно!.. Душа освобождённо вылетела из его тела и взвилось сквозь разбитое лестничное окно ввысь, к небу, в сладком предвкушении уже недалёкого счастья!.. Зюзя направлялся прямиком в рай, где нет зла и насилия, нет тупорылых конвоиров с овчарками и вонючих до блевотины «параш», нет никаких виолончелистов с их потными ладошками… А вместо этого там царствует мудрый и справедливый пахан – Бог, а ещё там уже 16-й год терпеливо ждёт Зюзю его старенькая мама с заботливыми руками, пахнущими пирожками с капустой…

— Мама, я иду к тебе!.. Мамочка!.. Ма… — лучезарно улыбаясь, прошептал Зюзя, и – умер вполне счастливым. А его тело, перевалившись через перила, ухнуло вниз — как раз на голову бросившегося в подъезд на звуки автоматных очередей бдительного ветерана Чертыханова.

«За изобличение участников этого подлого теракта, наверняка подстроенного западными спецслужбами, я получу сполна!..» — успел порадоваться своей удаче старенький изобличитель — и в следующий миг был убит наповал рухнувшим на него многопудовым телом.

И вновь в подъезде стало тихо и спокойно…

«Может, последний порядочный человек в городе оставался, кроме тебя – и ты его сейчас ухлопал!..» — горестно сообщил Вите внутренний голос, и он, обессилено опустившись на загаженную ступеньку, закручинился…

…В самый раз вернуться к самой первой очереди из «андрюши», той самой, что промчалась над споткнувшимся Зюзей и прошила дверь одной из квартир на лестничной площадке. За этой дверью проживала хорошая дружная семья Матвеевых. Получасом раньше там смотрели последние новости по цветному телевизору. Перед ними шла реклама какого-то иноземного бальзама: ветхая скрюченная бабулька с палочкой, намазавшись им, в считанные минуты превращалась в ослепительно – жгучую красотку с большущим мужским агрегатом наперевес. Ну а затем пошёл сюжет про обсуждение очередного законопроекта в парламенте: оскаленные рты, взъерошенные бороды, чьи-то болтающиеся груди и яишни, а также мелькающие в воздухе трости, стулья, палки, пепельницы, туфли, факсы, телефоны, приборы для голосования и прочие для увесистых контаргументов оппонентам предметы. Народные избранники хрипели, шипели, рычали, кричали, вопили, плакали, хохотали и калечили друг друга. Ну а заодно — избивались и насиловались многочисленные стенографистки, секретарши, помощницы, помощники, телеоператоры и прочие случайно оказавшиеся в сессионном зале люди. Крупным планом показали трибуну, где несколько дюжих мужиков из одной фракции пытались оторвать нижнюю челюсть женщине – оратору из другой фракции. А рядом с трибуной камера обнаружила совсем любопытный сюжет: повалив на пол молоденькую стенографисточку и задрав на ней юбчонку, некий депутат из либеральствующих профессоришек с молодецким хеканьем всаживал ей ножку стула в интимное место, легко пронзая при этом ажурные трусики…

— Молодцы, интересно обсуждают законопроект, увлекательно… Никакого сравнения с проклятыми тоталитарными временами, когда в Верховном Совете была такая скука! — порадовался за державу Матвеев-тесть, приключил звук и повернулся к зятьку. — А Людочке передай, чтобы во всём слушалась врачей и не волновалась!..

Зятя провожали в роддом, где общая любимица Люда должна была вот – вот родить. На роддомовский персонал Матвеев надеялся как на самого себя — недаром же передал вчера главврачихе, уродливой горбунье с зелёными волосами, увесистый пакет с филейным мясом. ( Работал он санитаром в морге, а там аппетитных кусков из «свежих» клиентов настругать можно сколько угодно!)

— Возьми с собою пирожки и котлеты, Людочке надо есть побольше! — ворковала тёща, незаметно шаря у зятя в мотне. Совсем уж обнаглела, кикимора старая…

— Будет сделано, мама! — задушевно улыбнулся зять. Тёщу он ненавидел. Муж ей внимания не уделял, довольствуясь всегда готовыми ему «дать» телами юных красоток в морге, так она бисексуалила вовсю… Вначале растлила собственную дочурку (со слезами она рассказала однажды мужу о том, что проделывала с нею мамочка начиная с 5-летнего возраста!), и всех её школьных подружек, а теперь вот и за зятя принялась…Нет, и этого даже ей показалось мало — добралась и до его младшей сестрички!.. Какая мировецкая была девочка когда-то!.. Умница, скромница, работящая, характер золотой, талантище каких мало, в консерватории на одни пятерки училась… Теперь же не узнать её!.. Обленилась. испаскудилась вконец,, с утра до вечера хлобыщет шампанское с коньяком, и уж не Бетховен с Моцартом у неё на уме, а одни только развратные бабы, — пошла по липким рукам всяких там пианисток, арфисток, скрипачек и прочих музицирующих шлюшек!.. Да и жена… Нет, ни слова о ней, хоть и развращённой своею семьею до мозга костей, но желанной и любимой… Но как после всего этого прикажете относиться к тёще?!.

…теперь о тесте. Враг №2. Сволочь… Ухитряется делать бизнес на том, что продаёт мясо из морга в окрестные школьные столовые!.. Что хорошего, спрашивается, может вырасти в итоге из ребятёнка, с малых лет приучённого к людоедству?!.

…Как-то сказал обоим десятую лишь часть того, что думает, так надулись как сычи, промолчали, а на следующий день, когда Люды не было дома, а он плескался в ванной, вломились туда дуэтом и сделали с ним ВСЁ!.. О, тех гнусностей не забыть ему до скончания века… Не забыть и не простить!..

Беспощадный приговор тёще и тестю уже вынесен. Притворялся послушным и прирученным, а сам лишь ждал, пока тесть подпишет завещание на имущество и банковские вклады в пользу дочери. Как подпишет — кранты ему, «водочки не хлебнете, папуля?!», а в водке той – цианид!.. С тёщей чуть позднее будет долгая и неторопливая беседа… с участием вставленного в задний проход электропаяльника!.. Она ведь любит «горяченькое», вот он и сделает ей горячо…Ну а потом заместо паяльника ввести электродрель — и сверлить, сверлить, сверлить!.. Пока сверло изо рта не покажется… никак не раньше…

— И пусть Людочка ребёнка, когда родится, бережет от акушерок, а то слыхал я о них всякое… не одного младенца тотчас после родов слопали под казённый спиртик!.. — озабоченно предупредил тесть. Взглянул на часы: — О, тебе пора!..

Зять с улыбочкой якобы незаметно от тестя вынул влажную ладонь тёщи из своей мотни. Они втроём вышли в прихожую.

— Ждите меня с хорошими новостями! — сверкнул золотыми коронками зять.

Тут как раз дверь и была прострочена насквозь автоматной очередью. Ни одна из свинцовых ос не осталась без работы, все до единой жадно впились в переполненные мыслями, чувствами и жизненными планами тела. Три тёплых трупа мягко упали на ворсистый коврик в прихожей, причём никто из убитых не успел удивиться, а на той стороне лица зятя, то не снесло пулями, по-прежнему сверкала золотозубая улыбка.

…Через несколько часов со скорбной вестью позвонили в роддом. Людмила Матвеева, выскользнув из-под расслабленно-обмякшего тела веснушчатой медсестры, как раз стояла у окна палаты, вдыхая свежий вечерний воздух и любуясь с высоты четвёртого этажа ярко освещённой внизу прожекторами ажурной металлической оградой, когда скользнувшая тенью в палату горбатая зеленовласая главврачиха, прильнув к ней горячим телом, сообщила страшное… начала утешать… Потом, упав на колени перед Людой, приподняла край её халата и зализала быстро — быстро, как собачка, боящаяся, что у неё отнимут любимое кушанье…Пронзённая болью Людмила стояла, не шевелясь, слёзы текли по её лицу, тело вздрагивало…

— А теперь — ты меня!.. — потребовала главврачиха, села перед Матвеевой на подоконник, расстегнула свой халат, под которым не было даже трусиков. Низ её живота был гладко выбрит и напоминал рот, зачем – то перевёрнутый из горизонтали в вертикаль. Рот, растянувшийся от попы до пупка в насмешливую ухмылку судьбы.

«Мало того, что сообщила т а к о е, так ещё и смеется надо мною!» — глядя на развратно ухмыляющийся живот, горько подумала Людмила. Сильно толкнула горбунью обеими руками в мягкие груди, и та, взмахнув руками и вывалившись из окна, с жутковато — коротким вскриком шарахнулась вниз. Людмила выглянула в окно. Распятая на остриях ограды и освещённая со всех сторон прожекторами, с развевающимися по ветру зелёными волосами, главврачиха в этот миг смотрелась удивительно прекрасной и совсем не горбатой!.. Смерть решила все её проблемы. Смерть решает все проблемы!.. С этим жизненным открытием Людмила с трудом, придерживая огромный живот, вскарабкалась на подоконник, постояла на краю, набираясь духу, и – сиганула вниз. Стальное копьё ограды, пронзив тело женщины насквозь, убило её и будущего ребёнка.

— Иди ко мне, полижемся… — заслышав шум за окном, сонно пробормотала из постели веснушчатая медсестра.

…А между тем этому самому так и не родившемуся ребёнку отводилась заметная роль в истории человеческой цивилизации. Это был мальчик, которому дали бы имя Даниил. С измальства рос бы он тихим, задумчивым, не похожим на своих бандитствующе – развратничающих сверстников: не пил, не курил, не кололся, не нюхал, не насиловал, не грабил, не убивал… Учился на одни пятёрки и в школе, и в университете, на третьем курсе которого и открыл бы свой знаменитый, позднее названный его именем «Даниил – эффект». Согласно его гипотезе, ставшей впоследствии общепринятой теорией, последние три – четыре тысячелетия человечество ускоренно деградировало в результате крошечного микро-сдвига одной из составных ДНК гомо-сапиенса. Казалось бы — пустяк, далеко не в каждый микроскоп его и заметишь, но именно благодаря этому пустяку и появились такие испражнения человеческой мысли и практики, как рабство, феодализм, капитализм, коммунизм, фашизм, расизм, садизм, порнография и чёрный юмор… А исправить этот крошечный дефект Природы проще простого: достаточно облучить индивидуума специальными «Даниил – лучами»… (Честно говоря, в технических науках я — не очень, и поэтому точно описать сущность оных лучей не берусь). И – всё!.. И человеческая история с того дня массового облучения населения пошла бы совершенно в ином направлении!.. И лишь много позднее учёные установили бы, что к моменту сплошного «Даниил – облучения» человечеству уже считанные недели и дни оставались до зревшего тысячелетиями биологического взрыва и поголовного истребления всех живущих на Земле людей друг другом за какие – то два-три часа… Даниил спас человечество от гибели!..

…Точнее — спас бы, удайся ему родиться. Но этой возможности злодейка — судьба ему, как мы только что показали, не предоставила. И человечество в результате этого было обречено…

…Вернёмся к младшему инспектору уголовного розыска Сёмушкину. Он стоял у подъезда и наблюдал, как двое решительно пьяных грузчиков пытаются закинуть в кузов труповозки тяжеленное тело Зюзи. Третий раз, раскачав тело за руки и ноги, швыряли они его, и третий раз промахивались. Зюзя падал на асфальт, глухо стукаясь головой, и в его широко распахнутых остекленевших глазах читалось: «За что меня убили?.. И как могут со мной, покойником, обращаться вот так, как с мешком картошки?..»

Насытившись пролитой кровью, мирно подрёмывал под плечом «андрюша».

Рядом с Витей переминался с ноги на ногу местный участковый, желторотик – губошлёп из числа недавних выпускников милицейской школы, нетерпеливо ждущий, пока трупы увезут, и можно будет вернуться на опорный пункт и заняться своими привычными делами: пьянкой, просмотром порно — журнальчиков и мастурбацией.

Кругом продолжалась обыденная жизнь большого современного города.

Качался на ветке дерева очередной повесившийся, по виду — типичный вузовский доцент, с ничего не объясняющей табличкой на груди: «Познай в зад истину!»

В эмалированном ведре лежали куски того, что недавно было морщинистым бомжем. Рядом рыжий дворник и его конопатый сыночек сидели на земле и отпиливали друг другу ноги ножовками. Стая волков по соседству терпеливо дожидалась, пока они закончат, и можно будет спокойно сожрать обоих .

На лоджии 9-го этажа жена остервенело избивала доской своего мужа, вопя что-то о плохо приготовленном им кофе, жертва супружеского деспотизма едва успевала прикрываться от ударов руками.

На лоджии 5-го этажа толстяк в майке удовлетворялся резиновой женщиной.

На лоджии 3-го этажа свежевал родную маму сельского вида дядька в заляпанном кровью и внутренностями резиновом фартуке. Мясо он раскладывал по кастрюлям, а требуху кидал с лоджии вниз, на прокорм собакам, волкам и бомжам.

Из распахнутых окон звучало:

— Внучёк, ты мне — «шоколадку» в рот, а я тебе — шоколадку в руки!..

— Ещё раз застукаю тебя с отцом — обоим яйца оторву!..

-Но это же разврат, дядя!..
-Глупенькая, разве ж брат твоего папы может быть развратником?..

— Никогда не брал в рот…
— Ну и дурак, это ж так клёво!..
— Я имел в виду: никогда не брал в рот спиртного…
— А-а-а… Ну тогда ты – святой!..

— Братик, мне больно!..
— Сейчас доковыряю ложкой, и сразу же полегчает…

— Доця, сейчас я покажу тебе самый большой, самый вкусный, самый горячий леденец в мире!..
— Ой, не смеши меня, у нашего учителя физкультуры — и то вдвое длиннее!..

— Колбаса из девочек тоже неплоха, согласен, но всё равно из мальчишек она — вкуснее!.. Такой нежный аромат, и вкус – словно тает во рту!..

— …ртом нынешних баб не удовлетворишь — ненасытны, сучки!..

Бухали костяшками доминошники за столом. Из кухонного окна на 2-м этаже выглянула круглолицая домохозяюшка (сковородка с кипящим маслом – в одной руке, детская ножка — в другой), сердито крикнула, чтоб не шумели. Доминошники добродушно послали её на некий предмет из трёх букв, а самый балагуристый даже кинул в её окно гранату – «лимонку». Домохозяйка ловко отбила гранату сковородкой, как шарик – теннисной ракеткой, граната отлетела к доминошникам и взорвалась на столе между ними, разметав игроков в разные стороны.

В наступившей относительной тишине стало слышно, как на 1-м этаже молодые супруги, поссорившись и в целях радела имущества перепилив его всё надвое бензопилой, уговаривают слезть со шкафа свою двухлетнею дочурку — её им предстояло делить в последнюю очередь…

В центре двора пацаны играли в футбол головой негра. Что за негр, откуда взялся, где остальное туловище — никто не знал. Да и какая разница?!.

На краю крыши девятиэтажки мочилась вниз бомжиха в дырявом плаще. Кончив, начала натягивать трусы, неловко попятилась – и ухнула вниз, Пролетев до самой земли, воткнулась головой в клумбу и замерла там оригинальным «цветком», раскорячив ноги с кустиком волосатости между ними. Окрестная детсадовская малышня тотчас сбежалась с разных сторон и со смешками начала тыкать в её волосатый вонючий кустик прутиками, разъясняя друг другу особенности женской анатомии.

У гаражей какой-то мужичонка слил из канистры бензин в ведро, облил себя, долго чирках зажигалкой, пытаясь поджечь… Наконец, поджёг себя… Несколько минут бегал туда-сюда, пылая как факел и вопя как недорезанный… Потом упал, затих, продолжая чадно дымить и воняя пережаренными котлетами… Никто и глазом не моргнул. И по телику, и в окружающем насмотрелись уж…

Заметив внизу милицейскую форму, избиваемый с 9-го этажа завопил:

— Спаси, ментура, жена – изуверка жизни лишает!..
Явно страдающий глухотой участковый лишь сдунул пушинку со своего рукава. И уж тем более Витя не отозвался — не его ведь участок.

В очередной раз стукнулся головой о землю несчастный Зюзя.

Во двор с улицы вошёл сухощавый субъект с птичьим лицом и большим газетным свертком подмышкой. Оглядевшись, увидел прогуливающуюся невдалеке мамашу с колясочкой, позвал:

— Простите, гражданочка, вы не объяснили бы мне?..

— Что вам объяснить? – тут же, покинув колясочку и подойдя к нему, доверчиво улыбнулась симпатичная молодушка. Худощавый развернул свой сверток, ударил огромным мясницким топором по доверчивой улыбке, обмыл топор в луже, вытер газетой, заторопился прочь. Его догнал неизвестно откуда взявшийся вертлявый юнец с камерой, сунул ему под нос микрофон:

— Я — репортёр с городского телевидения… А вы, видимо, и есть тот самый серийный маньяк – убийца, который в последнее время терроризирует микрорайон?

— Чего надо?.. Если автограф, то я – не даю… — настороженно уставился в камеру худощавый.

— Нет, не автограф… Просто ответьте на один вопрос: какие чувства вы испытываете сразу же после того, как наносите очередной из ударов?..

— Какие чувства? – взяв микрофон в руку, удивлённо переспросил маньяк. Подумал. Пробормотал: — Сейчас проверим… — ударил топором, прислушался к себе, честно ответил: — Да никаких таких особенных чувств… Разве что туфли жмут – тесные! — сказав это, бросил микрофон на агонизирующее тело, заторопился дальше, И тут же — провалился в оставленный без люка канализационный колодец, доверху заполненный кипящими нечистотами.

— Больно!.. — ойкнуло из вонючего кипятка, пару раз плеснуло, словно рыба на плесе барахталась, а потом всё смолкло.

А к оставшейся без присмотра детской колясочки со сладко дрыхнущим младенчиком подошел какой-то серьёзный юноша в роговых очках и, воровато оглядевшись, покатил колясочку по направлению к ближайшим кустикам — явно по каким-то гнусно — развратным делишкам. Никто ему не препятствовал…