Всё не так

ВСЁ НЕ ТАК

Санька Звонарева с детства была хронической неудачницей и, судя по всему, готовилась продолжить династию матерей-одиночек, к коей принадлежала. Это если повезет, а не то быть ей старой девой, как тетка Надя, которая свою жизнь посвятила скрашиванию старости своей матери – Санькиной бабки. Бабка, Вера Устиновна, нажила двух своих дочерей, Надежду и Любовь, от двух разных мужей, с которыми прожила не более года с каждым. Мать Веры Устиновны, получившая похоронку на мужа в самом начале войны, когда будущая Вера Устиновна еще мирно плавала у нее в животе, воспитала дочь в чистоте и строгости, по возможности ограждая ее от всех неприятных жизненных моментов, которые могли бы сбить чадо с правильного направления. Она вовремя распознала в первом муже Веры Устиновны безответственного сластолюбца, а во втором – меркантильного хитреца. Вера Устиновна четко усвоила, что мужчины бывают именно этих двух типов, а самые худшие представители мужского рода объединяют в себе черты обоих.
Именно таким – безответственным сластолюбцем и меркантильным хитрецом в одном лице, был первый и последний мужчина старшей дочери, Нади. Плюс (неслыханная дерзость), он был даже не русским. Какой-то кавказец (Вера Устиновна не разбирала – какой именно) посмел целых полгода ухаживать за Наденькой явно в расчете на жилплощадь. Ухаживал красиво – с цветами, шампанским и ресторанами, что само по себе подозрительно. Когда же он обнаглел настолько, что предложил Надежде руку и сердце (на коленях, как в кино) и купил билеты, чтобы везти любимую на малую родину, знакомить с родней, Вера Устиновна не выдержала. Она открыла наивной дочери глаза на этого прохвоста, разложила все свои соображения на счет их отношений по полочкам, а когда жених явился, указала ему на дверь. Надя бросилась было вслед своей судьбе, но у Веры Устиновны очень кстати случился сердечный приступ и дочка осталась. Позже выяснилось, что никакого приступа не было, но в тот момент Надежда была сражена видом обмякшей матери, хватающей ртом воздух. Она была хорошая дочь и никогда не простила бы себе, если бы с матерью случилось несчастье по вине ее легкомыслия. Поэтому в телефонном разговоре с несчастным кавказским возлюбленным она, глотая слезы, подтвердила разрыв их отношений и больше никогда его не видела и не вспоминала (по крайней мере, вслух). После этой несимпатичной истории Надежда замкнулась в себе, перестала следить за внешним видом и коротала длинные вечера с мамой, гоняя чаи с вареньем и обсуждая политические новости. Работала она в библиотеке, немногие университетские подруги были уже давно потеряны, новых знакомств она не заводила и ни разу не пригласила домой ни одну свою библиотечную сослуживицу. Вера Устиновна была, наконец-то, спокойна за дочь.
В отличие от старшей сестры, Люба была бунтаркой. Она не пожелала учиться на педагога, как хотела мама, а пошла работать в ателье закройщицей. Вера Устиновна находила эту профессию фривольной (белошвейка) и не раз выражала свою озабоченность нежеланием дочери получать образование. Едва не хватил удар мать благородного семейства, когда младшенькая притащила домой юного Виктора и объявила, что это отец ее будущего ребенка и что он будет здесь жить. Свадьбу справили скромную: денег катастрофически не хватало, а курсант военно-морского училища Виктор был гол как сокол. Приехавшие из какой-то немыслимо дальней деревни родители Виктора были еще беднее Веры Устиновны. Несмотря ни на что, молодые были вполне счастливы первые месяцы. А потом родилась маленькая Санечка и выяснилось, что Виктор не только меркантильный сластолюбец, но и редкостный хам: позволяет себе перечить Вере Устиновне в ее собственном доме и даже ставит под сомнение правильность ее воспитания! Мама постаралась внушить своей младшей неразумной дочери всю ошибочность ее отношений с Виктором. Зятю же она со всею полнотою дала понять, насколько он лишний и чужеродный элемент в этом доме. Призвав в союзники старшую верную дочь, Вера Устиновна выдавила-таки эту мужскую заразу из своего священного гнезда аккурат, когда малышке исполнилось полгода. Люба осталась: она была бунтаркой, но не до такой степени.
Правда, спустя год, ей удалось каким-то хитрым и не совсем благородным путем получить однокомнатную квартиру и она с облегчением покинула отчий (пардон, материнский) дом, чем крайне разочаровала своих родных. Александру она сдала в ясли, сама снова пошла работать и стала вести такой же замкнутый образ жизни, что и раньше: просто по-другому не умела. Но свобода есть свобода, и некоторые качественные отличия все же появились: она следила за собой, неплохо одевалась, иногда ходила в гости и даже изредка приводила домой мужчин. Дочку Люба старалась отдавать бабушке как можно реже. Берегла ее, хотела другой жизни? Это было безотчетное стремление, просто инстинкт. Она предпочитала попросить соседей присмотреть за ребенком, родную же бабушку – только в самом крайнем случае. Всякий раз, когда Саню приводили, Вера Устиновна с неудовольствием отмечала все большие и большие пробелы в воспитании девочки. Дабы взять контроль в свои руки, она рассказывала Александре семейные хроники, морализаторская суть которых сводилась к почитанию матриарха и неприятию любых мужских форм. Санька хлопала глазами и набивала рот очередной порцией восхитительного домашнего пирога, который ей заботливо подкладывала тетка Надя. Тетка не стремилась воспитывать племянницу, только гладила ее по голове, много кормила и, подперев щеку, подолгу рассматривала, думая о чем-то своем, о грустном. Санька любила бывать у бабушки, несмотря на то, что опасалась ее строгости. Зато тетя была добрым ангелом: всегда так вкусно кормила ее и всячески баловала. Санька вообще любила везде бывать и со всеми общаться в силу своего природного дружелюбия.
Маму Санька обожала до благоговения, несмотря на то, что та не была с ней особо ласкова. В те редкие моменты, когда мама ненадолго приобнимала ее или гладила по голове, Санька жмурилась, как котенок и замирала, не дыша, стремясь как можно дольше не спугнуть ее рассеянные руки. Мать была неулыбчивой, немногословной, и строгой, иногда даже суровой. За провинности не гнушалась поркой, выбирая для этого самые безжалостные инструменты, например, скакалку. Вместе с тем она не была садисткой, наказывала всегда за дело. Чем же ее воспитание отличалось от бабкиного, от которого Санька так упорно ограждалась? Мать не читала нотаций, не боялась показаться слабой и давала дочке свободу. Например, уже лет с четырех Санька гуляла одна во дворе, правда, за малейшее опоздание бывала беспощадно бита. Санька общалась с отцом, хотя мать в свое время уверовала, что тот подлец. Сама она с Виктором держалась крайне холодно, но позволяла ему иногда брать дочку на выходные и даже знакомить ее со своей новой семьей (он недолго убивался после развода и вскоре нашел новую жену, которая быстро, одну за другой, родила ему еще двоих дочек). Санька обожала папку, его нечастые визиты с горами подарков, еще более редкие походы в зоопарк и игры со сводными сестрами. Папка был добрый и веселый, он всегда дарил таких шикарных кукол, а живописные коробки из-под заграничного печенья и конфет она хранила годами. Может быть, поэтому мужененавистничество Санькиной семьи и не прижилось в ней – отец все-таки был, хоть и приходящий.

Когда добродушная круглолицая крепышка Санька пошла в школу, выяснилось, что рвения к учебе у нее нет совсем. Мать следила только за тем, чтобы она вовремя ушла и вовремя вернулась, уроки она не проверяла, на родительские собрания не ходила. Ей было не до того – в личной жизни штормило, да и жив был в памяти внутренний протест, когда Вера Устиновна заставляла каждый день учить параграфы наизусть и по несколько раз рассказывать их, стоя на стуле, добиваясь тем самым правильного выражения. В школе Санька развивалась по-своему: у нее внезапно открылся талант к рисованию и на уроках она без конца упражнялась в конце тетрадки, не утруждая себя решением задач. Но, видимо, была не полной идиоткой, потому что умудрялась при таком отношении к учебе хватать не двойки, а тройки. Закадычных подруг у нее не появилось, потому что интересы не совпадали с интересами большинства девочек. Кроме того, она была очень нелепая со своей слишком коротко стриженой челкой, фартуком длиннее платья и колготками с отвисшими коленями. С таким чучелом приличные девочки играть не желали. Мальчишки тоже с ней не дружили, потому что не понимали ее идей: им хотелось залезть на заброшенные дачи и кидаться яблоками, а она этими яблоками предпочитала выкладывать узоры на земле. Таким образом, при общей лояльности ко всем окружающим, Санька была замкнута в своем мирке.
После школы она с ранцем за спиной бежала исследовать окрестности, постепенно расширяя круг своих интересов. Она подслушивала маршруты у мальчишек в классе и проходила их в одиночку – так было интереснее и привычнее. Вокруг было столько всего занимательного: стройка, где можно набрать липучки и использовать ее в самых различных целях, заброшенный котлован, заросший, как джунгли, в котором интересно было спрятаться и печь картошку. За дачами – старинное кладбище, где по ночам роются бандиты и ищут золото, а днем в разрытых могилах сереют трухлявые кости. Мальчишки говорили, что недавно там сняли висельника с дерева, находились и такие, кто этот ужас видел. Они, почему-то, не хотели рассказывать, какой он из себя, этот висельник.
А старый разводной железнодорожный мост через речку – это же целый мир для изучения! Как правило, он был опущен, и тогда Санька с легкостью перебиралась на другой берег по шпалам. А иногда его поднимали, чтобы мог пройти большой теплоход, и тогда приходилось лезть по крутой железной лестнице наверх, на головокружительную высоту и перебираться на ту сторону с риском для жизни. Санька проделывала все трюки с проворством обезьяны: несмотря на свое коренастенькое телосложение, она была ловкой, гибкой и неутомимой девчонкой. Зато как хорошо было забраться на высотищу и сидеть там, свесив ноги и плюя в пробегающие внизу катера. Плевки, конечно, не долетали, их относило в сторону, да и на полпути книзу они терялись из виду – такая была высота. Но все равно весело и приятно.
Отсутствие товарища не смущало Саньку, она сама выдумывала себе собеседников и вслух болтала с ними. Собеседником мог быть кто угодно – иногда папа, иногда тетя Надя или любой одноклассник, который ей сегодня приглянулся. Иногда за ней увязывалась какая-нибудь собачонка, и тогда не приходилось выдумывать – вот он, собеседник. Всех прибившихся собак и кошек Санька тащила домой и кормила, за что бывала бита матерью. «Сколько еще этих тварей блохастых ты собираешься тут кормить?!» – орала мать и пинками выталкивала гостей за дверь. «Жрать и так нечего, так еще грязи нанесут, а учиться кто будет?!» — нелогично причитала она, выбивая пыль из Санькиной круглой попы. Санька для порядка подвывала немного, даже не утруждая себя слезами, но продолжала покровительствовать всем окрестным дворнягам и помойным котам.

По окончании начальной школы у Саньки появилась классная руководительница – учительница русского и литературы Анна Степановна. Молодая, симпатичная и гиперактивная молодая дама взялась за четвероклашек по серьезному: были организованы ряд факультативов, драмкружок и стенгазета. В состав последней вошли Санька, чей талант был замечен любопытной Анной Степановной, и Машка Кривощенко, которая свой талант ни капельки и не скрывала. Машка входила в тройку неформальных девчачьих лидеров класса, кроме нее были признаны такие звезды, как Инна Селенина по прозвищу Селедка, и Юлька Пятакова, особенно симпатичная пацанам за смазливость и драчливость. Все три примы постоянно ссорились, мирились, устраивали всевозможные заговоры, вступали в союзы двух против одной, объявляли бойкоты, настраивали класс в ту или иную пользу – в общем, вели жизнь хлопотную и непонятную Саньке.
С началом работы в стенгазете Машка придирчиво изучила все стороны натуры своей коллеги и пришла к выводу: Санька – девчонка с которой можно дружить. Это объяснялось несколькими причинами: во-первых, им нечего было делить как художникам, у них была слишком разная специализация. Машка здорово рисовала людей, изображала их графически, без всяких там теней-полутонов, но чертовски правдоподобно и с большим портретным сходством. У Саньки же больше получалась природа – животные, деревья, тени-полутона. Машка лучше рисовала ручкой и фломастером, Санька – карандашом и красками. У них получился такой взаимодополняемый тандем, что ни о какой конкуренции и речи быть не могло. Такой же тандем у них получился и в дружеских отношениях. Решительная, самоуверенная, чуткая, ревнивая Машка и спокойная, медлительная, склонная к созерцанию Санька. Вторая причина их внезапной дружбы была в том, что как раз в описываемое время Селедка с Пятаковой вступили в заговор и стали плести подлые интриги с целью опорочить доброе Машкино имя. Машке нужен был союзник, хоть какой, и она нашла его – послушная, покладистая Санька, к которой с уважением относились мальчишки и держали нейтралитет девчонки. Начитанная Машка решила, что у каждого Дон Кихота должен быть свой Санчо Пансо. Так она и стала называть подругу – Санча. Ничего не слышавшая о Сервантесе Санька была не против.
Безоблачной дружбы у них не получалось. Первый раз они поссорились, когда Александра повела подружку по своим тайным местам. Считавшая себя храброй Машка стойко выдержала блуждание по зарослям котлована, переход по трубам от заброшенных дач к раскопанному кладбищу, но когда Санча привела ее на вершину разводного моста и предложила перелезть через перильца, хватаясь за шаткие скобы, дабы попасть на узкий выступ, ведущий ко второй половинке моста и, в конечном итоге, на другой берег, Машка сломалась. Она долго с тоской наблюдала, как ее верная оруженосица перелезает туда и обратно, мелькая толстыми ножками, и призывно улыбается. Потом не выдержала и разревелась. Подвывая и размазывая сопли по щекам, великая Машка Кривощенко, неустрашимая гроза всех мальчишек, с дрожащими коленками спускалась вниз по железной лестнице и мечтала только об одном – поскорее попасть домой, к маме. Расстроенная Санча звала ее и уговаривала вернуться, клялась больше не водить по страшным местам, пыталась догнать, но Машка только вжимала голову в плечи от ее голоса и ускоряла темп. Некоторое время она не могла простить свою трусость какой-то там Саньке, но в детстве все быстро забывается и работа в стенгазете снова свела их вместе.
В пятом классе Машка сдружилась с Пятаковой против Селедки и, по обыкновению, стали настраивать класс на бойкот. Никто особо не возражал и они уже потирали руки в предвкушении зрелища одинокой и печальной врагини, когда удар настиг их врасплох.
— С Селедкой не разговаривай, — буднично объявила Машка Саньке перед уроком рисования.
— Почему это?
— Почему? – Машка не сразу нашлась от неожиданности. – Ну… потому что она дура.
— Недавно у тебя Пятакова была дурой, а Селедка самой умной. А сейчас она дура. И что же она такого сделала? – Санька со всей серьезностью ожидала ответа, глядя подруге прямо в глаза. Машке сделалось не по себе, но она собралась и презрительное бросила:
— Сказала новой математичке, что нам задавали. А мы же договаривались…
— Помнится, не она сказала, а Щеглов.
— А она поддакнула.
— Почему бы с Щегловым не разговаривать? Потому что он отличник и тебе списывать дает?
— Он у меня уже получил, — процедила Машка, ей начинал не нравиться этот разговор. – И вообще Селедка жмотина, она даже не поделилась своей добавкой, когда мы на День учителя торт ели.
— С тобой не поделилась. Вот ты и не разговаривай. Почему из-за тебя с ней все должны не разговаривать?
— А никто и не будет, — вскипела Машка, — она всех бесит, эта дура Селедка. А если ты будешь с ней, то и с тобой никто не будет разговаривать.
— Лично мне она ничего плохого не сделала. И мне все равно – будут со мной все говорить или нет, — отрезала Санька, подошла к задней парте, на которой жалась, опустив голову, Селедка, и демонстративно подсела к ней.
— Предательница, — прошипела Машка, — ну смотри у меня.
Она немедленно пустила по классу записку «С Сашкой Звонаревой не разговаривать!», но народ стал роптать. Поступок Саньки вызвал у многих одобрение, ее признали чем-то вроде совести класса, а посрамленные Машка с Пятаковой вынуждены были примириться с общественным мнением. Какое-то время Санька была тенью Селедки, но в скором времени Машка примирилась с Селедкой и они стали дружить против Пятаковой, тогда к последней примкнула Санька и снова испортила план всеобщего бойкота. Когда же в шестом классе Машка оказалась в роли отверженной, Санча вернулась к ней.

Она никогда не стремилась быть первой, выбиться в лидеры, хотя могла, потому что ее честность уважали и девчонки и мальчишки, кроме того, будучи Санчо Пансо каждой из трех авторитетов, она детально изучила все их политтехнологии. Но Саньке было неинтересно сплетничать, интриговать и искать врага. Она рассеянно взирала на всю эту возню и жила какими-то своими идеями, которые не смогла бы сформулировать, если бы ей предложили. Напористая Анна Степановна, поначалу посчитавшая Саньку неким серым безынтересным элементом, который присутствует в любом классе в большом количестве, с некоторых пор стала к ней присматриваться. Как ни странно, толчком послужил один из самых громких Санькиных учебных провалов. Диктуя как-то раз предложение для разбора, начинавшееся со слов «Мы шли тихо…», учительница прохаживалась вдоль рядов, рассеянно заглядывая в тетрадки из-за детских голов. Внезапно наступила тишина, класс поднял головы. Анна Степановна застыла рядом с Санькиной партой, на лице ее читалась смесь недоумения и восторга, брови взлетели так, что исчезли под пушистой челкой.
— Класс, прошу внимания! – она двумя пальцами взяла тетрадь из-под носа озадаченной Саньки и прошествовала к доске. – Слушаем, что написала Александра Звонарева. Мышь! – Анна Степановна многозначительно обвела детей взглядом и отчеканила: — Ле Ти Ха. – Повернулась и под нарастающий смех размашисто написала на доске: МЫШЬ ЛЕТИХА. Класс грохнул. Анна Степановна воскликнула голосом спортивного комментатора: — Александра Звонарева, Советский Союз!
Когда все немного успокоились, учительница подошла к Санькиной парте, положила тетрадку и наклонилась, близоруко щурясь. Санька смущенно улыбалась, на лице не было ни тени обиды. Анна Степановна собиралась было съязвить что-нибудь еще о породе мыши, но внезапно передумала. Только тихонько пробормотала без улыбки:
— Саш, о чем ты думаешь?
Вечером того же дня она явилась домой к Звонаревым, чтобы как классный руководитель ознакомиться с условиями жизни ученицы. В тесной однокомнатной квартирке типовой десятиэтажки было бедно, но чисто. Мама Люба встретила Анну Степановну с опаской. Она страсть как волновалась, но старалась быть вежливой и даже предложила гостье чаю, от которого та, впрочем, отказалась. Внимательно оглядев комнату (диван-книжка, два кресла, журнальный столик, платяной шкаф и телевизор на ножке), учительница строго спросила:
— А где Саша спит?
— Вот… Со мной… — мать робко указала на диван.
— С вами? – Анна Степановна слегка нахмурилась, отчего хозяйка втянула голову в плечи. – Гм, — многозначительно подала голос проверяющая и после паузы спросила еще строже: — А где Саша готовит уроки?
Мать совсем растерялась, она вдруг осознала, что понятия не имеет, где и как ее дочь готовит уроки. Она перевела испуганный взгляд с учительницы на дочь и обратно и полувопросительно пробормотала, указав на журнальный столик:
— З-здесь?..
— Неа, я на кухне пишу, там удобнее, — бодро вступила в разговор Санька.
— Александра, не лезь, когда взрослые разговаривают, — материн страх пролился раздраженным всплеском. Анна Степановна метнула на нее уничтожающий взгляд и, повернувшись к Саньке, ласково спросила:
— А читаешь ты где?
— Ну, — теперь смутилась Санька: она практически не читала. – Где нибудь… На кресле или на кухне, когда ем.
— Александра! – просвистела мать.
— Любовь Андреевна! – голос учительницы стал звонче. — А где у вас хранятся книжки?!
— Здесь, в коридоре, — мать засеменила в коридор, по дороге бросая заискивающие взгляды на гостью и многообещающие (вот-я-тебе-задам-когда-она-уйдет) – на дочку. Распахнула крашенную в голубой цвет дверцу встроенного шкафа и торжественно повела рукой: — Вот.
Анна Степановна пытливо заглянула внутрь: учебники стояли на почетном месте, в углу пылилась стопка книжек-малышек, толстый том русских народных сказок (подарок бабушки) и сказки братьев Гримм в красочной обложке (подарок папы). Классная руководительница внимательно изучила содержимое полки и развернулась к матери, грозно трепеща ноздрями.
— И это все?
— Д-да… Но она еще берет книжки у нашей бабушки почитать и в библиотеке.
— Я в библиотеке только один раз была, там все так запутанно, — простодушно вставила Санька, за что была прожжена негодующим взглядом матери.
— Яссно, — с нажимом произнесла учительница и прошествовала на кухню. Там окинула взглядом допотопный холодильник и плиту на две конфорки, уселась на шаткую табуретку и положила блокнот на такой же шаткий, но опрятный стол. Небрежно указала на разложенную швейную машинку, которая занимала чуть ли не половину крошечной кухоньки: — Шьете, Любовь Андреевна?
— Да, я работаю в «Юности» закройщицей, ну и так немного, для себя. Дочку вот обшиваю, — мать с готовностью подхватила спасительную тему и открыла было рот, чтобы развивать ее дальше, но Анна Степановна оборвала:
— Отец есть?
— Есть, а как же.
— Так, есть отец… — она стала быстро-быстро строчить в своей записной книжке и, не отрываясь, продолжала: — Далеко живет? Часто навещает?
— Как же, часто, — злобно фыркнула мать. — На Новый год и День рождения только и является.
— Мам, ну ты скажешь! Вот недавно я ходила к нему в гости, я знаю, где он живет. Еще у меня есть две сестры, они папины дочки. Света и Оля. Света меня на два года младше, а Оля…
— Александра, тебе сказали – не встревай! Это не он к тебе ходит, а ты к нему! И я сколько раз говорила, чтоб ты не смела! Навязываешься, а ему и не надо! В гробу он видал!
— Любовь Андреевна, успокойтесь! Попрошу вас не кричать на девочку. Она не виновата, что любит отца, это ее право. И вообще, у меня есть подозрение, что вы ее бьете. Это правда?
Мать, еще не справившаяся с приступом ярости, только дернула плечом. Санька же, вместо того, чтобы, по логике вещей, прислониться к Анне Степановне, как к спасительнице, бросилась защищать маму:
— Ничего она меня не бьет. И чего вы на нее кричите? Она хорошая.
— Я все поняла, Саша, — учительница сухо посмотрела на девочку, всем своим видом выражая: «Эх ты, неблагодарная». Затем повернулась к хозяйке и продолжала допрос, делая пометки в блокноте: — Спиртное употребляете?
Мать испугалась уже по серьезному:
— Да нет, только по праздникам чуть-чуть.
— Водку?
— Что вы, я ее не выношу. Вина чуть-чуть, много не пью. И только по большим праздникам, на чаще и денег нет.
— Мама не пьет.
— Александра!
— Саша, я поняла!
Теперь уже обе женщины смотрели на Саньку с нескрываемым раздражением и та поспешила удалиться в комнату.
— Значит так, Любовь Андреевна. Что я имею вам сказать, — Анна Степановна закрыла блокнот, хозяйка замерла, как кролик перед удавом. – Дочка ваша учится не ахти. Ну, вы, наверное, знаете. Дневник-то ее хоть иногда смотрите?
— Конечно, все время смотрю. Троечница она, лентяйка. А я все время на работе, проследить времени нет. Вечером приду, накормлю и спать уложу. Делала уроки? Делала. Иногда поздно прихожу, у нас ведь, сами знаете… Ненормированный рабочий день. Есть заказы – работаем. Приду, а она спит уже. Сама устану – только до кровати доползти.
— Вы уж, Любовь Андреевна, находите время, — прервала учительница торопливый словесный поток. – Дочь у вас единственная, неужели все равно, как ребенок занимается? А она могла бы учиться лучше, только ее надо все время контролировать. Способности у нее есть. Немного рассеянная, зато какая фантазия! Рисует опять же.
— А вы видели? А, ну да, она же в стенгазете. Хотите, я вам ее рисунки покажу?
— Эээ… — Анна Степановна не ожидала такой перемены в лице этой женщины. Усталое, брюзгливое выражение вдруг сменилось на умильно-гордое, нежная улыбка смягчила черты. – Конечно, хочу. Пожалуйста.
Санькина мать с готовностью вскочила, побежала в коридор и стала шуршать в шкафу. Через минуту вернулась сияющая и торжественно протянула грубую картонную папку на завязках. Села напротив учительницы, выпрямилась и выжидающе замерла.
Анна Степановна с присущей ей скрупулезностью рассматривала каждый рисунок, подолгу изучала детали и за все время не проронила ни слова. Она забыла о хозяйке дома, провалившись в Санькин мир с головой. Мир трепещущих на деревьях листочков, мир лошадей, скачущих по холмистым долинам, мир извивающихся чешуйчатых драконов, сторожащих черные зевы пещер, мир испуганных нимф, обвитых струящимися волосами и странных высоких фигур в темных хламидах с капюшонами, закрывающими лицо. Несколько портретов: мама, Маша Кривощенко и какие-то незнакомые женщины: не очень профессионально, зато схвачена изюминка и выразительно распределены тени. Целая серия рисунков кота: спит, потягивается, играет, выгибает спину – все живо, весело, талантливо.
— Любовь Андреевна, — наконец прервала молчание учительница, — а вы не пробовали отдать девочку в художественную школу?
— Неа… как-то не думала. А что, надо?
— У Саши дар, я бы на вашем месте об этом очень хорошо подумала.
— Так ее водить же туда надо, а мне некогда, я все время на работе. Да еще и платно, наверняка.
— Безусловно, можно найти массу отговорок. Но то, что вы загубите ее талант, будет на вашей совести. – Анна Степановна вдруг решительно встала. – Ну, я, пожалуй, пойду. А вы подумайте.
Промаршировав к порогу, она обернулась и увидела того самого кота, портретную галерею которого только что изучала. Белый толстый разбойник юркнул в приоткрывшуюся комнатную дверь и потрусил прямо к гостье, тараща огромные желтые глаза и задрав хвост трубой. Прихрюкивая от любопытства, он стал обнюхивать ее ноги и даже встал на задние лапы, чтобы потыкаться носом в юбку. В ту же дверную щель прошмыгнула и Санька, вытянув руки и тихонько причитая:
— Филя, Филечка, ну ты куда?
— Александра! Зачем ты выпустила кота с балкона? Я тебе что сказала – не выпускать. Ты что, русского языка не понимаешь?
— Любовь Андреевна! – мать осеклась от грозного окрика учительницы. Анна Степановна, удостоверившись, что выражение лица у хозяйки самое жалкое, добавила тихо, но отчетливо: — До свидания. – Почесала у кота за ухом и обратилась к Саньке: — Ты молодец, рисуешь хорошо. Но домашнюю работу я у тебя все равно спрошу, так что готовься. – После чего развернулась и исчезла за дверью.
— Мам, а она мои рисунки смотрела?
— Да.
— А что сказала?
— Что слышала. И чего ты меня позоришь? Совсем не учишься, что ли? Зачем она приперлась? Чего ты там насочиняла? Что я пью водку, бью тебя, да? Все время меня позоришь!
Мать замахнулась, но не ударила Саньку, а тряхнула рукой, прошла на кухню и села за стол. Всхлипывая, повторила:
— Пью водку и бью тебя. Мать – чудовище. Гублю талант. А когда тебя водить-то? И где денег взять?
Мать закрыла лицо руками и зарыдала. Санька подбежала к ней, обняла и стала гладить по голове, приговаривая:
— Дура эта училка, чего ты из-за нее плачешь? Не плачь, мам, ну не плачь.

В художественную школу мать все-таки Саньку отдала, договорившись с отцом, чтобы тот платил за обучение. Дорогу Санька находила сама – это ей раз плюнуть. Но выдержала она ровно месяц, потом забросила занятия. Скучно, надоело, да и лень. Ей хотелось рисовать красавиц и драконов, цветы и лошадей, а на занятиях предлагали какой-то ерундой заниматься – кубы, да шары. В общем, вопрос с обучением отпал сам собой, чему мать была даже рада, хотя для порядка поругалась, конечно.
Анна Степановна стала задавать Саньке дополнительные задания и всегда контролировала их выполнение, даже если приходилось оставлять девочку после уроков. Санька отчаянно ленилась, у Анны Степановны часто опускались руки, но она упорно продолжала выбивать из девочки интерес к чтению. Через какое-то время ее труды стали приносить результаты: Александра вдруг ни с того, ни с сего написала необычайно интересное, даже талантливое сочинение по одному русскому классику, из коего выяснилось, что она прочла все его программные произведения, все дополнительно заданные учительницей и даже сверх того. Потом она так увлеклась Островским, что прочитала его «Грозу» уже к первому занятию, посвященному творчеству писателя, и даже сама вызвалась рассказать наизусть монолог Катерины. Правда, очередного недоразумения обойти не удалось, на то это была и Санька.
— Почему птицы не летают так, как люди? – вопросила она необычайно проникновенным голосом, обводя класс сияющими, одухотворенными глазами. – Я спрашиваю, почему птицы не летают так, как люди?!
Когда класс отсмеялся, она все же прочла монолог Катерины, но уже без начального воодушевления. Анна Степановна так испереживалась за свою подопечную, что не заметила, как изгрызла ногти по застарелой, все время подавляемой, привычке.
Саньке, однако, нравилось не все из школьной программы. Поначалу она стеснялась объяснять почему, просто не представляла, как можно вступить со взрослым в дискуссию. Но потом, освоившись в общении с Анной Степановной, она стала высказывать свое мнение и учительница была поражена разумными доводами из уст девочки. К слову сказать, их вкусы совпадали. Анна Степановна не понимала, как можно было включить в детскую программу некоторых авторов и это как раз оказались нелюбимые авторы Саньки.
Александра заметно подтянулась и по другим предметам, хватая уже чаще четверки, чем тройки, по литературе же она имела стабильную «пятерку». Но идиллия закончилась после восьмого класса, когда Анна Степановна ушла в декретный отпуск. Этим же летом мама отправила Саньку в летний лагерь, где дочка постигала другие премудрости: научилась курить и впервые попробовала дешевый портвейн, осветлила челку до блекло-рыжего цвета, влюбилась в мальчика и подралась из-за него с другой девочкой. Приехав в город, она пошла в парикмахерскую, чтобы сделать себе модную стрижку и химзавивку (денег дала тетя Надя), одела модные туфли (папа подарил), подвела глаза карандашом и явилась в школу вся такая загадочная. Естественно, новая классная руководительница сразу приклеила к ней ярлык «испорченной девчонки из трудной семьи». Учеба была заброшена окончательно и бесповоротно, ведь такого жесткого контрольно-надзорного органа, как Анна Степановна, больше не существовало. Но Саньке было все равно, у нее появилась масса других забот и интересов, прежде всего, ее распирало от желания поскорее рассказать Машке о своей летней любви.

Любовь была первая, трепетная и волшебная. Вадик Карандашов – для своих пятнадцати лет очень высокий и плечистый парень с девически красивым лицом, щеголял томными манерами начинающего ловеласа. Санька глядела на него с немым восхищением, как на сказочного принца, совершенного со всех сторон. Сама она была далеко не красавица, но выглядела старше своих лет, что для Вадика являлось определяющим обстоятельством. Поначалу он не обращал внимание на невысокую молчаливую девчонку, пока та первая не подошла к нему и не предложила написать его портрет. Это было так неожиданно на фоне постоянно хихикающих дур («Вадичка, у тебя такая смешная фамилия… Карандашик»), что он сразу согласился. Во-первых, это льстило его самолюбию и подогревало уже развитый нарциссизм, во-вторых, внимательно оценив художницу, он одобрил ее развитую не по годам грудь, тонкую гибкую талию, крепкие гладкие ножки и маленький упругий зад. Лицо не выдающееся, но интересное: широкие скулы, узкий подбородок и раскосые светло-серые глаза, такие прозрачные, что смотрят как будто сквозь. Правда, такие тонкости Вадика уже не интересовали – полной груди было вполне достаточно. Жаль, что девственница – это выяснилось на первом же свидании. Но ничего, опыта с девственницами у него еще не было, это даже интересно. Вадика еще в двенадцать лет соблазнила разведенная и бездетная подружка матери, затем он, уверовав в свою исключительность, уже сам соблазнял девиц как минимум на пять лет старше себя, но вот ровесницы, да к тому же невинной, у него еще не было.
Пока девушка водила карандашом по бумаге, он упражнялся в словесном обволакивании и оттачивал искусство намеков большей или меньшей степени прозрачности. Под конец свидания обычно бледная Санька пылала светофорной краснотой. На втором свидании Вадик сделал попытку обнять ее, предвкушая пружинящую мягкость груди под своими ладонями, но она была так растеряна, что увернулась от протянутых рук и умчалась в свой корпус, позабыв рисунок. Вадик раздосадовался было, но уговорил себя потерпеть (девственница же) и подобрал упавший лист бумаги. Придирчиво рассмотрев наброски себя, любимого, он остался в целом доволен, но отметил ряд моментов, которые надо было поставить ей на вид в следующий раз: рот какой-то непонятный, глаза маловаты (неужели и вправду?), а вот родинку на щеке можно и убрать.
Санька полночи не спала, нещадно ругая себя за тупость и закомплексованность. А вдруг он обиделся и завтра не поздоровается с ней? Санька решила быть более сговорчивой и на следующий день, обрадовавшись, что Вадик изъявил желание продолжить работу над портретом, дала себя поцеловать. Впечатление от первого поцелуя было не ахти: слишком мокро, а Санька была брезглива. Зато его уверенные руки, нежно поглаживающие ее грудь, понравились куда больше. Было что-то совсем новое в этом щекочущем чувстве, которое затопляло ее в ответ на прикосновения Вадика. Настолько новое и настолько сильное, что сломило стыдливость, отбросило ее в сторону, как смятую бумажку. Но когда его руки спустились вниз и проникли под юбку, стыд, все-таки, победил. Санька дернулась всем телом и очень серьезно посмотрела на парня. Он торопливо забормотал:
— Прости, Сань, прости. Я не хотел тебя обидеть, правда. Я не буду, если ты не хочешь. Понимаешь, не сдержался. Я ведь так тебя… — вместо окончания Вадик въелся возбужденным взглядом в ее рот.
«Хочу», — мысленно закончил он. «Люблю», — мысленно закончила за него Санька. Сердце ее оглушительно бухало где-то в висках. Она обвила шею Вадика руками, порывисто поцеловала его в губы и, резко оттолкнув, убежала. Ворвалась в свою комнату, бросилась на кровать и долго не могла уснуть, дрожа всем телом и прижимая руки к горящим щекам.
На следующее утро одна из перезрелых девиц, составлявших что-то вроде лагерного ареопага, насмешливо спросила Саньку:
— Что, с Карандашиком гуляешь?
— А что?
— Ну гуляй, гуляй. Днем он Маринке сиськи мнет, а вечером тебе, значит. Шустряк.
Одеревеневшая Санька посмотрела вслед ухмыляющейся товарке и, оставшись одна в комнате, безудержно разревелась. В голове не укладывалось, как он мог, Он – сказочный принц? Призвав на помощь все свое художественное воображение, Санька представила себе эту картину: Вадик и заносчивая белобрысая Маринка обнимаются, целуются, он гладит ее грудь… Слишком живо представила, слишком красочно, так, что слезы хлынули с новой силой. Сиськи мнет! Это же надо такое сказать про Вадика! Внезапно снизошло просветление. Конечно же, нельзя. Пошлое словосочетание так же не подходит к его нежным, изящным рукам, как определение «шустряк» и вся эта мерзкая картинка в целом – к нему самому. Санька успокоилась и даже заулыбалась. Здравый смысл попробовал было тихо вякнуть: «Почему бы и нет?», но она героически приказала слушать сердцем. А сердце пело от любви: «Нет, он не мог. Только не он. Человек с таким синими глазами и пушистыми ресницами не может «мять сиськи» двум девчонкам одновременно. При чем тут Маринка? Это же у нас любовь. Я его художник, он восхищается мною так же, как я восхищаюсь им. У нас особенные отношения и Маринка здесь рядом не стояла. Все эти разговоры – зависть и клевета».
Спокойная и уверенная Санька прошествовала в столовку, где надеялась увидеть улыбку любимого, которая развеет последние сомнения. Но там ее ждала душераздирающая картина: наглая белобрысая Маринка отчаянно кокетничает с Вадиком и даже приобнимает его за талию! А он улыбается, но руки держит при себе. Последнее обстоятельство воодушевило Саньку: «Да он просто не знает, как отделаться от этой потаскушки». Кроме того, в мозгу вспыхнула торжественная фраза из какого-то кинофильма: «За любовь надо бороться!» Отбросив нерешительность и подавив в себе последние миролюбивые настроения, Санька двинулась вперед. Подойдя к обидчице со спины, она резко дернула ее за волосы, развернула к себе лицом и, подумав долю секунды, закатила шикарную звонкую пощечину. Кино так кино. Обалдевшая Маринка застыла с разинутым ртом, по лицу поползли малиновые пятна. Она была совсем не красивая в этот момент и Санька приглашающе взглянула на такого же обалдевшего Вадика, мол, посмотри, с какой чумой ты тут любезничаешь. Вокруг образовалось кольцо жаждущих зрелища. И оно не замедлило последовать: оправившаяся от первого шока Маринка нагнула голову и ринулась прямо на Александру, растопырив скрюченные пальчики и явно нацеливаясь на ее шевелюру. Но Санька имела опыт дворовых боев и с девчонками и с мальчишками: она отскочила в сторону и с размаху саданула нападающей кулаком по шее. Маринка зашипела и принялась размахивать руками, как мельница. Санька отражала удары, но природная медлительность подвела: противница исхитрилась-таки добраться до ее волос и стала их отчаянно драть, пригнув Санькину голову чуть ли не до колен. Александра не ожидала такого поворота, она попыталась несколько раз вывернуться, но становилось только больнее. Тогда она не придумала ничего лучше, как тоже вцепиться в Маринкину прическу и пригнуть ее голову вниз. Так их и застала директриса: стоящими головами вниз, попами вверх с переплетенными руками, отчаянно колошматящими друг другу лохмы.
— Раньше в деревнях для таких случаев всегда находился ушат холодной воды, — раздался металлический голос директрисы, — обдашь хорошенько, глядишь – и расцепятся.
Раздалось угодливое ржание и под него не сразу, постепенно, дерущиеся отпустили друг друга и красные, растрепанные, выпрямились перед начальством.
— Ну, — директриса задержала презрительный взгляд на каждой, — и кто начал?
— Она! – выкрикнула Маринка и скуксила лицо.
— Она! – подтвердил хор азартных зрителей.
Санька пытливо посмотрела на Вадика. Он ничего не говорил, но был готов лопнуть от смеха. Это показалось ей несколько странным, но думать сейчас было некогда, потому что директриса смотрела теперь на нее в упор.
— Фамилия?
— Звонарева.
— Что ж, Звонарева, можешь собирать вещи. Надеюсь, уже сегодня тебя здесь не будет.
Но Саньке предстояло провести в лагере еще одну ночь, прежде чем за ней смогла приехать мама. Это была самая запоминающаяся ночь за все время пребывания. Ареопаг, проникнувшийся к ней уважением за бойцовские качества, устроил настоящие прощальные гастроли. Для начала ей покрасили челку гидропиритом, что накладывало некую печать посвященности во взрослую жизнь. Затем ввели в таинства курения и распития спиртного. Справившись с приступом тошноты от первой затяжки, Санька маленькими глоточками, отчаянно морщась, одолела полкружки «Агдама». Одолев, почувствовала любовь ко всем окружающим и поведала развеселившимся девицам историю своих отношений с Вадиком Карандашовым. Старейшины одобрили Саньку и осудили Маринку, отлученную от праздника за стукачество. Затем все вместе решили, что с Вадиком необходимо выяснить отношения, для чего организовали влюбленным встречу в два часа ночи в закутке за волейбольной площадкой. Сонный Вадик поначалу рассердился на беспардонных пьяных девок, ввалившихся в комнату и путанно предъявлявших какие-то требования. Но, раскусив ситуацию, смягчился: пьяная Санька, ожидающая его в укромном месте в свою последнюю ночь пребывания в лагере – это тот самый шанс для него обогатить сексуальный опыт. Молодой организм быстро справился с сонливостью и он бойко проследовал к пункту назначения.
— Вадик, — Александра упала в его объятия совсем как это делали прекрасные окринолиненные дамы в мушкетерских фильмах. – Вадик, я завтра уезжаю.
— Я знаю, Сашуль, я знаю. Я буду скучать, котенок, — промурлыкал он, возбужденно шаря по ее телу.
— Но мы же встретимся, Вадь? У меня нет телефона, но ты дай мне свой, я буду звонить, — откровенно говоря, Санька ожидала, что ее принц скажет что-нибудь типа «я здесь один не останусь, завтра вместе поедем», но вместо этого он раздраженно зашептал:
— Давай потом эти телефоны, давай завтра. Лучше расстегни свою юбку, а то у меня не получается.
— Нееет, давай я запишу телефон, — Санька попыталась игриво оттолкнуть его, но получилось грубо, потому что с координацией у нее сейчас было плоховато. Выудив откуда-то микроскопический блокнотик с огрызком карандаша, она жеманно погрозила ему пальчиком. — А то что, зря я записную книжку брала?
Вадик терпеливо вздохнул и принялся диктовать. Но Александра как будто издевалась: записывала ужасно медленно, десять раз переспрашивала. На самом деле, конечно же, не издевалась, а просто была очень пьяная, но Вадику казалось, что она нарочно затеяла дурацкий спектакль, чтобы оттянуть главное блюдо – себя. Когда Санька, наконец, закрыла свой блокнот и подняла мутные глаза, он готов был ударить ее. С трудом подавив злость, Вадик изобразил улыбку и притянул объект к себе. Надо сказать, что весь предшествующий вечер Санька морально готовила себя к лишению невинности именно сегодня и именно с этим человеком. Морально она и была готова, но не физически. Первое в ее жизни возлияние, да еще и в изрядном количестве, да еще дешевым пойлом, не преминуло сказаться самым неприятным образом. В тот момент, когда Вадим боролся с застежкой лифчика, ее сотряс первый рвотный позыв. С трудом сдержавшись, позеленевшая Санька, запинаясь, пробормотала:
— Мне чего-то плохо. Можно я выйду?
— Какое выйду, Саш? – Вадик уже справился с лифчиком и вид упругих налитых грудей начисто вымел из головы все остальное. – Никакого «выйду». Давай-ка, уберем вот это, — и он с азартом потянул вниз ее белые в красный горошек трусы.
Второй позыв Санька сдержать не смогла. Размашисто отпихнув его жадные руки, она бросилась к выходу, но не добежала и на полпути изрыгнула бурный фонтан. С отвратительнейшим утробным звуком. Руки и другие части тела Вадика бессильно повисли. Но это было только начало. Третий спазм свалил Саньку с ног и она продолжала опорожнять желудок, лежа ничком. Понаблюдав некоторое время за этой картиной, он несколько раз зевнул, подосадовал, что завтра не выспится, шепотом обругал возлюбленную отнюдь не шекспировскими сонетами и нехотя подошел.
— Сашуль, давай я тебе помогу, — Вадик заботливо убрал волосы с ее лица. Подождав, когда она иссякла окончательно, он помог ей подняться и одеться.
— Боже, со мной это в первый раз, — промямлила Санька и разревелась. – Тебе, наверное, противно смотреть на меня.
— Сашуля, ну что ты говоришь. Со всеми бывает, со мной – сто раз. Ты не можешь быть противной.
Она взглянула на Вадика с благодарностью, робко прислонилась и обвила руками его талию. Подняла измученное лицо и тихонько спросила:
— Ты меня любишь?
— Конечно, люблю, котенок, — проникновенно ответил Вадик.
— Тогда поцелуй.
Внутренне содрогнувшись, он осторожно прикоснулся губами к ее лбу и накинул ей на плечи свою куртку.
— Ты вся дрожишь.
— Мне холодно.
— Пойдем скорее.
— Я не хочу уходить от тебя.
— Мы увидимся завтра. Я приеду в город через две недели. Ты будешь мне звонить. Мы будем вместе, котенок.
Вадик говорил автоматически какие-то фразы, суть которых сам не улавливал. Он тоже очень замерз и больше всего на свете хотел спать, былое возбуждение растворилось в промозглом холоде. Он обнял Саньку и быстро повел к жилому корпусу, по пути повторяя, как заклинания, все сказанное с небольшими вариациями. Она же растворилась в его теплых объятиях и ловила каждое слово, наделяя их особым, неповторимым смыслом. Оставив Саньку у порога девичьей спальни, Вадик возложил все надежды на завтрашний день, бегло поцеловал ее и резво упорхнул.
Соседки по комнате уже давно спали мертвецким сном пьяных подростков, некоторые даже храпели. Зато на следующее утро они набросились с расспросами и требовали все подробности. Все подробности Санька восстановить не смогла, но главного не забыла.
— Так что, ничего не было? Ты, Сань, продинамила Вадика Карандашова? Ну ты, мать, даешь! Молодец!
Таким образом, в лице общественности Санька вновь выступила героиней, хотя сама была крайне разочарована вчерашним днем. Она поклялась больше никогда не пить, во всяком случае, перед таким ответственным событием, как ночь с любимым. Ей было страшно стыдно за свою рвотную вакханалию, но девицы, похоже, находили это забавным. Все не так прошло и в прощании с Вадиком. Санька планировала провести полдня до маминой электрички, гуляя с ним по берегу залива, но он куда-то пропал. Она искала его все утро, но видела только издали. Вадик тщательно скрывался, потому что Санька была уже пройденным этапом, а уделять пройденному этапу драгоценное время, да еще на глазах у всего народа, посреди бела дня, представлялось неумным. Над ним и так уже посмеивались после истории с дракой в столовке. Хотя, с другой стороны, льстит: вот идет Вадик Карандашов, из-за которого бабы дерутся.
Он пришел только перед самым обедом, потому что точно знал: Санькин поезд через полчаса. На ее торопливый допрос он выдумал целую историю о работе, которую выполнял в наказание за какую-то провинность. Бедняга Санька лихорадочно выискивала момент, чтобы им можно было уединиться и попрощаться как следует, но все опять вышло не так. Только прикоснувшись к руке своего принца, она увидела маму, выходящую от директрисы. С болью в глазах она украдкой послала воздушный поцелуй и обреченно затрусила к разъяренной родительнице. Вадик тоже изобразил на лице что-то вроде тоски, помахал рукой и с облегчением отвернулся. Его ждали новые приключения в лице одной вертлявой брюнеточки, которую он приметил накануне.

Эта история из уст Саньки была подернута таким романтическим флером, что Машка Кривощенко только завистливо ахала и выспрашивала детали. Александра очередной раз удивила: кто бы мог подумать, что эта неказистая чудачка переплюнет всех девчонок класса по части взрослых похождений?
— Ну и что, вы встречались?
— Нет, только созванивались. Я ему звонила от Дашки два раза, мы долго болтали. Дашка бесилась, не дала поговорить.
— Да она завидует, корова эта, — Дарья была Санькиной соседкой и та с ней часто общалась по тем или иным вопросам, вызывая у Машки ревность. – Приходи лучше ко мне звонить.
— Ага.
Сказано – сделано. Сгоравшая от любопытства Машка гадала: так ли он хорош, этот принц, как о нем рассказывает подруга. Ей не верилось, что кто-то действительно видный мог запасть на такую серую мышь. Прослушивание телефонного разговора могло дать представление хотя бы о его интеллектуальном уровне. Получив согласие Саньки, Машка примостилась к параллельному телефону, дабы оценить Прекрасного Незнакомца вербально.
— Алло, — ничего голосок: взрослый такой, приятный.
— Вадик, — голос Саньки, напротив, звучал каким-то дурацким писком, — это я. Узнал?
— Конечно, котенок. Как сама?
Чем дольше она слушала, тем ей больше хотелось на него посмотреть. Он был явно не глуп, остроумен и вальяжен. Если бы она точно не знала, что ему четырнадцать лет – ни за что бы не поверила. К тому же он явно посмеивался над Санькой, неужели она этого не замечает? Господи, да она страшно тормозит, хихикает, как дура. Ужас! Машка поежилась от неловкости за подругу. Бедняга, она пытается назначить ему встречу, а он кормит каким-то байками. Да он просто не хочет с ней встречаться, он издевается. Ей стало так жаль глупыху Саньку, что она решила немедленно прекратить этот балаган. Только открыла рот, чтобы вставить язвительное замечание, как речь зашла о ней и она замерла.
— От кого ты звонишь? От сисястой Дашки?
— Нет, от Машки.
— Ха! Машки-Дашки. Машка такая же сисястая?
— Нет, совсем не сисястая. Она худенькая и очень симпатичная.
— Дааа? Симпатииичная? – нараспев произнес Вадик. — Познакомишь?
Ну, это уже слишком. Это откровенное неуважение к Саньке, она этого не заслужила.
— Не познакомит! – рявкнула Машка. – Я не собираюсь знакомиться с чужими парнями. Сань, клади трубку, ты что, не видишь – он над тобой издевается?
— Маш, да он прикалывается, чего ты?
— Маш, да я прикалываюсь, чего ты? За подружку испереживалась?
— Да, испереживалась. Как ты с ней разговариваешь? Она тебя… хорошо к тебе относится, а ты ее подкалываешь.
— А ты подслушивала.
— Нет!.. Да. Мне Санька разрешила.
— Что, параллельный телефон?
— Да.
— Ну вы даете. Я что-то типа аттракциона?
— Вадик, ну зачем ты так, — заволновалась Санька. – Просто…
— Что просто? У нас с тобой отношения или цирк? Я фигею. Ладно, Саш, мне сейчас некогда разговаривать, пока.
— Подожди! – Санька чуть не плакала. – Когда тебе позвонить?
— Не знаю.
— Вадь, не обижайся. Пожалуйста.
— Я не обижаюсь.
— Я тебе позвоню завтра, а?
— Как хочешь.
— Вадик, ну скажи.
— Ладно, позвони мне завтра.
— Все хорошо, без обид?
— Без обид. Ладно, мне и вправду пора.
Машка поспешила в другую комнату и застала там окаменевшую с пикающей телефонной трубкой подружку. Санька подняла на нее жалкий, растерянный взгляд, поморгала и уставилась куда-то вбок.
— Только не говори, что я тебе все испортила! – запальчиво крикнула Машка. – Господи, ты что, не понимаешь, что он над тобой смеется?
Санька снова перевела на нее дурные глаза и молча покачала головой. Около получаса Машке пришлось толкать пламенные речи, приводить примеры, тормошить Саньку и извиняться перед ней, тут же нападая, чтобы та немного пришла в себя. Из всей кавалькады доводов, приведенных подругой, до нее дошел самый главный: если бы все было хорошо, Вадик давным-давно с нею бы встретился. Она великодушно простила Саньку за грубое вмешательство в свою личную жизнь и пошла домой горевать над мимолетностью чувств. Невдомек ей было и то, что в этот же вечер Вадик позвонил Машке.
— Ну, здравствуй, Маша.
— Это кто?
— Типа ты меня не узнаешь.
— Откуда у тебя мой телефон?
— От верблюда.
— Говори, а то кладу трубку.
— Номеропределитель.
Машка невольно присвистнула. В конце восьмидесятых номеропределитель был почти такой же экзотикой, как и мобильный телефон. «Мальчик-то из мажоров», — подумалось Машке и она оттаяла настолько, что согласилась на встречу. Правда, поначалу она решила назначить встречу и не приходить, чтобы наказать распутного подлеца, но потом любопытство взяло верх. Она знала, что поступает нечистоплотно по отношению к подруге и надо отдать должное: совесть ее мучила. Вероятно, это был первый по-настоящему подлый поступок в ее жизни. Но надо же было посмотреть на этого красавчика, о котором ей все уши прожужжали!
Действительность превзошла все ожидания. Парень был очень красив, очень высок, выглядел намного старше своего возраста, одет по последнему писку моды, к тому же элегантен, галантен, остроумен и оч-чень увлечен Машкой. По крайней мере, ей так казалось. Он пожирал ее глазами, как бы нечаянно прикасался к рукам, улыбался чарующей улыбкой, предугадывал желания и был так внимателен, так заинтересован. Они долго гуляли, а потом взахлеб целовались в подъезде, никак не желая расставаться. В конце концов, Вадик попросил у нее взаймы денег на такси, так как было уже поздно, и страстно пообещал позвонить завтра же. Машка даже нисколько не засомневалась в его словах, дала все, что было в кармане и, как на крыльях, влетела домой, не обращая внимания на брюзжание родителей. В кровати она долго вертелась, все вспоминала его лицо, как из каталога «Отто», его голос и многообещающие прикосновения. Душа пела, угрызения совести уже не мучали: Санька с ее растерянным взглядом отодвинулась куда-то на задний план. Ей казалось, что грядет нечто настоящее, долгожданное, переворачивающее жизнь.
Но ничего не случилось. Поначалу Вадику понравилась стройная, ярко одетая и бойкая девчонка, но вскоре своим наметанным глазом он понял, что перед ним очередная девственница и заскучал. Как-то он поостыл к девственницам. После первого ощупывания, прикрытого порывистым объятием, он стал уже откровенно зевать, мысленно классифицировав вторую Санькину подругу ДДС, что расшифровывается, как Доска Два Соска. Не то, что первая Санькина подруга: вот там были сиськи. И вообще девица была по его вкусу: зрелая, если не сказать перезрелая, траханная-перетраханная. Такую где хочешь можно поиметь. Вадик ее и поимел прямо в подъезде, возле мусоропровода. А эта цаца типа умная, книжки читает, сисек нет ни фига, вся такая романтическая. Взял у нее деньги на мотор (не тратить же свои, кровные) и с облегчением поехал домой, где его ждал теплый ужин. Естественно, никакого звонка не последовало, на следующий день Вадик уже забыл о вчерашних объектах и переключился на сегодняшние.
У Машки не было его телефона. Не просить же у подруги. Прождав несколько дней, она поняла, что ее надули, и страшно разозлилась. Позлилась немного и расслабилась. Ну не понравилась она Прекрасному Принцу, ну продинамил он ее. Даже, стервец, деньги не потрудился вернуть – целых пять рублей. Вспомнила номеропределитель и готова была поклясться, что с Дарюхой он тоже погулял. Это вообще показалось ей смешным и она расслабилась окончательно. Даже почувствовала небольшую благодарность за приобретение бесценного опыта: теперь она уже немного разбирается в лощеных красавчиках. Саньке же она решилась признаться в своем неблаговидном поступке только через три года, когда все страсти-мордасти были забыты и они могли с чистым сердцем над этим посмеяться.

После ухода Анны Степановны единственным человеком, который еще верил в Саньку, была Машка. Именно она убедила подругу не бросать учебу, когда та собралась уходить после восьмого класса в ПТУ. «Никого не слушай! – кричала она, — учись как все нормальные люди, твое место в университете». Время от времени она подкидывала ленивой Александре книжки, большинство из которых никогда так и не были прочитаны, любила вытягивать на познавательные разговоры, дискуссии, с интересом выслушивая ее мнение. Прочитав новую книгу, она мчалась к подруге, чтобы подробно пересказать и поделиться своими соображениями по тому или иному вопросу. Санька, в свою очередь, делилась впечатлениями от просмотренной по телевизору программы. Они показывали друг другу рисунки и без обид их критиковали. Интересы у них были схожие и весьма типичные для девочек-подростков: сплошная романтика, приправленная мистицизмом. В основном, их научные диспуты проходили у Саньки, так как мать была все время на работе и они могли делать, что хотят: курить на балконе, разрисовать лицо акварельными красками, нарядиться в самые нелепые мамины шмотки и беситься под музыку, печь пироги с яблоками и с изюмом. Один раз мать их застукала за поеданием этих самых пирогов и устроила страшный разгон. Она орала: «Денег нет ни черта, а они столько яиц с сахаром перевели!» и конкретно Машке: «Иди домой и там пеки пироги, если твои родители такие богатые!» Родители Машки не были ни богатыми, ни бедными, это была самая обычная семья: папа, мама и две дочки. Они попробовали было перебраться к Машке, но испортили пироги, потому что Санька была незнакома с их духовкой. Да и старшая сеструха торчала дома с обеда, внимательно следя за их разговорами. Поэтому перебазировались они опять к Саньке, но теперь предпочитали торчать в подъезде: там и покурить можно было, не сходя с места, и встретить соседку Дашку, поболтать.
Дашка, неряшливая дебелая девица, училась в параллельном классе и вела маргинальный образ жизни. Школу она практически забросила, дома часто не ночевала, а то и пропадала куда-то на целые недели. Говорила, что ее отчим бьет, хотя это было непохоже на степенного, вальяжного, хорошо зарабатывающего господина. Из своих загулов Дашка возвращалась еще более неряшливая, чем обычно, к тому же от нее исходил жестокий запах окурков, перегара, грязных носков, пота и других прелестей, которые девчонки даже не смогли бы идентифицировать. Но запах стоило потерпеть для того, чтобы выслушать диковинные рассказы об ее похождениях. К тому же, несмотря на свою убогую одежду и бродяжнический вид, она всегда была при деньгах и не жадничала, угощая соседок конфетами и сигаретами. А уж какими она их угощала историями – заслушаешься. Правда, девчонки знали за Дашкой грешок вранья: иногда она врала так упоенно, что через полчаса забывала и врала уже по-другому. Поэтому на рассказы о парнях, кладущихся штабелями у ее ног, они только снисходительно посмеивались. Пока однажды не наткнулись в подъезде на картину: издевательски ухмыляющаяся Дашка с торчащими в разные стороны патлами наполовину грязно-белого, крашенного, наполовину темно-серого, природного, цвета, в облезлой дермантиновой куртке, длинной грязной синтетической юбке, вместо пуговицы сколотой английской булавкой, и раздолбанных мокасинах мужского размера, а перед ней чудесный, хорошенький, чистенький, модненький мальчик, от одного вида которого у Машки слюнки потекли. Мальчик стоял на коленях, цеплялся за юбку и униженно скулил:
— Ну Даша, ну Дашенька…
— Отстань, заколебал, — и, пиная в бок ногой, — встань, урод, че ты меня позоришь?!
— Даш, я для тебя все…
— Че ты все, че ты все? У тебя че, деньги есть? Говно ты на палочке, а не все! Вставай, упырь, мои подруги на тебя смотрят.
— … все сделаю, Даш. Только не гони, не надо.
Машка с Санькой поспешили скрыться с этой убийственной мизансцены и, посовещавшись, решили, что мужская душа – совсем потемки. Но к Дарье стали относиться с некоторой долей уважения и даже прислушиваться к ее мнению по специфическим вопросам. Санька даже стала чаще к ней забегать по-соседски. Дашка поняла это на свой лад и предложила ей как-то раз вместе прогуляться. Привела в крутую по тем временам гостиницу, прямиком в бар, и величественным жестом заказала два бокала самого дешевого вина. Санька оробела: она ни разу не была в барах, равно, как и в гостиницах, одежда на ней была далеко не парадная (впрочем, на Дашке было обычное рубище, что выглядело гораздо плачевнее, чем Санькин скромный, но опрятный туалет), но самое ужасное, что кругом сидели старые немцы и делали вид, что их не замечают, хотя сами постоянно зыркали выпуклыми глазами. Санька съежилась, с минуты на минуту ожидая, что появится какой-нибудь страшный дядька и выгонит их поганой метлой. Страшный дядька появился, но метлой не погнал, а тоже сделал вид, что их не замечает, хотя покосился многозначительно. Дашка в ответ ему подмигнула и обвела бар хозяйским взглядом, развязно закинув ногу на ногу. Она заговорила с Санькой о какой-то ерунде, а сама продолжала шарить глазами вокруг. Санька старательно поддерживала разговор, но, заметив, что ее не слушают, скоро затихла. Некоторое время они молча цедили вино, пока Дашка вдруг не сказала: «Ага» и ретировалась за соседний столик. Санька заерзала: мало того, что ей и так было крайне неуютно, она еще осталась в одиночестве. Два явно подвыпивших и еще не совсем трухлявый фрица с раскрасневшимися лицами что-то весело говорили Дашке, толкали друг друга локтями и громко (как Саньке показалось, нарочито громко) гоготали. Дашка жеманно хихикала и пыталась ломано с ними объясниться, в основном, на языке жестов. Санька уткнулась взглядом в скатерть, щеки ее пылали. Ситуация виделась какой-то нелепой, в один момент ей показалось, что говорят о ней и она подняла глаза. Действительно, оба немца откровенно на нее смотрели и скалились во весь рот, а Дашка что-то говорила на очень корявом немецком и бесцеремонно тыкала в нее пальцем. Санька встала и собралась было направиться к выходу, но вся троица призывно замахала. Смущенно улыбнувшись, она подошла и села за их столик. Один из немцев тут же придвинулся и обнял ее за плечи. Дальнейшее было как-то смазано: немец что-то говорил, жарко дыша прямо в лицо, она смотрела в его водянистые глаза, в бледный, плоский рот и с ужасом ощущала руку, деловито ощупывающую ее грудь, бока, бедра. Когда же рука залезла ей под юбку, бесцеремонно пропихивая себе путь между пухлых ляжек, Санька очнулась. Она вскочила, чуть не опрокинув столик, и бросилась к двери с отчаянно колотящимся сердцем. Она не чувствовала ни страха, ни злости, а только сильное, до дурноты, отвращение.
Выбежав из гостиницы, Санька остановилась, ослепленная ярким солнцем после полутемного бара. Немного отдышалась, но отвращение не проходило: ей казалось, что ее испачкали чем-то вязким и склизким. Следом вышла Дашка.
— Куда ломанулась?
— А?
— Куда, говорю?
— Домой.
— Че, дура? Деньги не нужны?
Санька дико на нее посмотрела и поспешила уйти. Дашка презрительно посмотрела ей вслед и, пожав плечами, вернулась в бар. Дитрих немного расстроился: ему понравилась экзотическая скуластость «Алекзандры» и впечатлила ее застенчивость. Но Штефан дал понять, что «Дариа» готова развлечь их обоих, сама Дариа ласково улыбнулась и подмигнула, после чего Дитрих повеселел.
А потрясенная Санька не решилась об этом никому рассказать, ей было ужасно стыдно. Небось, нормальные девчонки не попали бы в такую жуткую ситуацию, Машке ведь никто не предлагает ублажать старых уродливых немцев. Ей стало страшно, что Машка об этом узнает, тогда она точно не захочет иметь с ней ничего общего. Все еще чувствуя себя грязной, Санька пришла домой, залезла под душ и долго мылась, рискуя содрать себе кожу мочалкой и стараясь не смотреть вниз, на голое тело. Помывшись, она достала из коридорного шкафа книжки-малышки и прочитала все от корки до корки. После этого, немного успокоившись, она легла в кровать, блаженно пробормотала: «Спать пора – уснул бычок, лег в коробку на бочок, сонный мишка лег в кровать…» и провалилась в сон.

Закончив школу, Санька пошла в кулинарный техникум, тихо сетуя на то, что не сделала это после восьмого класса и потеряла два года. Машка уже не кричала «Твое место в университете!», потому что сама не была уверена, что туда хочет. Время было интересное: девяносто первый год, дикая инфляция, все пытаются хоть как-то заработать. Популярны лозунги: «Кому нужно это высшее образование, когда инженеры и учителя на рынке стоят?» Машкины родители (папа – преподаватель академии и мама – переводчик) все-таки настояли, чтобы дочь продолжила обучение в вузе, несмотря на то, что она, бывшая отличница, последние два года совершенно забросила учебу. А у Саньки никто ни на чем не настаивал, матери было все равно, лишь бы дочка была хоть где-то пристроена, бабка не верила, что из троечницы-внучки выйдет что-то путное, а тетка-библиотекарша сама в выходные челночила, невзирая на бабкины истерики. Отец же Санькин выбор даже одобрил: «Для женщины хорошо готовить – дело первейшей важности». Сам он давно уволился из вооруженных сил и ушел в мелкий бизнес.
У Саньки с Машкой пути хоть и разошлись, но они продолжали общаться, может, не так часто, но регулярно. В техникуме Санька новых подруг не завела – только несколько приятельниц по курению на перерывах. Их разговоры ей были катастрофически неинтересны и она держала вежливую дистанцию. Окончательно став домоседкой, находила удовольствие в вязании крючком, изготовлении разных «фенечек» и, конечно, рисовании. Читать ей, по-прежнему, не нравилось хотя некоторые книги, которые давала ей Машка и от которых та была в особенном восторге, Санька все же осилила. Из этого скудного количества за все годы только три произведения по-настоящему понравились, запомнились и даже наложили на нее определенный отпечаток. В разное время это были «Три мушкетера», «Мастер и Маргарита» и «Посторонний» Камю. Машка в последнее время стала увлекаться некоммерческим кино, андеграундной музыкой и философскими трудами, которые так и норовила подсунуть Саньке, бедняга только и успевала отбиваться. Машка ходила на концерты, выставки и, конечно, дискотеки, которые с некоторых пор стали ночными, а у Саньки элементарно не было на это денег. И хотя подруга добросовестно ее звала с собой и готова была за нее платить, что-то безошибочно подсказывало Саньке, что ей лучше выслушивать о мероприятиях дома, за чашкой чая. Мать не давала ей карманных денег, у нее не было модной одежды, единственные туфли она заносила до дыр – какие уж тут дискотеки. Редко, очень редко, она куда-нибудь выбиралась, но чувствовала себя не в своей тарелке, да и Машка тоже немного стеснялась своей дремучей подруги, хотя изо всех сил скрывала это. Санька не обижалась и не ревновала Машку к ее новой компании, только тихонько улыбалась своим мыслям: все сгинут, как миленькие, а она останется. Время покажет, кто настоящий друг.
Редкие вылазки в люди кончались упорными попытками Машки познакомить Саньку с кем-нибудь. Несмотря на свои феминистические взгляды, ей, почему-то, виделось счастливое будущее подруги только за широкой мужской спиной. Санькина инфантильность во многих вопросах и нежелание развиваться как личность делали ее, по Машкиному разумению, неспособной самостоятельно жить и выживать. Со времен Вадика Карандашова у Саньки не было ничего вразумительного на личном фронте. Эпизод с немцами она постаралась стереть в памяти как дурной кошмар, но стала очень зажата в обществе противоположного пола. Кроме того, мать и бабка внушили ей мысль о собственной непривлекательности, время от времени бросая фразы наподобие: «Ростом не вышла», «С такими ногами мини-юбки противопоказаны», «Твое лицо если не накрасить, сольется с местностью». Машка изо всех сил пыталась поднять ее самооценку:
— Ты, Санча, глупости не говори. Страшная! Ты страшных не видела. Вот смотри. Возьмем пятибалльную шкалу. Если за «пятерку» взять топ-моделей, то мы с тобой – на твердую «четверку». А «четверка» лучше, чем «пятерка». Почему? Потому что «пятерочные» девочки круглые дуры. Им с детства внушают мысль, что они самые красивые, они больше и не напрягаются. Зачем, если они и так самые-самые? А «четверочные» девушки умнее. Им надо скрыть свои недостатки, подчеркнуть достоинства, расширять кругозор, чтобы с ними было о чем поговорить. Вот и бегут мужики к «четверочным», потому что с ними веселее.
Санька была благодарна подруге за корректность, но прекрасно видела, что та врет. Обе они понимали, что по этой самой шкале Санька тянет только на «трояк».

Несмотря на редкие встречи и немного не вписывающуюся в регулярный круг общения образ Саньки, Машка ее любила и уважала, не переставая удивляться новым граням характера подруги. Она очень хорошо помнила, как медлительная, тяжеловесная Санька еще в раннем детстве завела ее на старый разводной мост и заставила плакать от трусости. Совместные похождения лишь подкрепляли мнение об Александре как о человеке неожиданном. Особенно изумило Машку дачное приключение.
Самое начало девяностых, дискотека из тех, что работает до двенадцати, «Депеш мод» из хриплых динамиков, парни и девушки с серьезными лицами одинаково топчутся друг напротив друга, образуя длинные строгие коридоры. Машка и Санька – две семнадцатилетние дуры с яркими пятнами розовых румян на щеках, стоят у стеночки и жарко обсуждают двух симпатичных пареньков у противоположной стенки.
— Вон тот, со светлой челочкой, сюда часто ходит, я его постоянно вижу. А черненького он первый раз притащил. Такой сипатииичный… — томно тянет Машка и многозначительно смотрит на подругу. Каждый раз она настоятельно предлагает одеть что-нибудь из своего гардероба, но Санька всегда отказывается и напяливает на себя что-то несусветное. И волосы она укладывает устаревшим способом – валиком, а не начесывает челку торчком, как это делают все нормальные девчонки. В этот вечер Машка поставила себе цель познакомить, наконец-то, тормознутую Александру с каким-нибудь нормальным парнем. А то она девственница до сих пор – стыд-то какой! Эти двое кажутся ей идеальными претендентами, потому что: а) ей самой нравится светленький; б) он тоже проявляет к ней интерес; в) у него есть невзрачный, но приличный с виду друг, как раз подстать Саньке.
После ряда маневров светленький пригласил Машку на медляк. Вблизи он понравился ей еще больше, потому что она получше рассмотрела его модный свитер, унюхала приятный парфюм и мило поболтала. Взаимопонимание было полным: сразу же после медляка Санька была церемонно представлена темненькому другу и вся четверка отправилась на улицу покурить. Разговорились о модной музыке, выяснилось, что Машка в некотором роде меломан и тогда светленький непринужденно пригласил их к себе в гости посмотреть и послушать его коллекцию компакт-дисков. Темненький друг молча смущался и розовел гладкими щечками. Машка вопросительно посмотрела на Саньку. Та неуверенно промямлила:
— Эээ… А может, как-нибудь днем?
— Сань, ну че ты как эта! – однако, у Машки голос тоже был не совсем уверенный и тогда светленький одним махом развеял последние сомнения:
— Девчонки, да вы чего, родителей моих испугались? Они классные, я вас с мамой познакомлю.
Действительно, время только десять вечера, парни такие приличные, одеты хорошо, пахнут приятно, располагают коллекцией компакт-дисков и готовы познакомить со своей мамой. Даже боязливая Санька сразу размякла и покорно поплелась к остановке, украдкой, с интересом поглядывая на молчаливого темненького. Темненький, в свою очередь, тоже украдкой и с интересом поглядывал на нее, а Машка со светленьким возглавляли процессию и оживленно беседовали. Потом они довольно долго ехали на автобусе и вышли на конечной остановке, очутившись в районе особняков. У Машки в голове зароились сладкие мысли: она познакомилась с мажором, он сейчас приведет ее в свой красивый дом и будет знакомить с мамой, а потом… Приятные фантазии прервала бестолковая Санька, которая тронула ее за плечо и прошептала:
— Тебе не кажется, что нас завезли на дачи?
— Сань, какие дачи? Здесь особняки, богатые люди живут, — и досадливо стряхнула ее руку.
Они шли все дальше, фонарей становилось все меньше, темнота сгущалась и дома тонули в черных зарослях. Наконец, они остановились.
— Вот сюда, — светленький широким жестом открыл неказистую калитку и радушно пропустил девочек вперед.
— Темно как… — пробормотала Машка.
Она чувствовала странное отупение: уже давно заподозрив, что дело неладно, продолжала безропотно идти и машинально улыбаться. И сейчас, полностью осознав, что их привели именно на дачу, а не в красивый дом знакомиться с мамой, она все равно прошла через эту калитку и ватными ногами двинулась дальше. За ней также молча и тупо двигалась Санька. Безропотно, как овцы, они миновали захламленную веранду и очутились в тесной комнатушке. За их спинами щелкнул выключатель и тусклая лампочка осветила засаленные обои на стенах, обшарпанный стол, несколько хлипких табуреток и кособокий диван с разодранной в клочья обивкой. Светленький торопливо подошел к единственному грязному оконцу и задернул его куском рваной тряпки, которая работала занавеской. Темненький стоял у двери, на лице не было ни капли смущения, только ядовитая ухмылка. Светленький обернулся к девчонкам и с дружелюбной улыбкой на симпатичном лице сделал приглашающий жест на диван.
— Располагайтесь поудобнее, девушки. Выпить нет, зато могу чайку заварить.
— А где же коллекция компакт-дисков? – нашлась Машка и с вызовом оглядела обоих.
Парни переглянулись и тихонечко, нежно заржали. Они уже не казались приличными, при мутном свете грязной лампочки они выглядели тем, кем они были: мелкими, злобными, тошнотворными негодяями. Машка не могла себе представить, как она танцевала медленный танец, держась за эту лоснящуюся лапу в красной сетке сосудов. Как этот дешевый рыночный свитер мог показаться ей модным? Как она могла не обратить внимание на эти убогие ботинки на их ногах? По обуви ведь все точно сразу можно определить, мама ей всегда говорила.
Темненький, хоть уже и не смущался, был все так же молчалив. А вот блондинчик был даже чересчур словоохотлив.
— Ой, роднуша, компакт-диски я как-нибудь в другой раз покажу. И с мамой попозже познакомлю. Вы такие симпатичные девчонки, что не хочется время терять. Сразу хочу предупредить, что кричать бесполезно, даже вредно. Если услышат, то не помогут, а наоборот: набежит кодла комбинатских и вас пустят по кругу. Вы же в курсе, что такое по кругу? И, наверное, слышали про комбинатских?
Машка слышала. Комбинат – так неформально назывался этот район по близости с целлюлозно-бумажным комбинатом, который был закрыт года три назад, а название районов осталось в памяти с мрачного времени войн молодежных группировок. Машка и Санька последний раз слышали об этих событиях, когда учились еще классе в шестом. С тех же времен жили и истории об особой кровожадности комбинатских, их склонности к насилованию девиц и прочему криминалу.
— А у меня папа – главный прокурор области! – выпалила Машка первое, что пришло в ее дурную голову.
— А у меня мама – главная судья области, — в тон ей ответил светленький, а темненький зловеще ухмыльнулся.
Машкина находчивость на этом исчерпала себя. Она в первый раз осторожно взглянула на подругу, проклиная себя за тупость и нежелание слушать ее робкие замечания. Однако, Санька ничем не выдавала укор, взгляд ее был каким-то отсутствующим, на лице застыло сонливое выражение. Машка с ужасом поняла, что всю ответственность за сложившуюся ситуацию ей придется брать на себя и никакой поддержки от тормознутой Александры она не получит.
— Мы не уроды какие-то, — продолжал светленький, удовлетворенно наблюдавший за процессом деморализации попавшихся девиц, — мы предлагаем: кто-то из вас с кем-то из нас покурит на улице, а кто-то останется здесь, потом поменяемся. Вы пока подумайте, а мы выйдем на минутку.
Только они вышли за дверь, Машка нервно забегала по комнатухе.
— Где… Как… — бормотала она, не глядя на Саньку. – Может быть, окно? – Машка подбежала к микроокошку, отогнула грязную тряпку и через заляпанное стекло встретила насмешливый взгляд блондина. Отшатнулась, поспешно подошла к Саньке. – Сань, что-то со мной случилось. Уже чувствую, что идти не надо, а иду, как под гипнозом. И зачем я зашла в калитку, зачем зашла в дом? Блин, ну сама виновата. Влипли.
В голосе Машки послышались истерические нотки, она громко шмыгнула носом.
— Какая разница, — меланхолично ответствовала Санька. – Все равно мы бы от них не убежали, даже если бы не зашли в калитку. – Подумала и прибавила: — Еще по морде бы получили.
— Так и сейчас получим, — горько сказала Машка, но посмотрела на подругу благодарно – хоть не обвиняет ее во всем случившемся.
Вошли приличные парни.
— Ну что, ищем пути к отступлению, барышни? – умильно улыбнулся светленький, а темненький мрачно хмыкнул. – Бесполезная трата времени. Ну, как у нас обстоят дела? Что вы надумали?
— Ты что, дурак? Что, сесть захотел? Сядешь ведь надолго, — Машка решила, что по-хорошему уже не получится. Но и по-плохому вышло не лучшим образом. Темненький, все время такой сдержанный, вдруг дернулся, побагровел и прошипел очень гадким голосом:
— Ты че, курва, пугать меня будешь? Че, мля, жить надоело? Мне по фиг все, поняла?
Светленький несколько минут наслаждался эффектом столбняка, который произвела на девушек короткая, но выразительная речь темненького, а потом миролюбиво пояснил:
— Дело в том, барышни, что мой друг совсем недавно вышел из тех самых мест и ему очень нужна баба, извините за откровенность. Но вы ведь не мужики, правильно? Вот и хорошо. Значит так, определяйтесь, кто из вас первый выходит, а кто остается, и определяйтесь побыстрее, тогда мы не будем вас… вам… эээ… причинять неудобства.
Девчонки, как по команде, взялись за руки, сели на разбитый диван и тесно прижались друг к другу. И стали круглыми глазами сверлить светленького и темненького. Те, в свою очередь, стали сверлить глазами девчонок. Эта пантомима продлилась несколько минут, в течение которых улыбка блондинчика постепенно деревенела, а его друг раздувал ноздри и покрывался красными пятнами. Светленький первый нашел, что сказать:
— У нас возникло некоторое, эээ… недопонимание? Я предлагаю так: если в течение (он посмотрел на часы) двух минут кто-то из вас не подаст признаков жизни, я иду на ближайшую дачу и привожу сюда толпу комбинатских. Их обычно меньше десяти человек не собирается – так, для информации. Время пошло.
Девчонки оцепенели. Двух минут еще не прошло, как темненький вышел из себя окончательно:
— Так, мля, мне надоели эти церемонии. Ты, — он ткнул пальцем в Машку, — можешь пока погулять. А ты остаешься, — закончил он, кивнув на Саньку и решительно направился к ним.
Машка затравлено посмотрела на подругу, она, блестящая, смелая, остроумная Машка, не знала, что делать. Ей хотелось проснуться и забыть эти желтые зубы в издевательской усмешке. Санька рядом, похоже, тоже спала: она уже не смотрела прозрачным взглядом перед собой, а опустила голову, обхватила себя за плечи и тихонько раскачивалась. Когда к ним подошел зловещий темненький, ее стала бить крупная дрожь.
— Ну, давай, пошла, — кивнул он Машке и обратил взгляд на Саньку. – А ты че трясешься? Не бойсь, я буду ласковый.
Блондинчик залился тоненьким смехом, а отсмеявшись, подбодрил Машку:
— Ну, умница, пойдем, подышим.
Темненький был настроен серьезнее:
— Ну, мля, тебе че, помочь?
Машка тяжело встала, глянула на дрожащую Саньку, по-прежнему уткнувшуюся взглядом в свои колени, и сделала шаг в сторону двери. Темненький же опять раздраженно спросил Саньку:
— Да че ты трясешься, как дура? Не теряй времени, снимай свою куртку!
И протянул к ней руку. Тут произошло нечто, заставившее всех присутствующих переоценить сложившуюся ситуацию. Санька дернулась всем телом, как от удара током, руки ее беспорядочно вскинулись, из глотки исторглось нечто невразумительное, похожее на «Ы-ы-ы-Х!» После чего она рывком откинулась на спинку дивана, да так, что затылок со всей дури влепился в стену с глухим стуком, подняла к лицу скрюченные руки и мелко затрясла головой. Глаза ее из серых превратились в белые и выпучились, а изо рта потекла тонкая струйка слюны.
— Ой, — от неожиданности сказал темненький и убрал руку. – Это чего?
— Эт-т-то? – заикаясь спросила Машка и растерянно посмотрела на подружку. – Санька, ты чего?
Санька не отреагировала и продолжала пучеглазо пялиться куда-то в противоположную стенку. «Притворяется», — подумала Машка и решила подыграть. Села рядом, осторожно отвела руки от лица и сказала голосом доктора:
— Александра, успокойся, — повернулась к растерянным гоблинам и поведала заговорщицки: — Ей мать какие-то таблетки дает, но я откуда знаю, какие? Дайте хоть воды стакан. И уберите подальше все острое.
— Вон там ножик на тумбочке, Лех, ты его убери, а? – попросил светленький, осторожно подошел со стаканом воды в руках и поспешно протянул его Машке. В глазах его была паника, он время от времени искательно поглядывал на Леху. Тот молча швырнул тупой столовый ножик с остатками каких-то консервов в противоположный угол комнаты.
Пока они отвлеклись, Машка заглянула Саньке в глаза и вопросительно подняла брови. Должна же она дать какой-то знак. Машка пожала ей руку, но ответа не последовало. Никакого знака. Белые Санькины глаза смотрели дико и косо куда-то вбок и страх постепенно затоплял Машку. В голове бесновались вопросы: «Что это? На что похоже? Эпилепсия? Откуда я знаю? Как мне довести ее домой? Что я скажу ее матери?» О двух сексуально неудовлетворенных юношах она на секунду забыла, но к действительности ее вернул холодный голос темненького:
— Тогда ты будешь работать за двоих. А эта больная пусть уходит. Слышь, больная, вали! Колян, давай ее вытащим.
Блондинчик Колян боком приблизился и с сомнением посмотрел на друга. Но тот был настроен решительно, он резко схватил Саньку за плечо и попытался поставить ее на ноги. Санька воскликнула с придыханием: «И-и-ы-ы-Х!», повалилась всей тяжестью на липкий, замызганный пол и стала биться там всем телом в судорогах. Колян по-девичьи взвизгнул и резво отпрыгнул аж к самой двери. Леха попятился туда же. Но он еще делал попытки побороться. От двери он неуверенно приказал Машке:
— Тогда иди в предбанник, а ее оставь здесь.
— Ага, оставь. Ты что, сдурел? Ей надо голову держать и еще желательно что-нибудь в зубы, чтобы она язык не прокусила.
— С меня хватит, я пойду покурю, — сказал светленький и исчез за дверьми. За ним, потоптавшись, двинулся и темненький.
Машка, напуганная гораздо сильнее, чем тогда, когда им грозило изнасилование, присела на корточки и сказала, чуть не плача:
— Санч, Санч, успокойся, они ушли, ничего плохого тебе не сделают. Давай мы аккуратненько тебя поднимем и посадим опять на диванчик, давай?
Санькины судороги постепенно утихали. Не сразу, изрядно попыхтев, Машка смогла поднять тяжелую и неповоротливую, как колода, подругу и усадить ее на диване. Обняла за плечи и тихонько прошелестела: «Что же мне делать? Как тебя домой везти?» Гоблины вернулись и увидели Саньку в первоначальном состоянии: обняв себя за плечи и низко опустив голову, она тихонько раскачивалась взад-вперед, а Машка видела рядом с потерянным лицом.
— Ну че с ними делать? – мрачно спросил темненький.
— Отправить домой, конечно. Или в больницу? – блондинчик вопросительно посмотрел на несчастную Машку.
— Наверное, домой, — та шмыгнула носом, встала и попыталась поднять Саньку. Не смогла, опять села на диван и стала размазывать по щекам слезы.
— Давай, помогу, — темненький Леха сделал шаг в их сторону, Санька дернулась всем телом, он отпрыгнул обратно и пробормотал: — Да ну, на фиг…
Кое-как, приговаривая тихим голосом успокоительную бессмыслицу, гладя по голове и плечам, Машка поставила подругу на ноги и осторожно повела к выходу. Совестливый блондинчик Коля вызвался их проводить до остановки, его друг поворчал, но тоже пошел. Шли медленно из-за Саньки, которая запиналась на каждом шагу и раскачивалась из стороны в сторону, как пьяная. Горе-насильники шли чуть поодаль и почти не разговаривали. Дошли до остановки без приключений, а там выяснилось, что автобусы уже не ходят. Двадцать томительных минут ждали какой-нибудь машины, когда же она появилась, то не захотела останавливаться, но тут решительно, как всегда, вступил темненький. Он просто преградил дорогу и хладнокровно ждал, когда машина затормозит у самых его ног. На мат-перемат водителя, просто сказал: «Девчонке плохо», — и сунул деньги. После чего парочка с облегчением удалилась обратно в скопление дачного поселка. Машка помогла притихшей Саньке залезть в машину, нервно бросила водиле: «Нет, не пьяная. Заболела!» и назвала адрес.
Ехали молча, Машка напряженно обдумывала, что сказать Санькиной матери, где они были, почему так произошло. Впрочем, если это и раньше бывало, мать не должна удивиться. Господи, она всегда была странная, но не припадочная же! Приехали, Машка тяжело вздохнула, вылезла из машины и повернулась, чтобы вытаскивать Саньку. Но та уже выпорхнула и посмотрела на часы.
— Блин, половина первого. Мать убьет.
У Машки отвисла челюсть. Санька продолжала:
— Курить уже не будем, я побегу. Заходи завтра, если время будет.
— Сань, ты…
— Чего?
— В порядке?
— А ты думала, у меня припадок? Клево получилось? Ты что, тоже поверила?
— Я… Ты… Ну ты даешь, блин! Я же поседела, наверное. Думала, как тебя маме сдавать?
— Ты чего, Маш? Я же не больная какая-нибудь. Ты серьезно поверила?
— Конечно! Сначала думала, что притворяешься, потом смотрю – все серьезно. Хоть бы знак мне какой подала!
— Я боялась, что эти заметят. Ну мы же от них благополучно ушли. Даже с комфортом – на такси. Они описались, кажется?
— Не то слово – обкакались. Как и я, вообще-то, — Машка зашлась нервическим хихиканьем и с трудом выдавила: — Ос… Острые п-предметы стали прятать…
Разойтись сразу не получилось. Стояли и ржали, как лошади, еще полчаса, курили сигарету за сигаретой, пока не кончилась пачка.

Однако, не все истории заканчивались так благополучно. Санька предпочитала не вспоминать то, как она лишилась девственности. Ей было восемнадцать (неслыханно поздний возраст для такой вехи), когда в одну из нечастых вылазок она, Машка и бывшая одноклассница и подруга распутной Дарьи, а ныне член Машкиного общества эмансипированных девиц, Ритка Ковалева, которую все называли Марго, попали на вечеринку. Мероприятие было устроено по поводу прихода из морей некоего Федора, которого никто в глаза не видел, зато были в шапочном знакомстве с его друзьями, организовавшими мероприятие. Саньке эта идея изначально не понравилась: были бы хоть близкие знакомые, а то просто встретились в ночном клубе и решили от нечего делать попьянствовать вместе. Санька и до пьянок была не слишком охоча, предпочитала слабенькое вино, за что слыла чудачкой, курила только за компанию и никотиновой зависимостью не страдала.
Как обычно, она вела себя скованно, пила очень мало и рано запросилась домой. Но девицы развеселились, хозяин квартиры и по совместительству, душа компании развлекал всех немыслимыми анекдотами, смешнее которых ничего на свете не было, особенно если учесть изрядное количество выпитого. Санька не слышала анекдотов, она сидела в углу, буквально придавленная к креслу тяжелым взглядом виновника торжества, Федора. Коренастый, крупноголовый и коротконогий мужик выглядел старше остальных и являл собой противоположность всему тому, что наделенная художественным вкусом Санька считала привлекательным в мужчинах и вообще в людях. Когда подружки, все-таки, засобирались на выход, а остальные пошли их провожать, он молча схватил ее за руку, притянул к себе и усадил на колени, присосавшись к шее.
— Санча, ты идешь? – лениво спросила сонная Машка.
— Да, сейчас, — Санька попыталась высвободиться, но не смогла. – Пусти, — прошептала она робко, но в ответ получила только ухмылку.
Она оказалась в затруднительной ситуации. Вы скажете, чего тут затрудняться? Вырвалась и пошла, а не удалось вырваться – кричи во весь голос. Может быть, для любой другой это было бы легко, но не для Саньки. Вырваться не удавалась, к тому же страх, сковавший тело, казалось, высосал из нее всю энергию и движения были вялыми и ненастойчивыми. Кричать было глупо: ее же не насилуют, не бьют. Федор дружелюбно смотрит на нее и улыбается, но держит крепко. Еще шепчет что-то романтическое, вроде: «Зайка, ты мне так нравишься. Нет сил с тобой расстаться». Все было бы идеально, если бы на его месте оказался симпатичный Саньке человек. Но ее в дрожь бросало при одном взгляде на это лицо. Нет, не уродливое, просто какое-то… слишком крупное, слишком грубое, как морда сторожевой собаки. Она дурела от едва уловимого, но вполне идентифицируемого запаха несвежих носков. Становилось тошно от того, как эти широкие, жесткие ладони прикидываются нежными, приберегая на потом всю свою хваткую злость.
— Санча, ты идешь или нет? Мы уже одетые полчаса стоим, сколько можно? Блин, он что, тебя не пускает? Давай, отпусти ее, быстро. Совсем охренел?
Хватка разжалась, Санька пружиной взлетела и поспешила в коридор. Там, прислонившись к стене, молча и тупо глядя перед собой, жевала жвачку Марго. Санька уже наклонилась над ботинками, когда обезьянья фигура нарисовалась в дверном проеме.
— Саша, ты меня бросаешь? Не может быть, я не верю. Ты хоть попрощайся со мной, что ли? А то не по-людски получается.
Санька отшатнулась и искательно посмотрела на Машку. Та пожала плечами.
— Ну, ты или одевайся или иди прощаться, не стой, как дерево.
— Маш, я не…
— Что, не пойдешь с нами? Понравился он, что ли? Ну, оставайся.
— Нет, я пойду, — заторопилась Санька, но тут же вздрогнула от голоса Федора и оцепенела.
— Саша, я жду. Подойди сюда, давай поговорим.
Санька захотела вылететь пробкой из проклятой квартиры, но вместо этого она развернулась и посмотрела на него. Дружелюбное лицо, немного грустная улыбка, просительные, полные чувств, глаза. «Зачем обижать хорошего человека? Пойду, объясню, что не могу, что не хочу, что представляю себе все как-то по-другому. Он поймет». И, как во сне, двинулась обратно в комнату. Где была немедленно схвачена, повалена на диван, а все попытки что-либо сказать пресеклись отвратительным склизким поцелуем.
— Сань, ну попрощалась – и пошли. Уже два часа ночи, — Машка заглянула в комнату и игриво протянула: — ооо, да тут у вас интим попер. Так ты идешь или нет?
Санька энергично закивала головой, но за нее сказал Федор:
— Она остается. Правда, котик?
Санька хотела что-то сказать, но от добродушно-покровительственной Машкиной улыбки словно ком в горле застрял. Она просто лежала и беспомощно таращилась на подругу. Неужели она не понимает? Неужели не видит, что у нее, у Саньки, нет сил, что ее надо спасать? Нет, она, похоже, ничего не видела. Она сладко зевнула и промурлыкала:
— Ну-ну. Отдыхайте. Смотри, Федор, не обижай ее, а то, блин… Ну, пока, Санча, завтра заходи.
Из последних сил Санька протянула к ней руку, но она на это помахала, развернулась и ушла. Не в силах осознать, что ее только что бросила подруга, Санька впала в какой-то ступор и молча, сцепив зубы, перенесла всю экзекуцию, которую устроил ее телу изголодавшийся в долгом рейсе Федор. Только мысленно молила: «Быстрее бы все кончилось, быстрее бы». Но, казалось, это никогда не кончится. Промучив Саньку почти до утра, он, наконец-то захрапел. Ей же было не до сна. Тяжело перевалившись через колодообразного Федора, она упала на четвереньки на пол и тихонько застонала. Казалось, между ног у нее один сплошной огромный синяк. С трудом одевшись, она побрела домой, чувствуя себя полностью выпотрошенной.
Дома ее встретила мать. Она била Саньку по щекам, кричала ей, что она потаскуха, позорище и конченная дрянь. Санька молчала, она почти не ощущала ударов и только потихоньку протискивалась бочком к ванной. Закрывшись за спасительной дверью, она набрала ванну погорячее и, охая, погрузилась туда. Затем, подумав, отщипнула от мыла кусочек величиной с ноготь и, морщась, засунула в себя. Когда-то, краем уха, в лагере или в техникуме, она слышала, что таким образом можно избежать нежелательной беременности, знающие девчонки утверждали, что это надо сделать сразу после случившегося. Санька просидела в ванне, пока мать не ушла на работу. Вода уже остыла и она поспешила в теплую, нагретую матерью, кровать. Ей казалось, что она никогда не сможет спокойно спать, но глаза закрылись еще до того, как голова опустилась на подушку.
Однако, веселье только начиналось. Проснувшись ближе к обеду, она почувствовала себя как-то не так. Может быть, из-за ее экспериментов с мылом, она ощущала в укромных местах душераздирающий зуд. Прочесавшись несколько часов подряд, она решилась внимательно осмотреться. Ничего особенного: покрасневшая, вспухшая кожа под темными завитками волос. Вдруг… Санька поморгала, решив, что выпитая вчера водка играет с ней злые шутки, но дикое видение не исчезло. Малюсенькая, бледно-серая тварь мелькнула вон там… теперь вон там… мамочки! Какое-то время Санька бессмысленно металась по квартире, потом бродила из угла в угол, чувствуя, что пол шатается под ногами. Как? Почему это произошло именно с ней? В каком дурном сне ей могло присниться, что с ней случится эта гадость? Она, видимо, действительно дрянь и потаскуха, причем, прирожденная. Замелькали дурные мыслишки: жизнь не удается, все идет не так. Может, покончить со всем этим? Но, слава Богу, несмотря на некоторую чудаковатость, Санька была человеком жизнелюбивым и даже немного здравомыслящим. Пошатавшись еще какое-то время из кухни в комнату и обратно, она решилась. Вышла на лестничную площадку, поднялась на один этаж и позвонила в Дашкину дверь. На счастье, та оказалась дома.
Выслушав сбивчивую Санькину историю, Дарья хохотала минут десять. Отсмеявшись, стала жестоко измываться. Она не могла простить Саньке случай с немцами, простить того, что та оказалась лучше и чище ее, Дашки. Санька смиренно ждала. Порезвившись вдосталь, соседка рассказала ей, что делать в подобных ситуациях, чем и как лечиться, где достать лекарства. На робкий вопрос, сколько они могут стоить, Санька получила новую порцию издевок и пожелание идти в вендиспансер, где будут лечить бесплатно, но громко.
Огласки она, конечно, испугалась, поэтому стала собирать деньги с мира по нитке: то у тетки стрельнет, то у отца попросит, то у Машки перехватит. Но история все же получила огласку: не станет же Дарья держать такую суперновость в себе. Тем не менее, Санька осталась благодарна ей за полезные советы, да и огласка была не такая страшная – среди ровесников. Лечись она в диспансере, об этом бы узнала ее родня, тогда можно и в петлю смело лезть.
Вылечившись физически, она долго не могла зализать душевные раны. Самую сильную боль ей причиняло не омерзительное воспоминание первого сексуального опыта, а предательство Машки. Она продолжала общаться в подругой, но не могла ей простить тупость и бесчувственность. А тупость ли это была? Может быть, ее бесило, что Санька девственница и она специально подстроила эту ситуацию. Ей вспомнился разговор с подругой:
— Маш, я странная?
— Никакая ты не странная.
— Все говорят, что я странная.
— Обычная девчонка, — Машка спохватилась и поспешила загладить бестактность, — нормальная, не хуже остальных.
— Нет, не хуже и не лучше. Просто другая.
— Санча, — разговор стал раздражать Машку, что проявилось в назидательных нотках, зазвучавших в голосе, — все люди уверены в собственной исключительности. Все считают, что они особенные, не такие как все. И это истинная правда – двух одинаковых людей не существует. Каждый человек уникален. В частностях. А по сути все одинаковые.
— Но мне все говорят.
— Может быть, потому что ты… эээ… немного витаешь в облаках.
— Ты хотела сказать, торможу?
— Я хотела сказать то, что сказала, — Машка рассердилась окончательно.
— А себя ты тоже считаешь особенной?
— Конечно. Я считаю себя необыкновеннейшим созданием на земле.
— Маша, ты слишком себя любишь.
— За что-то люблю, за что-то ненавижу. Как все. Я просто хочу до тебя донести мысль, что ты такой же человек, как и все остальные. Только слишком много думаешь о том, что ты особенная. Ты не думай, а живи, как все живут.
«Живи, как все, — злилась Санька. – Тебя бесит, что ты как все, а я – нет. Надо и меня в грязь втоптать». Она долго раздувала в себе неприязнь к Машке, пока это не стало заметно. Разговор у них состоялся, когда Санька пришла отдавать Машке долг за лекарства.
— Да ладно, Санч, отдала бы, когда смогла, чего напрягаешься?
— Я не напрягаюсь, — голос Саньки прозвучал очень сухо.
— Слушай, ну и урод этот Федор, — продолжало Машка добродушно, как будто не заметила неприязненных интонаций. – Заразил этой фигней и еще имеет наглость про тебя спрашивать.
— Ну?
— Что ну?
— Что спрашивает?
— Про тебя спрашивает, почему ты тогда убежала. Телефончик просил.
— А ты?
— Я сказал, что у тебя нет телефона, а если б и был, то он бы хрена получил. Еще сказала, чтобы к докторам почаще обращался. Вот козел!
— Чего ж ты ему адрес не дала? Или в твои планы входило только подложить меня под него?
— Чего? – глаза у Машки вытаращились и Санька со злорадством отметила, как ей это не идет.
— Ничего!
— Ты что, сдурела? Какие планы?
— Ты же давно хотела меня под кого-нибудь подложить.
— Да я… ты…
— Офигенная ты подруга: бросила меня на какой-то квартире, с каким-то уродом. И все нормально! Как будто так и должно быть.
— Я тебя не бросила! Ты сама осталась!
— Неужели? А мне казалось, что я весь вечер только и говорила: пойдемте отсюда.
— Мы с Марго тебя сорок минут одетые ждали, ты все никак нацеловаться не могла.
— Да он меня держал! Не пускал! Зажимал рот!
— Что-то я не заметила, что у тебя рот зажат. Ты вполне мило улыбалась. И если все было так плохо, чего ж ты не кричала? Не отбивалась? Сколько раз я у тебя спрашивала, пойдешь или нет? А еще помнится, ты собралась уходить, а потом вернулась. И никто тебя насильно не тянул.
— Неужели ты такая слепая?! Ты не могла понять, что я боюсь?
— Не могла! И сейчас не понимаю! Ты сама себе противоречишь. Чего бояться, когда с одной стороны я, с другой Марго? Ты могла бояться только один на один с Федором. Но ты сама добровольно к нему вернулась. Я не понимаю.
— Да и не поймешь. Чего я пытаюсь объяснить? – Санька перешла с крика на свое обычное, полусонное бормотание. – И не сможешь понять. Ты всегда слишком занята собой.
— То же самое можно и про тебя сказать! – запальчиво прервала ее Машка.
— Он меня насиловал почти целую ночь, — продолжала Санька бесцветным голосом. У меня все болело. От него воняло грязными носками. Мать меня била по морде и называла шлюхой. Потом выяснилось, что у меня эти вши. Все сразу. Просто потому, что ты не могла догадаться взять меня за руку и увести оттуда.
На глазах у Машки блеснули слезы, но она решила не сдаваться.
— Сань, но ты же не маленькая. Ты старше меня на полгода. Вслушайся, как глупо это звучит: увести за руку. Да мне хотелось тебя за волосы оттуда выволочь, но ты же ребенок. Ты вела себя так, как будто тебе этот Федор понравился и ты не прочь с ним остаться. Я, конечно, подумала, как это чудище может понравиться, ну да ладно, о вкусах не спорят. Это твое право, ты большая девочка.
— Я думала, мы друг друга понимаем.
— Но я не могу читать мысли!
— Я думала, ты меня знаешь. И думала, что знаю тебя. Я ошиблась. Мне надо идти.
Машка пожала плечами, она устала спорить. Несколько дней подряд у Саньки перед глазами стояло растерянное лицо подруги. Обдумав все случившееся по десятому разу, она решила воспользоваться давнишними рекомендациями и не зацикливаться на себе. Интересно, Машка была с ней честной? Узнать это можно было одним способом: постараться представить себя на месте подруги и прокрутить ситуацию с ее точки зрения. У Саньки было чувствительное и богатое воображение, ей это удалось. После чего она, спотыкаясь, побежала в прихожую, накинула куртку и помчалась к Машке, моля, чтобы та оказалась дома. Прямо с порога она выдохнула в лицо удивленной хозяйке:
— Маш, я такая дура! Не сердись на меня, ладно?
В мыльных операх после таких заявлений подруги, как правило, бросаются друг другу в объятия. Но Машка не смотрела мыльные оперы. Глаза ее потеплели и она грубовато буркнула, пропуская Саньку в квартиру:
— Да ладно. Чай будешь?
Наливая по третей кружке, Машка вздохнула и решилась:
— Знаешь что, Санча? Мне, конечно, очень жаль тебя в истории с Федором. Но ты уж прости, своей вины я здесь не чувствую. Зато меня гложет другой случай, где я точно была по отношению к тебе последней свиньей. Может быть, ты со мной после этого разговаривать не будешь, но я тебе все равно расскажу. А то совесть мучает.
И поведала историю трехгодичной давности про свое воровское свидание с Санькиной первой любовью – Вадиком Карандашовым. К ее удивлению, Санька расхохоталась.
— Что, и денег не вернул? Ну и жук! А такого джентльмена из себя строил – описаться можно. Я тут недавно знакомых девчонок встретила, они про него порассказали. Что живет с какой-то старой бабой, которая ему чуть ли в матери годиться, а она ему учебу на юридическом оплачивает. И видела мельком: он был за рулем какой-то машины…
— Какой?
— Да откуда я знаю. Какая-то красивая. А морда у него, как у меня задница. Толстый стал, противный.
У Машки отлегло от сердца. Она разлила по четвертой чашке и достала новое варенье взамен съеденного. А Санька, подцепив вареную вишенку, перешла к их обычным темам:
— Слушай, Атлантида где была?
— Нууу, версий много, — Машка заметно оживилась. – Ученые склоняются, что в Средиземном море. Крит – это то немногое, что осталось. Но мне больше нравится версия, что в Атлантическом океане. Это объяснило бы сходные черты между древнеегипетской цивилизацией и культурами доколумбовой Америки.
— Эти, как их… Инки?
— Больше майа и ацтеки. Теотиуакан, — Машка зажмурилась от сладкого слова.
— Ты имеешь в виду пирамиды? – пытала Санька, вылавливая очередную вишенку.
— И не только…
Они выдули еще два чайника, прежде чем разошлись.

Между тем, жизнь стала немного налаживаться. Санька с отличием сдала экзамены на повара-кондитера, но по специальности не пошла, а откликнулась на отцовское приглашение поработать у него. Он как раз открыл палатку на автовокзале, в бойком месте, где продавалось все – от сигарет до детских игрушек. Санька с радостью согласилась. Мало того, что зарплата получалась даже больше, чем у мамки в ателье, отец платил щедрые премии и даже разрешал брать деньги из кассы на день. Александра подкупила себе обувки-одежки, стала платить за квартиру и покупать продукты домой. Мать теперь дважды думала, прежде чем поднимать на нее голос.
Молодая продавщица в бойком месте – фигура заметная. Окрестные продавцы, вокзальные кассиры, водители автобусов, контролеры и таксисты всегда точно знали, во сколько Санька закрылась на обед, сколько пирожных купила, кто и во сколько к ней заходил. Внезапно переместившись из унылой квартиры, где ее собеседником был толстый белый кот Филя Третий, в гущу автовокзальной жизни, Санька сначала растерялась, потом освоилась и даже втянулась. К тому же, стала медленно, но верно, укрепляться ее уверенность в себе. Это происходило благодаря тому, что к ней зачастили одни и те же мужские лица, в основном местные работники. Конечно, это было все не то: ну какие ухажеры из этих водил и ларечников. Те, что поприличнее в общении, мордой не вышли или слишком старые, те, что помоложе и посмазливее – хамы и тупицы. Но все равно, приятно, как ни крути, что за день в окошечко заглядывают пять-шесть лиц с умильными улыбками и глупыми предложениями. «А я ничего», — думала Санька, крутясь перед большим зеркалом. «Конечно, если б ноги подлиннее, как у Машки… Зато у меня талия тоньше и совсем нет живота!»
И подруги ее резко вспомнили. Кроме Машки, стали заглядывать другие, почти забытые персонажи: Инна Селенина по прозвищу Селедка, Дашка, Марго, девчонки из техникума. Бывало, набивались по пять человек и дымили отцовскими сигаретами. Случалось, даже выпивали. Пожалуй, Санька еще никогда в жизни не была таким центром притяжения. Родня ее зауважала за полезность, подруги – за то, что можно было занять денег, мужское население автовокзала прельстилось на высокую грудь и шарообразные ягодицы. Санька почувствовала себя нужной и расцвела, даже кокетничать научилась.
Единственным человеком, чья враждебность ощущалась все больше и больше – это жена отца, Лариса Сергеевна. Она являлась когда с мужем, когда одна – выручку забрать. При Санькином отце она старалась изображать на лице нечто вроде радушия, но когда приходила в одиночку, отрывалась по полной. Сначала она проезжалась в ехидном тоне по поводу самой Саньки, ее внешности, манеры одеваться и поварском образовании. Расписывала удачи и достижения своих дочерей. Санька кротко переносила все эти унизительные разговоры, они даже приносили ей своего рода удовольствие. В ней еще не погибла окончательно надежда детства, что папа и мама снова будут жить вместе, и неприязнь к себе Санька расценивала как признак того, что папа все еще любит маму, а Лариса Сергеевна об этом догадывается. Но дальше – больше. Лариса Сергеевна с каждым разом все больше и больше распалялась, Санькина смиренно-отстраненная улыбка действовала не нее, как красная тряпка на быка. Начало доставаться и маме Любе. Вначале завуалированные оскорбления с каждым разом становились все прямее и грубее, пока вслух не прозвучало: «Мать одиночка – на одну ночку». Здесь блаженная улыбка стерлась, наконец, с Санькиного лица и она, не помня себя, начала что-то кричать. Что-то доказывать, объяснять, взывать к справедливости и всем человеческим чувствам. Ларису Сергеевну вполне удовлетворила эта истерика: она вывела из себя юродивую дочь мужа от первого брака. Зачем ей это надо было, она не смогла бы объяснить. Может быть, ее бесило, что ее муж уделяет какое-то внимание своей бывшей семье, может, она не хотела впускать в семейный ларечный бизнес никого постороннего, может, не могла забыть, что не первая жена – неизвестно. Скорее всего, конкретных причин вообще не было, а был определенный склад характера. Так или иначе, сцена была прервана появлением папы Виктора.
— Полюбуйся, как это отродье со мной разговаривает, — с наслаждением протянула Лариса Сергеевна, указывая на Санькино красное перекошенное лицо.
— Я не отродье! – взвизгнула Санька и из ее глаз брызнули слезы.
Виктор был человеком разумным и прекрасно знал свою жену. Дочь он, возможно, знал поменьше, но достаточно, чтобы разобраться, кто затеял скандал. Поэтому на безапелляционное требование жены уволить «эту дрянь», он ответил решительным отказом и постарался впредь не допускать встреч жены и дочки без свидетелей. Санька была безумно благодарна отцу и впервые заинтересовалась, почему они разошлись с матерью. По крупицам выискивая истину в ходе расспросов отца, матери и тетки Нади, она сделала определенные выводы и впервые в жизни поставила под сомнение авторитет бабки, Веры Устиновны. Будучи человеком прямым и бесхитростным, она высказала все, что думает по этому поводу, бабке в лицо, применив даже такое запрещенное выражение, как «жизнь поломала». Вера Устиновна этого ей этого не могла простить еще очень долго.

Пережив несколько эмоциональных встрясок, Санька втянулась в повседневную рутину. Прошло почти полгода ее работы в бойком месте, лето закончилось, вместе с ним закончился и сезон. Пассажиры уже не ломились за прохладительными напитками, чтобы не погибнуть от жары, сократилось число желающих съездить на море или озеро, у подружек началась учеба, многочисленные ухажеры успели поостыть и Санька заскучала. Она опять стала много рисовать, мечтать и лениться. Начали закрадываться мыслишки: через какой-то год с небольшим ей будет двадцать лет, что, в ее представлении, был весьма солидный возраст, обязывающий иметь мужа и, желательно, уже ребенка. Да и мать охотно взращивала в дочери такие настроения, потому что дама была еще не старая, видная и крест на личной жизни ставить не собиралась. Но для личной жизни нужна была жилплощадь, поэтому маме было бы очень кстати, если б дочка нашла себе мужа и переехала к нему. Машка же, напротив, внушала подруге мысль, что двадцать лет – это не возраст для замужества, что ранние браки часто распадаются, что нужно не искать себе мужика, а самореализовываться: учиться, делать карьеру, путешествовать и т.п. Санька вконец запуталась в собственных мыслях. Ей, конечно, хотелось самореализовываться, но мысль об учебе пугала, о карьере – вызывала тоску, а о путешествиях – улыбку. С другой стороны, и женихи в очередь не становились. Вернее, становились, но все не те. И она предпочла, абстрагировавшись от внешних раздражителей, впасть в свою обычную спячку.
В один дождливый сентябрьский вечер Санька рассчитала одинокого покупателя, посидела немного, зевнула, посмотрела на будильник. До закрытия еще полтора часа, ну ладно, час, в такую непогоду можно и пораньше. Только дождаться автобуса из Гданьска, авось, чего-нибудь и купят. Хотя, вряд ли. А больше и не будет никаких автобусов, только ночью. Санька еще раз зевнула, взяла карандаш, папины оборотки, которых он целую стопку притащил, и принялась рисовать. Темы рисунков у нее нисколько не изменились за последние десять лет. Это, по прежнему, были лошади, колдовские леса, озера с лунными дорожками, прекрасные дикарки и стройные юноши в доспехах и без оных. Да и техника особо не изменилась, разве, рука чуть тверже стала. За окном бесновался ливень, а внутри жарко грел калорифер и мирно тикали часики. Санька тщательно выписывала лицо мужчины. Вернее, нижнюю половину лица, верхнюю закрывал капюшон. Про себя она обозвала мужчину «монах-воин», от этого сочетания сладко замирало сердце. Полюбовавшись наброском, она принялась старательно накладывать тени вокруг тонкого носа, резче обозначила ноздри, заставила их трепетать. Наметила легкие складочки в углах волевого, сжатого рта. Подумала и легкими штрихами обозначила ямочку на твердом, но изящном подбородке. Краем глаза уловила свет фар в окне. «Ага, гданьский пришел», — отметила Санька без особого энтузиазма и снова углубилась в изучение нарисованного лица. Тут в окошко постучали, она подняла глаза и застыла. Вплотную к мокрому стеклу прильнуло живое лицо монаха-воина, наполовину скрытое капюшоном. Онемев, она наблюдала, как задрожали точеные ноздри тонкого носа, как дернулся и недовольно сжался волевой рот, но окончательно ее добила ямочка на подбородке. Из оцепенения вывел новый, требовательный стук в стекло. Санька поднялась на ватные ноги и распахнула оконце. Незнакомец просунул в него голову, сдернул капюшон и сказал:
— Извините, что напугал. Мне, пожалуйста, пачку Мальборо Лайт и Стиморол.
Рот из волевого превратился в нежный, мягкий, с пухлыми, почти детским губами. А глаза – такие большие, синие и чистые. Саньке вспомнилось из какой-то книги: ясноглазый. Точно, про него.
— Какой Стиморол?
— Ну, не знаю. Зеленый.
— Зеленых не бывает.
— Красный? Синий?
— Красно-синий.
— Давайте. Не подскажете, где ближайший телефон?

Валера нервничал. Артур обещал встретить его на машине, чтобы отвезти в какой-нибудь тихий ресторанчик и обсудить результаты поездки. Результаты были неплохими: ему удалось договориться с фабрикой о закупке мелкооптовых партий канцтоваров по приемлемой цене. Валера и Артур вместе учились на юридическом факультете и жутко этим гордились, еще бы: самый престижный факультет, без мохнатой лапы не пролезть. Мохнатая лапа была и у того, и у другого. Не то, чтобы прям супермохнатая, тогда бы они замахнулись на какой-нибудь столичный вуз. Их отцы были чиновниками чуть выше средней руки, матери – средней руки чиновницами. Они были единственными детьми в своих семьях, читали одинаковые книжки, имели схожие музыкальные пристрастия. Вполне прогнозируемо подружились, по-доброму, без соперничества. Оба защитились с красным дипломом и пошли работать в юротделы разных, но очень похожих банков. Поработав с год, разочаровались в юриспруденции и решили организовать свой бизнес. Тут, очень кстати, банк, в котором трудился Артур, лопнул и он заработал небольшую сумму, участвуя в придуманной своими коллегами взаиморасчетной схеме. Все было вполне легально: должники банка (из сознательных) возвращали деньги тем, у кого деньги в этом банке зависли, через посредничество начальника юротдела. Начальник был нормальный парень, посредническим процентом со всеми остальными юристами делился, благодаря чему Артур немного разбогател. Валера, чей банк пока жил и процветал, занял деньги у родителей и они решили продавать канцелярщину (как-то интеллигентнее, чем сосиски). Валера ездил прощупывать почву, теперь оставалось дело за, собственно, покупкой. Артур должен был договориться о сбыте. В планах у них был магазин, но пока они решили раскидывать товар мелкими партиями, чтобы немного встать на ноги. Безусловно, то, что Артур вложил в дело свои, кровные, ставило его немного выше Валеры с родительским капиталом. Но Валера был не против, он уважал Артура за оборотливость, которая была видна еще в студенческие годы. В конце голодных восьмидесятых скорее из тяги к приключениям, чем от нужды, они возили из Литвы сахар и без проблем, благодаря Артуровой ловкости, сбывали его на рынке. Валера был в большей степени аналитик, очень уважал комфорт и спокойствие, поэтому был вполне согласен с создавшейся расстановкой сил: более смелый и решительный Артур – директор, более спокойный и рассудительный Валера – зам, готовый всегда трезво оценить ситуацию и дать мудрый совет. Что, разумеется, не освобождало его от обязанности ездить в командировки, тем более, давно уже пора было прибарахлиться. Не в родном же городе покупать шмотки, в конце концов. В то время магазинов приличных было – раз, два и обчелся, а само слово «рынок» вызывало у Валеры приступ головной боли. Чтобы хоть как-то прилично выглядеть и быть спокойным, что такую же куртку, как у него, не носит половина мужского населения города, он предпочитал одеваться в Гданьске: и близко, и дешево, и актуально. Правда, в каждую такую поездку он встречал минимум двоих-троих знакомых, также желающих выглядеть прилично, после чего возникало желание ездить на шоппинг куда-нибудь подальше. Но для этого нужны были деньги.
Выйдя из автобуса, Валера поежился под проливным дождем, натянул чуть ли не на глаза капюшон, надел новенький рюкзак на одно плечо и оглянулся. Артура не было, как не видно было и его машины. Обойдя вокзальную площадь несколько раз по периметру, он вздохнул и стал искать глазами телефон-автомат. Мобильник был для него еще слишком дорогим удовольствием, но он поклялся с первой же прибыли немедленно его себе купить. Вместо телефона он наткнулся глазами на слабо мерцающее оконце торговой палатки и побрел туда, еще толком не зная, что купит. Вспомнил, что сигареты заканчиваются, и потом хотелось перебить густую отрыжку, оставшуюся от съеденных на обед жаренных польских колбасок. «Сигарет, жвачку… Зажигалка есть? – пошарил рукой в кармане, — есть… Спрошу, откуда можно позвонить», — рассеянно перебирал мысли Валера, спеша к огоньку и время от времени оглядываясь, чтобы не упустить друга.
Заглянул в ларечное окошко и невольно позавидовал мирной картине: обычно в палатках бардак, беспорядочно свалены коробки, какой-то обшарпанный картон, а тут опрятно, письменный стол, уютно горит настольная лампа и девушка в пушистой кофте что-то пишет, низко склонившись над листком бумаги. Поежившись от промозглой сырости, Валера тихонько постучал. Девушка не услышала, тогда он нервно оглянулся: как бы Артур его не потерял, и постучал настойчивее. Она, не спеша, подняла голову и окаменела, как будто увидела нечто запредельно страшное. У девушки было широкоскулое, сужающееся книзу лицо, прямой широковатый нос и маленький, строгий рот. «Похожа на кота», — мелькнула в Валериной голове ненужная мыслишка. Медлительность девушки его несколько нервировала, а эта немая сцена ужаса сбивала с толку.
— Господи, да открывай же ты, — недовольно процедил Валера себе под нос и снова стукнул в стекло.
Девушка, как неживая, поднялась и распахнула окно. Вежливый Валера извинился за то, что невольно напугал и попросил сигарет и жвачку. Девица немного встряхнулась, но начала нуднейшее препирательство из-за жвачки. Да что он, помнит, какого там они цвета бывают? Остался в голове отголосок рекламы: «Зеленая мята», вот он и брякнул. Зато с телефоном-автоматом повезло. Он оказался прямо рядышком, в двух метрах от палатки. Валера купил жетонов и бросился к телефону под козырек.
— Артур, ну ты чего? Я тут жду, блин, промок уже весь.
— Слушай, извини, я только-только из сервиса. Прикинь, еду, а сзади дым валит. Ну, думаю, кобздец, щас взлечу на воздух. Думал, масло. Но оказалось, тосол. Дохнет моя старушка, пора новую покупать. Ну, как съездил?
— Нормально, я из автомата, так что при встрече расскажу. Ну ты, блин, даешь, хоть бы сам приехал, без машины. Я ведь жду, как дурак.
— Да я думал, ты давно уже дома.
— Ну щас, мы ж договаривались. Вдруг ты где-нибудь застрял по дороге?
— Ладно, не дуйся. Бери такси и приезжай ко мне.
— Хорошо, жди.
Валера повесил трубку с мстительным желанием, чтобы и Артур его подождал, помучился. Такси, еще чего. Не было бы дождя, он бы пошел пешком. Вдруг в темноте возник яркий прямоугольник света: девица из палатки смела с порога мусор и с совком прошествовала прямо к Валере. Диковато взглянув на него, высыпала содержимое совка в мусорку рядом с Валериной ногой и развернулась. На Валеру вдруг напал идиотский задор. Он склонил голову на бок и сытенько протянул, подражая знакомым ловеласам:
— А чего это вы так напугались, девушка? Я что, такой страшный?
— Я не напугалась.
— Я же видел, напугались. Постучал, а вы аж подпрыгнули. Что-то крамольное писали?
— Я не писала, я рисовала. Хочешь… хотите посмотреть?
Предложение было таким неожиданным, что Валера не нашелся, что ответить. Девушка просто направилась к своей палатке, а он молча пошел за ней. Остановился на пороге и робко спросил:
— Что, можно заходить?
— Заходи…те.
Валера благодарно улыбнулся и шагнул в душноватое тепло. Закрыл дверь и огляделся. Девушка кивнула на гвозди в стене и сказала:
— Куртку можете повесить вон туда.
— Не надо на «вы». Меня зовут Валера. А вас?
— Саша. И меня не надо на «вы».
— Александра. Красивое имя. А ты не боишься приглашать незнакомых людей? Вдруг я вор и заберу у тебя всю выручку?
— Ты не вор. Садись вон туда.
Валера послушно опустился на табуретку и удивился той нетерпеливой небрежности, с которой Саша сказала: «Ты не вор». Как будто, она его давно знает и отмахивается от глупых шуток. Тем временем, Александра выдернула из розетки шнур от допотопного чайника, который уже вовсю дымил, и разлила кипяток по кружкам. Бумажные пакетики чая моментально всплыли на поверхность и стали распространять вокруг себя янтарно-коричневое облако. Разомлевший от тепла Валера залюбовался этой картинкой.
— Вот, — сказала Саша и сунула ему под нос листок с нарисованным по плечи мужчиной в темном капюшоне.
— Красиво, — вежливо откликнулся непонимающий Валера.
— Вот это я рисовала, когда ты постучал. Не то, чтобы испугалась. Просто немножко удивилась.
— Ааа, — наконец-то понял он, — ясно. А что, похоже. И в капюшоне. Понимаю твой испуг: как будто привидение увидела.
— Теперь я вижу, что не очень похоже. Только капюшон и ямочка.
— Да, ямочка, — рассеянно потеребил подбородок Валера. Он понял, что это не взгляд у нее такой дикий, а глаза очень светлые и, наверняка, близорукие, поэтому получается, что она смотрит в упор и даже немного сквозь тебя.
— Что? У меня грязь на лице?
— Нет-нет. Я просто засмотрелся. У тебя красивые глаза. Наверное, предки восточных кровей были? – тема кровей была у Валеры одной из любимых.
— Бабка-мордовка.
— Настолько я знаю, мордва внешне ничем не отличаются от славян.
— Тогда татары. Копни любого русского – а там татарин.
Валера рассмеялся и взял двумя руками горячую кружку. Саша впервые улыбнулась и тоже взяла свою кружку. Улыбка делала ее похожей на мальчишку: озорной прищур, чуть неровные зубы. Некоторое время молча пили чай и поглядывали друг на друга, не стесняясь. Потом она решительно поставила кружку на стол, сняла огромную мохнатую кофту и осталась в облегающей черной водолазке и серой юбке до колен. Пока она возилась, раскладывая по местам какие-то мелочи, он разглядывал ее фигуру. Валера был современным парнем и он старался подчинить свои вкусы современной моде. Современная мода навязывала образ красавицы, как тощей длинной девицы с толстыми губами. Кряхтя, Валера принимал это, но в глубине души его тянуло к другому типажу. Он, например, не любил высоких, хотя сам был довольно рослым. Он считал, что после метра семидесяти в женщине пропадает определенная легкость, побуждающая желание взять на руки, побаюкать. Его пугали дылды, даже худые. Валере по душе были женщины среднего роста или чуть ниже, нравились пышные груди, бедра, соблазнял маленький округлый животик. Поэтому, вид Саши в облегающей одежде был настоящим праздником для глаз. Он впитывал в себя каждый изгиб, каждую выпуклость ее крепкого, упругого тела, мысленно гладил пышную грудь, гибкую спину, обхватывал тонкую талию, проводил ладонями по круглым бедрам и плотным, словно литым, ногам. Тело Валеры вторило этим мысленным прикосновениям томной дрожью.
Саша не замечала его волнения, она взяла у него пустую кружку, выбросила использованный пакетик, плеснула туда немного воды из чайника, поболтала и вылила содержимое за дверь. То же самое проделала со своей кружкой, потом распустила косичку, пригладила щеткой темно-рыжие волосы до плеч, натянула довольно неказистую куртку и выжидательно взглянула на Валеру. Он нехотя поднялся, оделся, накинул рюкзак на плечо и вышел. Дождь утих, но дул мерзкий ветер с моросью. Саша быстро закрыла палатку на ключ и шагнула в сторону, противоположную стоянке такси.
— Ты куда?
— На троллейбус, — она взглянула удивленно и, в то же время, просяще, как будто спрашивала: «Разве ты не со мной?»
— Погода ужасная.
— Обычная прибалтийская погода.
— Пойдем на такси.
— У тебя денег много?
— Хватает. Пойдем, я тебя не пущу на троллейбус. Ты можешь и час простоять на остановке. А уже не май месяц.
Саша послушно пошла рядом. Они взяли такси, доехали до дома, но Валера за ней не вышел. На ее удивленно-просящий взгляд он сказал:
— Мне надо ехать. Дела.
Машина тронулась, он откинулся на сиденье и глубоко вздохнул. «Господи, продавщица в палатке», — подумал Валера и усмехнулся. Он всю жизнь встречался только со своими сокурсницами, а еще с девочками с экономического факультета и с иняза. Последней у него была секретарша зама в банке: длинноногая, светловолосая, одевающаяся в изящные костюмы и носящая очки в модной оправе, Валера подозревал, больше для того, чтобы показаться этакой интеллектуалкой. Как-то он смеха ради надел эти очки и готов был поклясться, что там стояли обычные стекла. Секретарша была после иняза и собиралась получать второе высшее образование, а то «не сидеть же всю жизнь в секретаршах». Не решила только, экономическое или юридическое – на большее у нее фантазии не хватало. Она была взращена и взлелеяна с одной целью – удачно выйти замуж. Все ухищрения, вся пыль в глаза была направлена именно на это. Не так давно Валера осознал, что каждое сказанное им слово, каждая подробность их интимной близости внимательно анализируются на семейном совете его подруги. Он рассматривался, как весьма перспективный жених и принимался в их доме благосклонно, но прекрасно понимал, что возникни на горизонте женишок побогаче, его выбросят на помойку. Валерины отношения с секретаршей все еще продолжались, но уже совсем вяло.
Он приехал к Артуру, который уже давно ждал и злился. Но Валера не почувствовал радости по этому поводу, он думал о другом. Интересно, Сашины волосы действительно такие рыжие, или это краска? Сколько мужчин у нее было? Она стеснительная? Отвечая на вопросы Артура, в десятый раз перебирая все подробности своего разговора с представителем польской фабрики, он вспоминал, как гладко, без единой угловатости, ее талия переходит в бедра, а бедра – в ноги. «Через пять лет она превратится в кубышку, а после первых же родов – в колобка», — презрительно говорил себе Валера, направляясь домой после плодотворного совещания с другом. Но перед глазами вставали образы женщин из книг Ивана Ефремова. В ранней юности он увлекался его книгами не из-за фантастики, а из-за того волнения, которое вызывали в нем эти образы. Его все время притягивали описания ефремовских героинь, будь то Таис Афинская или звездолетчица Фай Родис из «Часа быка». Тонкие талии, широкие бедра, легкий верх, тяжелый низ, древние божества плодородия. Обрывки книг, фантазии, воспоминание о Саше – все смешалось перед Валерой, мешая ему заснуть. Он страшно ее хотел.

Санька тоже не могла заснуть. Наверное, она действительно патологическая неудачница: мужчина, от которого у нее смешались все мысли, который заставил ее почувствовать тот, почти забытый после Вадика Карандашова, восторг, просто уехал на такси, толком не попрощавшись.
Когда она только подняла взгляд от лица на бумаге к лицу за стеклом, внутри что-то взорвалось: не бывает таких совпадений! Когда выдуманный, нарисованный человек вдруг приходит к тебе из дождливой темноты, это не просто так. Пока он звонил, Санька мучилась: что же делать? Как удержать его, не дать уйти? Это же знак, судьба, и она не должна ее упустить. Сначала была мысль просто позвать его, прямо рассказать о том, что она чувствует, но Санька вовремя спохватилась. Все-таки, уже не четырнадцать лет, опыт какой-никакой есть. Надо держать себя в руках, иначе все испортишь. Она схватила веник с совком, распахнула дверь, но не нашлась, что сказать. Язык распух и встал поперек горла. Если это судьба, он откликнется. И он откликнулся! Он с ней первый заговорил, стал даже заигрывать, хотя она сразу поняла, что развязный тон ему несвойственен. Просто этот человек тоже почувствовал к ней тягу и решил любым способом не упустить. Что ж, лишнее доказательство тому, что встреча неслучайная.
Они мало говорили, но в молчании не было никакой неловкости, как будто они созданы для того, чтобы быть вместе. Валера – какое чудесное имя! Как он ел ее глазами, о, это было заметно. Как естественно они собрались и пошли вместе. Санька нисколько не сомневалась, что он пойдет провожать ее до двери, назначит свидание, а дальше – вся жизнь! Тем страшнее показался отворот-поворот, который она получила. Он, действительно, просто пожалел, что бедняга промокнет и замерзнет, довез до дома. Ничего не почувствовал, ни капли она ему не понравилась, никакой общей жизни у них не будет. За последние полчаса Санька пережила такую бурю эмоций, что сейчас была просто выпотрошена. Она глядела вслед уезжающей машине, потом еще долго стояла у подъезда, пока окончательно не замерзла. На душе, в голове было пусто и гулко. Как робот, на негнущихся ногах, она пришла домой, помыла руки и стала автоматически поглощать котлету за котлетой, пока мать на нее не прикрикнула. Санька посидела перед телевизором, уставившись в экран невидящим взглядом, и легла в кровать. Но сон не шел: проматывался, как в замедленном кино, весь вечер, кадрами всплывали отдельные моменты. Вот он снял капюшон, у него такие мягкие каштановые волосы, они откинуты назад и открывают высокий выпуклый лоб с едва наметившимися залысинами. Вот он проводит ладонью по волосам: привычный жест спереди назад. Он улыбается: улыбка мягкая, чуть застенчивая. Честные, ясные, синие глаза будто говорят: отдам жизнь за тебя. Он красив, нет, не той броской, конфетной красотой, как Вадик. Его красота не лезет в глаза, она ненавязчива, немножко неправильна. Интересно, он сам сознает, что красив? Слишком скромно себя ведет, это значит, что либо не сознает, либо очень умен и хорошо воспитан. Проворочавшись в кровати полночи, Санька, под недовольное ворчание матери, пошла на кухню попить. Села за стол, обхватила руками голову. Если она еще немного о нем подумает, то сойдет с ума. Надо себе запретить. Жаль, что в их доме не водится снотворное, ей просто необходимо поспать. Есть валерианка! Санька дрожащими руками, как наркоман, щедро накапала себе в стакан с водой и залпом выпила. Легла в кровать, но полезли другие мысли: про работу, про отца, про мать, про Машку. Она уснула, когда небо начало уже сереть. Утром еле встала с чугунной головой и поганнейшим настроением.
Плохо соображая, Санька работала до обеда, потом пришел отец и, взглянув на дочку, сообразил, что она не в себе. К слову, Санька работала каждый день, с десяти до восьми. Четкого графика у нее не было, просто раз в неделю отец ей говорил: «Завтра Лариса Сергеевна здесь побудет, можешь отдохнуть». Иногда и не говорил, тогда Санька работала семь дней в неделю. Она была не против: лучше дома сидеть, что ли? Машка если и заходила, то поздно вечером, днем никаких дел не было, домашние обязанности теперь взяла на себя мама, отдавая должное дочери, как главной кормилице. Теперь, когда отец сказал: «Иди домой, я вызову Ларису Сергеевну, а пока сам посижу», Санька запротестовала. Она боялась, что придет Валера, а ее нет. Стала упрашивать отца, заверять, что с ней все хорошо, но он был непреклонен. Действительно, вдруг она что-нибудь напутает, работа-то с деньгами. Уныло она поплелась домой, где снова напилась валерианки, но заснуть так и не смогла. Это было какое-то наваждение: рисованный монах-воин и реальный Валера сжились в один образ, постоянно маячивший перед глазами. Вечером Санька не выдержала, оделась и собиралась уже бежать к закрытию палатки: вдруг он там ее ждет? Но пришла мать, посмотрела на лихорадочно блестящие глаза, потрескавшиеся губы дочери и никуда ее не пустила. Заставила лечь в кровать, измерила температуру и присвистнула: тридцать восемь и три. Стала отпаивать какими-то чаями, совать таблетки, сидела рядом, держа ладонь на ее лбу. Дочь последний раз болела еще в детском саду и Любовь Андреевна не на шутку испугалась. Санька же, в любое другое время осчастливленная таким материнским вниманием, сейчас продолжала твердить, что ей надо на работу, что она не болеет, причем, речи ее становились все более и более бессвязными. В конце концов, она уснула тяжелым, потным сном.
С утра мать запретила ей идти на работу, пообещав позвонить отцу, но Санька хорошо выспалась и чувствовала себя отлично. Она дождалась, когда мать уйдет, вскочила с кровати и, наспех собравшись и перекусив, побежала на автовокзал. В палатке были отец и ненавистная Лариса Сергеевна.
— Сашуля, а мама сказала, что ты заболела.
— Я уже здорова.
— Но у тебя была температура?
— Вчера. Сегодня нет.
— Все равно, надо денек дома полежать. Ты не беспокойся, сегодня отдохни, а завтра приходи.
— Папа, — Санька начала терять терпение, — ко мне вчера никто не заходил?
— Не знаю, вчера Лариса Сергеевна была здесь. Ларис, кто-нибудь приходил?
Мясистое лицо папиной жены расплылось в злорадной усмешке.
— Что, кавалера ждала?
— Нет, подругу.
— А кто тебе разрешал подруг сюда водить?
— Я не вожу! Она должна была придти к закрытию.
— Никто не приходил.
Санька глядела ей в лицо. Это не лицо, это морда. Гадкое, мерзкое рыло, а не человеческое лицо. Потому что она не человек, она… крыса, нет, свинокрыса! Конечно, по самодовольной ухмылке понятно, что к ней кто-то приходил, но эта свинокрыса ни за что не скажет. У Саньки затряслись руки и она выкрикнула:
— Конечно, приходил! Я же вижу по вашему лицу. Такое довольное лицо у вас бывает только тогда, когда мне какую-то гадость сделали. У вас других радостей в жизни нет, только бы мне вредить. За что меня так ненавидеть? Что я вам сделала? Что, трудно сказать, что ко мне приходили? Трудно?!
— Витя! – взвизгнула Лариса Сергеевна и побагровела. — Ты видишь? Это что же такое? Успокой свою истеричку! Почему я должна терпеть каждый раз? Госсспади, да что же это за такое? – она всхлипнула и вытащила платок.
— Не притворяйтесь, вы не умеете плакать. Потому что, вы не человек!
— Александра, Бога ради! – отец был оглушен неожиданным скандалом. Он, конечно, видел, что Санька сама нарвалась, но вид у нее был неважнецкий, прямо скажем, пугающий. Поэтому он как можно мягче выпихнул дочку за дверь и прошептал: — Иди домой. Иди, иди. Полечись хорошенько, отлежись, а завтра приходи с ясной головой. Или послезавтра. А то неделю дома отдохни, ничего, мы справимся.
— Папа, ты меня выгоняешь? Увольняешь? – Санька от ужаса встала, как вкопанная.
— Ну, не говори глупостей. Конечно, нет. Но ты должна отдохнуть, у тебя должен быть отпуск.
— Пап, я завтра приду работать, ладно? Ладно?
— Хорошо, только приди в себя для начала. Ты нездорова.
— А можно, после обеда? Ко мне должны зайти.
— Я сегодня поработаю и, если к тебе зайдут, обязательно спрошу, что передать.
— Дай мой адрес, чтобы зашли домой.
— Хорошо, хорошо.
Немного успокоившись, Санька повернулась и пошла, слыша приглушенные дверью вопли Ларисы Сергеевны:
— Витя, чтоб ее здесь не было! Я не хочу ее видеть! Избавься от этой твари! Возьмем на работу Зинку.
«Сама ты тварь», — подумала Санька. Она торжествовала, уверовав, что Валера к ней приходил. Значит, он придет еще. А она подождет.

Но Валера не приходил, зря Санька грешила на Ларису Сергеевну. В тот вечер он, все-таки, отогнал соблазнительные видения и заснул. На следующее утро напился крепкого кофе и принялся за дела. С Артуром объездили несколько мест по поводу сбыта канцтоваров, потом пошли пообедать в уютный ресторанчик, где подавали хорошее пиво, и незаметно напились. Обед плавно перетекал в ужин, мечты и прожекты заводили их все дальше и дальше, пока не кончилась наличность и не разъехались по домам. Про Саньку он не вспоминал – добраться бы до койки. Следующим утром, еще затемно, поехали в Польшу. Валере, конечно, хотелось ехать на автобусе, так спокойнее: говорят, польские гаишники машин с русскими номерами на дух не переносят. Но ехали уже за товаром и пришлось ему, скрепя сердцем, сесть за руль своей потрепанной Ауди. Повезло: паны их не останавливали, дела сделали быстро и по плану, управились даже раньше ожидаемого. Правда, на обратном пути пришлось почти полдня на границе простоять. Приехали уже поздно, Валера от усталости снова едва добрался до кровати и сразу заснул. Потом пошли хлопотные дни, но постепенно, привыкнув к новому ритму, он вновь стал ловить себя на мыслях о диковатой девчонке с прозрачным взглядом. Днем не до того было – он даже со своей длинноногой «невестой» порвал. Та обиделась на его внезапную занятость, а он и не огорчался по этому поводу. Похотливые мыслишки появлялись перед сном, причем, странная особенность: чем больше времени проходило, тем воспоминания о Саше становились все навязчивее и навязчивее, хотя, казалось бы, должны были наоборот, поблекнуть за давностью. Валера относил эту странность к длительному перерыву в сексуальной жизни. Он даже собирался было позвонить секретарше: после ритуала ломания она, конечно, простит ему все обиды, особенно в свете перехода потенциального жениха в статус бизнесмена. Ее мамаша уж точно не даст ему так просто исчезнуть. Но потом представил себе жеманный голосок, заученные перед зеркалом жесты, штампованные выражения лица, и ему стало тошно. Уж лучше с проституткой.
А почему, собственно, с проституткой? Почему бы и не с Сашей, раз уж она ему везде мерещится? Конечно, не заводить с ней серьезные отношения, а то родителей удар хватит: их сын и вокзальная продавщица. Валера на секунду представил себе Александру с дурными глазами в этой кошмарной, старушечьей куртке рядом с Артуром и его изысканной подругой, его передернуло. Потом представил себе, как белобрысая секретарша увидит его в компании Саши, и схватился руками за голову. Но в памяти всплыл изгиб спины в черной водолазке и руки опустились. Просто переспать с ней и успокоиться. Легкий, необременительный романчик, красивое ухаживание и эта простушка его в машине обслужит. Никто и не узнает. Почему бы и нет? Конечно, это не очень этично по отношению к Саше, но… Нет, Валера не подонок какой-нибудь. Ловеласы были ему неприятны, он считал, что коллекционирование живых людей – это в высшей степени безнравственно. А его воспитали в здоровой, консервативной атмосфере, где вопрос нравственности был зачастую определяющим. Со всеми своими девушками он выстраивал отношения, знакомил с родителями, друзьями, сам старался участвовать в их жизни. Все ему рано или поздно надоедали, но он старался расстаться с ними так, будто это они его бросили, чтобы все были довольны и никто не в обиде. К тому же он не считал себя настолько привлекательным, чтобы играть роль мачо. Конечно, Валера знал, что он «симпатичный», «хорошенький», и вообще (о, ужас) «милашка», но это была привлекательность правильного мальчика для благоразумных девочек. Ему иногда хотелось быть чуть более брутальным, небритым, грубовато-ярким. Но менять что-либо было лень, да и все привыкли к нему такому, как есть. На безумные поступки он был не то, чтобы неспособен, просто не приходилось.
Анализируя легкое помешательство, вызванное девушкой не его круга, Валера тщетно припоминал, когда же еще ему приходилось испытывать подобные сильные эмоции. Ничего похожего не шло на ум. Был, конечно, первый курс университета, девушка по имени Оля, неприступная красота которой дразнила его щенячью влюбленность. Она позволяла себя провожать до дома, угощать в кафе и иногда целовать в щеку. Через месяц, к его неописуемому восторгу, допустила его до бела тела, но он от волнения поторопился (с кем не бывает?), что потом стало известно всему курсу. Еле отмылся. Хорошо, ему объяснили, что во избежание дурных разговоров нужно дарить ей подарочки, как например, сделал Армен. Тонкое золотое колечко с изумрудиком – и Армен классный парень плюс настоящий мужик. Оля после этого случая показалась Валере страшной уродиной. Но бесценный опыт был приобретен: теперь он никогда не звал девушку просто «погулять», а только «посидеть куда-нибудь». Но Санька не подходила под эту классификацию. Валера не чувствовал к ней ни любви, ни влюбленности, ни даже симпатии. Он ее хотел. Хотел не потому, что был голоден и готов был хотеть все, что движется. Он хотел именно это тело.
Спустя три недели после их первой встречи Валера явился в восемь часов вечера к палатке на автовокзале. Окошко было уже закрыто ставнями, но через щелки пробивался свет, видимо, она собирается. Дождя не было, но он натянул капюшон на лицо и встал возле самого входа. Саша возилась довольно долго, Валера уже собирался поменять место дислокации на ближайшую скамейку. Только он подумал об этом, как дверь распахнулась и с порога прямо на него шагнула она. Занесла ногу, увидела темную фигуру прямо перед собой, охнула и отпрянула.
— Я опять тебя напугал, — с раскаянием произнес Валера и стащил капюшон. – Я надел это, чтобы ты меня узнала.
Санька справилась с онемением, опустилась на стул и хрипло пробормотала:
— Заходи.
Валера шагнул внутрь, сел на знакомую табуретку и уставился на нее. Она – на него. Посидели, помолчали. Валера был смущен и не мог, к своему удивлению, вспомнить все заготовленные слова из арсенала знакомых ловеласов. Санька о чем-то думала и лицо ее постепенно прояснялось. Внезапно она прервала молчание:
— Я знала, что ты придешь. Ты ведь приходил тогда, на следующий день? Приходил, а меня не было. Я болела.
— Ааа, даа, приходил…
— А потом? Почему ты потом не приходил так долго?
— Уезжал. Дела. – И неожиданно для себя доверительно поведал: — Мы с другом фирму открыли, канцелярию из Польши возим.
— Ну и как?
— Пока никак. Вернее, есть кой-какие результаты, но рано еще что-то говорить. Ты хочешь, чтобы я рассказал?
— Не очень. Лучше расскажи о чем-нибудь другом.
— Что тебя интересует?
— Все. Кроме работы.
Валера рассмеялся. Сашина простота обезоруживала. Любая другая из его знакомых девиц подробно бы расспросила все о его делах, акцентируя особый интерес на доходной части, изо всех сил показывая заинтересованность и компетентность. Александра, похоже, ничего не пытается показать сверх того, что она есть. Что ж, несколько необычно, но приятно. Приятно, оказывается, иметь дело с искренним человеком.
— Может быть, пойдем? Посидим где-нибудь.
— А дождя нет?
— Нет.
— Тогда погуляем. Я за день насиделась.
Валера не брал машину, предполагая, что они будут выпивать. Он даже приметил тихий ресторанчик, где, с одной стороны, его не должны увидеть никакие знакомые, а, с другой стороны, нет опасных для здоровья бандитских рыл. Но гулять так гулять. Неожиданный поворот. Он и сам сто лет не гулял. Надо только выбрать самый безлюдный маршрут.
Путь до Сашиного дома занял больше часа, но они не заметили, как прошло время. О чем говорили? Да ни о чем. Как-то все выходило непринужденно, легко. Валера так воодушевился тем, что не надо ежеминутно взвешивать свои слова, следить за информационным фоном и т.д., что открыл в себе дар красноречия и даже почувствовал себя неподражаемо остроумным. Саша оказалась простой, бесхитростной, но не тупой. Она смеялась правильным шуткам, когда надо молчала, давала неожиданно меткие определения. Немного медлительная, не всегда понимала специфический юмор, но очень живо реагировала на доступные и здоровые настроения. За час прогулки Валера узнал вкратце ее биографию и впервые почувствовал что-то кроме вожделения. «Жалко девчонку, чуть больше возможностей и была бы не хуже большинства знакомых девиц. Даже лучше многих».
Расставаясь с Сашей возле подъезда, он снова увидел этот вопрошающе-просительный взгляд. Чего она хочет? Поцелуя? Как-то неловко, да и нет настроения. Давешняя жалость перебила интерес ниже пояса. К тому же, в своей мешковатой куртке и растоптанных, дешевых сапожках она была совсем не сексапильна. Увидеть бы ее голой! Валера поймал себя на том, что в своих постельных фантазиях об этой девушке ни разу не целовал ее в губы. Аппетитное тело затмило все остальное, он даже не мог представить себя в роли Сашиного романтичного поклонника. Романтические отношения с пэтэушницей! Кто бы его сейчас видел! Валера невольно поежился и подумал, а не расстаться бы с ней уже окончательно? Но вдруг ему вспомнилось, какие груди, талия, бедра скрываются под дурацкой курткой и тело ответило незамедлительным волнением. Нет уж, начатое надо довести до конца.
— Ты завтра так же работаешь?
— Да.
— Я заеду.
Просящее выражение, наконец-то, стерлось с ее лица, глаза блеснули, уголки рта раздвинула нежная улыбка. Вот так-то лучше. Валера нагнулся, легонько тронул ее губы своими, развернулся и с легким сердцем пошел домой.

Санька терпеливо ждала. Неделя, две, три, проходили, но мысли о Валере были с ней постоянно. Теперь она не пугалась, не бурлила, не отмахивалась от навязчивых видений его лица. Внутри поселилась твердая уверенность того, что они еще увидятся, и пришло спокойствие. Она теперь хорошо спала, ни на ком не срывалась и даже попросила прощения у Ларисы Сергеевны за свое оскорбительное поведение. Исправно ходила на работу, была вежлива с мамой, даже одним вечером попила пиво с Машкой на лавочке у подъезда. Машка теперь подстриглась очень коротко, под мальчика, носила армейские ботинки, растянутый черный свитер и рванные джинсы. Целый вечер она разглагольствовала о музыкальных направлениях, сплетничала про Марго, Дашку и Селедку, расхваливала свою новую университетскую подругу Таньку и предлагала раскурить косячок. Санька вежливо отказалась. Непонятно, как можно заниматься такой ерундой? Машка, конечно, не станет наркоманкой, не из той породы. Просто в девятнадцать лет надо бы быть посерьезнее. А Таньку эту она видела: мышь мышью, с вечно недовольным выражением лица. Подруга, то же мне. Когда Машка завела разговор про каких-то ухажеров, которые ей без конца звонят, а она от них скрывается, Санька откровенно заскучала. Слушать чужие окололюбовные бредни было невыносимо, тем более, что из уст Машки это звучало каким-то балаганом. Та, конечно, не заметила ничего необычного в поведении подруги: как всегда, слишком поглощена собой. Ну и хорошо. У Саньки не было ни малейшего желания посвящать кого бы то ни было в свои сокровенные переживания. Чтоб не сглазить. Да и жива была в памяти история с Вадиком Карандашовым.
Санька ждала неделю, две, три. Никакого отчаяния, никаких слез, только железобетонная уверенность. И когда однажды вечером она чуть не сбила с ног на пороге своей палатки темную фигуру в капюшоне до подбородка, она почти не удивилась. Пришел, а как же иначе? Заставил себя ждать, конечно, ну ничего, она простит. Зато как хорошо было идти рядом по безлюдным, запущенным аллеям, загребая ногами ворохи разноцветных кленовых и каштановых листьев. Слушать его голос, то мягкий, то звонкий, то задумчивый, то веселый. Понимать, что он рассказывает, шутит, смешит – специально, чтобы понравиться ей, Саньке. Внимательно расспрашивает, сопереживает ее историям, смеется ее шуткам. «Это мой мужчина, нет сомнений. И он знает, что мой. И он не против». Санька не строила никаких планов, не развешивала воображаемых шторок в их воображаемой квартире, как это часто бывает с неопытными девушками. Она просто купалась в своей уверенности: «Мой!» Вкус его легкого, невесомого поцелуя в первое свидание она хранила до утра, время от времени осторожно проводя кончиком языка по своим губам и жмурясь от полноты чувств.
Следующий день тянулся невообразимо долго, издевательски дразня вечером, когда Валера обещал заехать. Но стоило Саньке выйти из палатки и увидеть его, облокотившегося на машину и машущего рукой, весь день забылся, как ничего не значащее мгновенье. Она не была избалована, поэтому старенькая Ауди-сотка показалась ей чуть ли не лимузином. Валера посадил свою даму в машину и повез в ресторан, который тоже показался шикарным, учитывая то, что она никогда не бывала в настоящих ресторанах. Они долго, со вкусом ели, правда, ничего не пили: Валера был за рулем, а Санька наотрез отказалась пить одна. Какой интерес? Она и так чувствовала себя охмелевшей от обилия вкусностей. Попробовать она старалась все, не потому что любила поесть, а чтобы не обидеть Валеру, который хотел, чтобы она попробовала и того, и этого. И гребешки, и устрицы, и «ах, этот суп здесь совершенно по особенному готовят», не говоря уже о десертах, которые Санька и сама ни за что бы не пропустила. В итоге ей даже стало немного нехорошо, как если бы она действительно напилась. Зато прощание в машине компенсировало все временные недомогания: поцелуй был таким долгим и жарким, что Санька стала задыхаться. В обычно мягком Валере появилось нечто новое, не грубое, но настойчивое. Он подался к ней всем телом, впился поцелуем в шею, но в какой-то момент остановился, тоже задыхаясь. Санька прильнула к нему, она готова была на что угодно. Но Валера откинулся на свое сиденье и глухо сказал:
— Нет, не сейчас. И не здесь. – Порывисто обернулся к ней и нежно провел рукой по щеке: — Я хочу, чтобы все было красиво.
Санька поймала его руку и поцеловала. Он продолжал:
— Мы не должны торопиться и тесниться. Я хочу пить тебя медленно и смаковать каждый глоток. – Санька закрыла глаза. Никто никогда не говорил ей таких слов. Но вкрадчивый голос Валеры заставил ее встрепенуться: — Когда у тебя выходной?
— У меня нет выходных.
— Нет? Не может быть!
— Но я могу отпроситься у папы.
— Отпросись на субботу и воскресенье. Съездим с тобой на море, пока еще не очень холодно.

На все выходные отпроситься не удалось. Отец отпустил Саньку только на воскресенье, сказал, что в субботу они с супругой идут на день рождения и в палатке некому будет сидеть. Валера, узнав это, немного расстроился, но все равно повез Саньку к морю, как и обещал. Заехал рано и попросил взять с собой паспорт.
— Видишь ли, в Светлогорск, например, или в Зеленоградск ехать неинтересно, все там сто раз были, да и хочется куда-нибудь подальше от людей («А то, не дай Бог, знакомых еще встретишь – многие ведь любят погулять там в выходные», — про себя добавил Валера). Поехали на Косу, только туда без паспорта не пропустят.
— Ура! Я на Косе последний раз была еще в школе, с экскурсией.
Куршская коса – узкая, длинная полоска земли, врезающаяся в Балтийское море, тянется на северо-восток к литовскому побережью, почти смыкаясь с ним в районе Клайпеды. Ширина – от километра до двух, справа Куршский залив, слева – море. Большая часть Косы – российская, самый кончик принадлежит Литве. Вся она покрыта густым лесом и маленькими рыбацкими деревушками, туристическими базами и санаториями. Кроме того, Куршская коса – заповедник, поэтому, чтобы туда проехать, надо платить некую плату, сейчас это называется по-модному: экологический сбор. Конечно, Санька там бывала, и не раз, но перспектива попасть в это царство прозрачно-чистого воздуха, душистого соснового леса и девственно-белых дюн, да еще с любимым, нет, боготворимым человеком, привела ее в восторг.
Воскресенье выдалось тихое, теплое и мучительно-красивое. В начале октября часто выпадает неделька-другая таких дней: деревья еще не сбросили свою красно-золотую листву, по густому, ароматному и неподвижному воздуху носятся паутинки, тепло иногда до двадцати градусов. Конечно, все знают, что пройдет несколько дней и начнутся долгие, изнуряющие дожди, холодные ветры пригонят низкие, темные тучи, а в конце октября запросто может ударить мороз. Но эти последние дни бабьего лета – как глоток перед смертью, слаще вдвойне. В такой день можно не думать ни о чем – только пить влажный воздух всеми легкими и лететь навстречу наслаждениям. Санька открыла окно Валериной машины и, откинув голову на сиденье, глядела на жемчужно-голубое небо, упиваясь неповторимым воздухом Косы. Валера без умолку говорил, кажется, перенасыщение кислородом ударило ему в голову.
— Посмотри налево. Видишь, березки растут, как букет? Девять стволов из одного корня! Это мы с родителями открыли, когда я был еще маленький. А ты знаешь, почему Коса называется Куршской? Правильно, здесь жили племена куршей. А ты в курсе, что они приносили человеческие жертвы? Здесь есть огромный плоский камень, куда они приводили девственниц и убивали. Говорят, если к нему прикоснуться, старость отступает. А что, женщины верят, ездят. Я сам не знаю, где, говорят, где-то в районе Морского. Это мы Лесное проехали. А в Рыбачем – самое широкое место Косы – два километра. А ты была на дюне Эфа? Она самая большая и все время двигается. Ее заборчиками подперли, а она все равно перемещается. На фиг все заборчики сметает. Зачем эти заборчики? Боятся, что через миллион лет Калининград засыпет? Пусть засыпает, мне уже будет не до этого. Давай залезем на нее?
Валера свернул на неприметную с главной дороги просеку и подъехал чуть ли не к самому морю. И вот они уже карабкаются по осыпающемуся склону, шелестя острой голубоватой травой. Показалось темно-синее море, был полный штиль. Очутившись на вершине, Санька запрокинула голову, встав на цыпочки, потянулась руками к небу и закружилась. Потеряла равновесие, упала и со смехом раскинулась морской звездой на белом шелковистом песке, подернутом волнистой рябью от ветров. Валера упал рядом и стал подсовывать под нее свою куртку.
— Не лежи на голом песке, простынешь. Сейчас же октябрь.
— Как будто август.
— Нет, в августе обычно шторм. У меня август ассоциируется с сильным ветром, большими волнами и очень теплой водой.
— Меня как-то стукнуло о волнорез. Кстати, был август. Волны – ужас. И как потащило на него, да еще с такой силой. Я первый раз так моря испугалась, никогда не забуду. Гребу изо всех сил от волнореза, а меня все равно туда несет. Я руки опустила, думаю – будь что будет. Плечо сильно обкорябала, а так ничего, цела осталась.
— Потому и цела осталась, что руки опустила. Тебе что, никто не рассказывал, что если тянет на волнорез, надо плыть к нему? Тогда мимо пронесет. А чем сильнее от него гребешь, тем сильнее об него ударит. Это все знают!
— Первый раз слышу.
— Ты вообще как инопланетянка. – Валера провел кончиками пальцев по ее щеке и задумчиво пробормотал: — С другой планеты.
Санька ничего не ответила, только смотрела на него широко открытыми глазами и улыбалась. Валера продолжал осторожно водить пальцами по ее лицу и, как будто про себя, говорить:
— Глаза… Сначала показались мне серыми. Потом смотрю – вроде зеленые. А сейчас такого же цвета, как небо. Глаза – хамелеоны. А волосы у тебя свои такие рыжие?
— Нет, крашусь.
— А свои какие?
— А никакие. Серые.
— Пепельно-русые, значит. – Он провел пальцем вокруг ее глаз. – Надо же, откровенно татарская кровь, а бровей почти нет. Обычно татарки волосатые и усатые.
— Ну, я же не татарка. А волос у меня мало. На ногах вообще не растут. Все бреются, а я нет. Это плюс. Зато брови приходится подводить – это минус.
— Это мелочь по сравнению с тем, что ноги брить не надо, я тебя уверяю.
Они засмеялись. Валера перевел палец с Санькиного лица на шею.
— Кожа… Как топленое молоко.
У него перехватило в горле и он припал к ее шее с трогательной жадностью изголодавшегося звереныша. Она с коротким стоном подалась ему навстречу всем телом. Нырнула в ощущения с головой и растворилась в них, задыхаясь от восторга.

Примерно через полчаса они снова мчались в машине дальше на север. Валера говорил, не умолкая, лишь изредка что-то спрашивал у Саньки и, едва дождавшись ответа, продолжал. Он, казалось, заговаривал сам себя, пытаясь подавить разочарование и неудовлетворенность. Что за удовольствие заниматься сексом с одетой девицей, бестолково таращущей влюбленные глаза? Это все не то. Он должен видеть ее голой, должен полностью впитать в себя все то, о чем грезил, мучаясь бессонницей, воплотить все свои фантазии. Он решил отвезти ее на литовскую сторону, в Ниду, и снять там номер до вечера. Потом передумал. Все равно времени мало, надо еще успеть не очень поздно вернуться: завтра куча дел. Ни выпить, ни расслабиться. Нет, на следующих выходных надо вытащить ее куда-нибудь поосновательнее. А сейчас просто погулять по красивому городку, накормить в местечке поживописнее. Пусть заряжается положительной романтикой. Поэтому он взахлеб говорил – все, что придет в голову.
— … этот стиль, с соломенными крышами. Ты серьезно ни разу не была в Литве?
— Один раз отдыхала с мамой в Друскининкае, когда была маленькая. Бабушке путевку дали, а она нам ее отдала.
— В Вильнюсе – ни разу?
— Нет.
— Ну, ты даешь. А родилась-то ты в Калининграде?
— Да. Калининград, Светлогорск, Зеленоградск – больше нигде и не была, сколько себя помню. Даже в Польше.
— В Польше не была! И это называется, коренная калининградка. Мы обязательно с тобой съездим на следующих выходных. Варшаву и, тем более, Краков, мы за два дня не успеем объехать, а вот Гданьск – вполне. Говорят, курица – не птица, Польша – не заграница. Ерунда. Там такая готическая архитектура встречается – обалдеть. И пивнушки душевные. До Гданьска – полтора часа езды без учета границы. Но если ехать на рейсовом автобусе, на границе долго не продержат. А на полпути к Гданьску есть Мальборкский замок – самый большой замок крестоносцев из оставшихся в Европе. Представляешь, он после бомбежек был еще в худшем состоянии, чем Кенигсбергский королевский замок, но поляки его отстроили. А наши – взорвали. Теперь на его месте уродский Дом Советов.
— Его уже двадцать лет не могут достроить из-за проклятия. Из-за того, что замок взорвали.
— И ты веришь в эту ерунду? Боже, какой ребенок. Сколько тебе лет?
— Девятнадцать.
— Я думал, побольше. Ну, раз девятнадцать, тогда тебе простительно. А вот и литовцы. Приготовь паспорт. Надо ездить почаще, пользоваться, пока они границы не закрыли. А то скоро по визам ездить будем.
— И ты веришь в эту ерунду? – постаралась передразнить его Санька, но Валера очень серьезно ответил:
— Я могу поверить и в то, что нас продадут всех с потрохами. Германии или еще кому-нибудь. Задешево. После того, как Крым подарили, я ничему не удивлюсь.
Санька уже зевала: подобные разговоры наводили на нее смертельную тоску. Но ради Валеры, которого эта тема, похоже, заводила, она поддержала разговор.
— Кому подарили?
— Да ты серьезно с Луны свалилась? Украине.
— Они ж свои.
— Они такие свои, что скоро с их территории на нас ракеты будут смотреть.
— Скажешь тоже! У меня там родня по папиной линии.
— У всех там родня. Лаба диена! – Валера приветливо улыбнулся литовскому пограничнику и протянул паспорта. У того выражение лица стало еще более высокомерным, он взял документы и пошел их куда-то проверять. Валера снисходительно фыркнул: — Совок есть совок, чего бы они из себя ни корчили. То ли дело в Европе: там границ вообще нет, а если есть, то для того, чтобы сказать: «Добро пожаловать», — Валера принял паспорта и тронулся с места.
— А где ты был?
— Да я всю Европу объездил. В Германию вообще часто мотаюсь – у меня там друзья. Но больше всего нравится Голландия. Вот это страна, вот я б там жил.
— Чего ж не остался?
— Чего-чего… Что мне там делать? В лучшем случае, машины чинить. На фига я здесь образование получал? Конечно, там и с образованием люди остаются сортиры чистить, но я попробую еще здесь попихаться. Все-таки русский, хочется пожить в России.
— Ну и лес здесь!
— В смысле?
— Слишком все ровненько и чистенько. Не лес, а грядки какие-то. У нас хоть лес на лес похож.
— Это молодые насаждения. Скоро здесь будет вполне настоящий лес. А мы у них будем на Новый год елочки за валюту покупать. Ну, вот мы и на месте. Нида раньше была занюханной рыбацкой деревушкой…
Вечером того же дня Санька лежала рядом с мирно сопящей матерью на своем месте у стеночки и улыбалась темному потолку. Когда она была так счастлива? Что-то не припомниться. Наверное, лет в девять, когда мама уступила ее просьбам и разрешила оставить маленького белого котенка, Филю Первого. Дурацкая аналогия. Но мысли, которые лезут в голову, сплошь дурацкие. Когда она впервые увидела за мокрым окном лицо Валеры, полускрытое капюшоном, в груди стало тесно от предчувствия чего-то большого. Сейчас в груди было просторно, она словно раскрылась, чтобы обнять весь мир. Подобной полноты ощущений Санька не могла предвидеть, она даже не предполагала, что так бывает, что человек может чувствовать такое единство счастья душевного и телесного. Сотый раз она прокручивала весь необыкновенный сегодняшний день и всякий раз с трудом сдерживала стон от воспоминания их близости.
Потом они долго гуляли по игрушечной Ниде и Валера уступил слово Саньке, которая посчитала своим долгом рассказать ему всю свою жизнь. Она решила, что он, как самый родной и любимый человек, должен знать о ней все. Она рассказала про свою семью: бабушку, тетку, маму, папу. Рассказала про котов, про Машку, про Анну Степановну, про Вадика Карандашова. С дрожью в голосе поведала историю своего грехопадения. Последняя его впечатлила: «Надо же, значит это у тебя второй раз. А первый был практически изнасилованием. Никогда бы не подумал. Несмотря ни на что, ты, хмм… потрясающе чувственная». Для самой Саньки ее чувственность стала открытием. При каждом воспоминании о Валериных прикосновениях, по телу пробегала выгибающая спину дрожь. Они расстались только два часа назад, но Санька уже скучала. О будущих выходных, которые они собирались провести вместе, ей было даже мучительно думать: так это было далеко. Впереди неделя дразнящих вечеров, когда они смогут максимум поцеловаться в машине. Но ей было все равно, она с нетерпением ждала завтрашней встречи. Ей мучительно хотелось быть рядом с ним, смотреть, прикасаться, вдыхать его запах.

Следующие дни пролетели очень быстро. На работе Санька автоматически считала деньги, выдавала товар, улыбалась или хмурилась, но мыслями всегда была с Валерой, считала часы и минуты до восьми, когда можно было закрыть палатку и плюхнуться на сидение машины. Они обычно катались по городу, останавливались ненадолго в тихом ресторанчике, каждый раз в новом, и говорили, говорили. Только раз Санька пригласила Валеру в гости, подумав: «А какого черта? Почему я всегда боюсь матери?» Но матери они так и не дождались: она задерживалась на работе. Санька дала посмотреть свои рисунки, Валера их внимательно изучал и хвалил. Она взялась писать его портрет, но ничего не вышло: получалось слишком идеализировано и не похоже. Санька не могла сосредоточиться и поймать изюминку, в конце концов, отложила это и стала показывать свои фотографии. Валера был благодарным слушателем: он с интересом внимал семейным преданиям и подолгу рассматривал каждую фотографию, расспрашивая и комментируя. Под конец вечера у Саньки возникло стойкое ощущение, что она знакома с этим человеком всю жизнь, о чем она не преминула ему объявить. Валера в ответ нежно ее поцеловал, чем и ограничился: в любой момент могла появиться мама, да и поздно уже.
Долгая неделя подошла к концу, в пятницу вечером они расстались пораньше, чтобы хорошо выспаться: автобус в Гданьск шел рано. Но Санька провертелась полночи, сгорая от нетерпения скорее оказаться наедине с любимым. Утром она еле встала и в автобусе всю дорогу мирно сопела, уютно положив голову на Валерины коленки. Очнулась окончательно, уже стоя посреди шумного, пестрого Гданьского вокзала. Первым делом Валера повел ее в ближайший крупный магазин, где, особо не выбирая, купил черное приталенное пальто, изящные ботинки и модную сумку, которая стоила дороже, чем пальто и ботинки вместе взятые. Санька немного опешила от такой неожиданной щедрости, но Валера только замахал руками на ее робкие попытки протестовать. Заставил здесь же переодеться и долго уговаривал выбросить старые шмотки, но она не сдалась. Потом поймали такси и доехали до маленького частного отельчика, в котором ему приходилось и раньше останавливаться (у пани Терезы сногсшибательные завтраки). Расположились, не спеша и глядя друг на друга голодными глазами. Санька бросилась было в его объятия, но Валера решительно остановил ее. Он хотел оттянуть удовольствие, кроме того, для законченной сервировки блюда под названием «Александра» необходимо было сделать некоторые покупки.
Они пешком пошли в старый город, благо, расстояния были невелики. Долго бродили, держась за руки, по замшелым мостовым, кормили голубей на площади у фонтана, целовались на набережной. Валера показывал красивые здания, рассказывал о них массу историй, легенд, смешных случаев. Он был очень начитан, любознателен и искренне хотел удивить и развлечь свою собеседницу. Санька купалась в его внимании и предупредительности, таяла от нежности и желания, когда он, делая паузу в рассказе, вдруг обнимал ее и целовал или гладил щеку, или брал прядку ее волос и нюхал, блаженно прикрыв глаза. Попутно они зашли в магазин женского белья, где Валера купил для нее дорогущий комплект из невесомого красного кружева. Санька смутилась окончательно: суммы, которые Валера потратил на нее за каких-то полдня, превосходили ее представления о здравом смысле. Но это было еще не все. Следующие покупки были совсем странными – длинная шифоновая юбка с тропическим узором и коротенький темно-красный топ. На улице было не больше десяти градусов, но Валера не стал объяснять покупку летней одежды, а повел Саньку в индийскую лавчонку с расставленными в витрине слонами и кальянами. Там он приобрел широкое, как воротник, ожерелье с самоцветами, массивные браслеты из черненного серебра и две цепочки с крохотными бубенчиками на ноги. В довесок он взял связку курительных благовоний и несколько красных свечей. Санька уже ничего не понимала, но вещи ей понравились.
Тем временем, приближался вечер и они уже порядком устали и проголодались. В изысканном ресторане им поднесли вместе с меню букет маленьких свежих роз кремового оттенка. Валера чуть было не заказал по привычке пиво, но вовремя одернул себя и взял шампанское. Обильный ужин мог бы сыграть с его планами злую шутку, поэтому он ограничился легкими салатами и ассорти из морепродуктов. Санька размякла, но глаза ее возбужденно горели – сегодняшний день был сказкой в ее серой жизни. Шампанское быстро ударило ей в голову и язык стал предательски заплетаться. Валера решил, что девушка созрела и, оставив половину недоеденным и недопитым, быстренько расплатился. Перед тем, как взять такси, они зашли в магазин, где купили еще бутылку шампанского, фруктов и, зачем-то, банку клубничного джема.
Валера любил, чтобы все было красиво, основательно и без спешки. Он был гурман во всем и ценил детали. В гостинице он зажег курительные палочки, ароматические свечи, сделал приглушенный свет и набрал ванну с пышной шапкой пены. Достал из рюкзака плеер с миниатюрными колонками и включил негромко диск с псевдо-этническими мелодиями. Медленно, наслаждаясь каждым шагом, он раздел Саньку и отнес ее в ванну на руках. Аккуратно подколол волосы и нежными, ласкающими движениями, вымыл ее, делая акцент на интимных местах. Помассировал ступни. Она уже царапала себя в исступлении, но он не торопился. Вытер, достал из ее сумки косметичку и стал красить: немного неровно, но чрезвычайно густо подвел глаза и, выбрав самую яркую помаду, накрасил губы. Этой же помадой поставил точку на лбу. Одел в новое белье и одежду, потом подумал и снова раздел. Лифчик с трусами швырнул в угол, открыл банку с клубничным джемом и щедро намазал ей соски и самые сокровенные складочки. Делая это, он с трудом сдерживался, закусывал губу, но мужественно одел на нее топ, юбку, ожерелье и браслеты на руки и на ноги. Защелкнув последний замочек, отпрянул подальше, чтобы не поддаться искушению и не наброситься на свое создание сразу же, упал на диван и отодвинулся в самый угол. Санька поняла, что он от нее хочет и стала танцевать. Она с детства была очень пластичной и прекрасно чувствовала ритм. Сначала скромно, потом все больше и больше распаляясь, входила во вкус и стала получать удовольствие от своих движений. Валера открыл бутылку шампанского. Дальнейшие события слились в сплошную вакханалию и они не заметили, как, измотанные, уснули уже на рассвете.
На следующий день проснулись ближе к обеду, когда завтрак пани Терезы уже успел кануть в небытие. Оставалось всего несколько часов до автобуса и Валера решительно пошел в душ, желая немедленно освежиться. Когда он вернулся, Санька потягивалась на широкой кровати и урчала. Она обожала котов, всю жизнь у них дома жили представители усатого племени. Санька свято верила, что поняла их язык и умеет разговаривать по кошачьи. Она различала какие-то особые интонации в беспорядочном кошачьем мурканье и умела мастерски им подражать. Кроме того, часами наблюдая за своими питомцами, чтобы сделать зарисовки, она изучила и их движения. Валера, зайдя в комнату, обнаружил на кровати голую Александру на четвереньках, которая, выгибаясь всем своим аппетитным золотистым телом, то с чувством подается вперед, замирая на прямых руках и вытягивая ноги в струну, то, оттопырив крепкий круглый зад, перемещает центр тяжести обратно, медленно скрючивая и разгибая пальцы. При этом она задумчиво мурлыкает и искоса смотрит на Валеру, лукаво улыбаясь. При других обстоятельствах эта сцена показалась бы ему чрезвычайно глупой, но сейчас в ушах застучала кровь и он бросился на эту бесстыдную кошку, захлебываясь зверским аппетитом. На автобус они прибежали в последнюю минуту.
Обратная дорога пролетела незаметно. Они дремали, взявшись за руки, изредка приоткрывая то один глаз, то другой, и улыбались, встречаясь взглядами. Приехали уже поздно. Валера, как обычно, довез Саньку на такси до дома, долго, нежно поцеловал ее и подождал, пока она скроется в подъезде. За все это время они обменялись от силы двумя-тремя словами, компенсируя молчание красноречивыми взглядами и понимающими улыбками. Санька даже не спросила, приедет ли он завтра: вопрос показался нелепым и неуместным. Утомленное сознание не рождало никаких мыслей, только благодарное ощущение блаженства. Дома Санька разложила подарки, не реагируя на заинтересованные взгляды матери, легла в постель и мгновенно заснула.

На следующий день Валера не приехал. Санька уже успела собраться к восьми часам вечера и, радостно улыбаясь, выглянула в окно, но не увидела его машину на привычном месте. Выскочила из палатки и, не закрывая дверь, обежала кругом весь автовокзал. Машины не было. «Просто задерживается», — думала она, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Вернулась в палатку и сидела там до десяти вечера, но так и не дождалась. «Мало ли, сегодня не смог – завтра приедет. А то привыкла каждый день. Он же занятой человек. А позвонить мне некуда. Вот в следующий раз надо не забыть взять у него номер телефона», — успокаивала себя Санька по пути домой. «Не может же раз – и прекратиться. У нас все только начинается. И такие необыкновенные отношения не прекращаются так просто. Такого не бывает». Успокоившись окончательно, она почти сразу же заснула. Сказывалась еще усталость вчерашнего дня, тело болело воспоминаниями бурной любви.
Но и на следующий день он не приехал. Санька снова сидела в палатке до десяти и костерила себя на чем свет стоит: «Идиотка, ну почему не взяла у него телефон или адрес? Как узнать, что с ним случилось? С ним же что-то случилось! Может, в аварию попал. Или… — она вспомнила все гангстерские фильмы, которые смотрела, — или конкуренты убрали с дороги». В эту ночь она почти не спала, представляя себе картины окровавленного Валеры – одну страшнее другой. Всю следующую неделю она покупала свежие газеты и лихорадочно просматривала криминальные хроники: нет ли его фотографии в пропавших без вести? Не упоминается ли Ауди в сводках ГАИ? К пятнице она так извелась, что решилась на беспрецедентный шаг: пошла к соседке и обзвонила все морги и больницы, телефоны которых нашла в телефонном справочнике. В основном ее просто посылали: ведь она не могла назвать даже фамилии. Но она упорно перезванивала и истерично кричала, чтобы ей сообщили обо всех молодых людях от двадцати до двадцати пяти лет по имени Валера. В больницах и моргах сжаливались и объясняли, что ничего похожего к ним не поступало.
Санька была в отчаянии. Она только сейчас полностью осознала, что ничего не знает о Валере. Они много говорили, он рассказывал кучу историй, но только не о себе. Вернее, о себе он тоже рассказывал, но то, что считал нужным: что у него в детстве были кот и собака, что он любит читать фантастику и у него нет ни брата, ни сестры, что в школе он писал стихи, но потом перечитал их в университете и все выбросил. А факты? Что конкретное Санька могла о нем сказать? Только то, что он год или два назад закончил университет, по образованию юрист, работал в каком-то банке (кто ж запомнит их названия?), сейчас с другом организовал фирму и возит из Польши канцтовары. У него темно-синяя Ауди-сто, даже номер она не знает. Ей и в голову не приходила такая бредовая идея, что надо смотреть на номер. Он живет с родителями – неизвестно даже в каком районе. Он часто обедает в ресторанах, не любит ночные клубы, но иногда все же заглядывает, но в какие – неизвестно. Любит плавать в бассейне, но тоже не сказал, в каком именно. Сгруппировав все скудные сведения, вторую неделю Санька посвятила охоте. Теперь она старалась закрыть палатку как можно раньше и каждый вечер обходила все кабачки, в которых они бывали. Благо, самый крупный и популярный бассейн в городе находился недалеко от ее дома. Наверняка, он ходит плавать именно сюда. Санька изучила расписание и в конце каждого часа вплоть до закрытия, дежурила у дверей. Она взяла несколько отгулов и шаталась по городу, всматриваясь в каждую проезжающую машину. «Город небольшой – где-нибудь мы должны столкнуться». При этом, каждый день продолжала покупать газеты и просматривать милицейские сводки.
Она забывала поесть, почти не спала и к концу второй недели истощилась физически и морально. В голову стали приходить неприятные мысли. Вспомнились его загадочно-красивые слова: «Я хочу пить тебя медленно, смакуя каждый глоток». А что, если он пил-пил и выпил? Допил и выбросил. Нет, выбросил – это не про него. Аккуратненько отставил в сторону и пошел по своим делам. Нет, не может быть. Чересчур цинично. И сложно. Зачем ему надо было так с ней возиться, дарить подарки? Просто, чтобы затащить в постель? Подарки. Пальто, обувь и сумку Валера купил, чтобы не стыдно было рядом ходить. А все остальное он приобрел для себя, неужели не понятно? Нарядил, как куклу, накрасил, зажег свечки, включил музыку и попользовался со вкусом, толком, расстановкой. Попользовался и оставил реквизит актрисе на память. Санька в ярости сгребла все индийские побрякушки, похватала из шкафа тряпки, и, смяв комком, выбросила в мусорку. Села на пол, обхватила голову руками и тихонько, жалобно завыла. А вдруг, с ним что-то случилось? Вдруг, ему больно, он ее зовет, ждет? Давясь рыданиями, Санька вытащила обратно из мусорки все свои подарки и бережно разложила обратно по местам. Может, позвонить в милицию? Нет-нет, уже глупости в голову лезут.
Голова совсем распухла, ничего не соображает. Еще мать в душу лезет. Опомнилась, дошло до нее, что у дочери мужчина появился, и давай утюжить: когда ты уже переедешь к нему, когда поженитесь? Ключевой вопрос, конечно, когда переедешь. У мамы тоже мужчина, им надо где-то встречаться. Мужчина-то без жилплощади. Да ведь и мама уже не юная супермодель, прямо скажем. А пожить в свое удовольствие хочется. Санька все это прекрасно понимала, но еще примерно месяц жила ожиданием. В свободные дни обегала привычный уже маршрут их с Валерой прогулок и бассейн. Покупала газеты (кстати, эта привычка так с ней и осталась), звонила в морги и больницы. Решилась-таки позвонить в милицию, узнала, не заявляли ли о пропаже такого-то и такого-то. Получив отрицательный ответ, повесила трубку, когда пошли расспросы. В рабочие дни сидела в палатке допоздна, вглядывалась в темное оконце. Напросилась с Машкой несколько раз по ночным дискотекам. На материнские расспросы отвечала уклончиво, замкнулась в себе. Но прошло время и Санька поняла, что все, можно больше не ждать. По той или иной причине, но Валера больше не появится. Второй раз в жизни мелькнула предательская мыслишка: ничего не получается в жизни, все как-то криво. Может, того?.. Но мыслишка была несерьезная, а вот мама уже на полном серьезе дулась на дочку за то, что та не спешит устраивать свою и, соответственно, ее, мамину, личную жизнь.
После одного такого непростого домашнего разговора Санька сидела на работе и меланхолично чертила домики на краю газеты (рисовать ей не хотелось с того памятного вечера, когда она придумала монаха-воина). Тусклое небо в окошке заслонила чья-то лопоухая голова.
— Привет, Саша. Как твое ничего?
А, этот. Как его? Дима. Давненько не было. Со времен первого наплыва мужского внимания, когда она только начала работать в автовокзальной палатке, пожалуй, он один и остался: иногда заходит что-нибудь купить и поболтать. Все время приглашает погулять, каждый раз получает насмешливый отказ, но ничего – не унывает. Навещает примерно раз в месяц. Последний раз заходил в самом начале Санькиного знакомства с Валерой, она его довольно резко тогда отшила. Думала, больше не придет. Явился, голубчик. Голос деланно-удалой, искусственные нагловатые нотки, а смотрит глазами побитой собачонки, просительно и выжидающе. Господи, надо же иметь такие уши. Аж светятся.
— Слышь, Димон, — развязно сказала Санька, — а деньги у тебя есть?
— А что? – насторожился Димон, ожидая от нее привычной колкости.
— Что-что. Есть, говорю, или нет?
— Смотря на что.
— Чтоб напиться.
— На это хватит.
— Напиться хочу.
— Есть, есть…
— Чтоб блевать. Чтоб валяться.
— Ну, зачем же так?
— Именно так!
— Во сколько работу заканчиваешь?
— В восемь. Нет, можно и в семь.
— Я зайду.
В восемь часов вечера Санька уже сидела в дешевом кабачке с явными пережитками советского прошлого и глядела на Диму мутными глазами. Она еще не валялась, но успела привести себя в довольно жидкое состояние.
— Давай еще, наливай.
— Эй, эй, не гони, подруга. Ты как прям с цепи сорвалась. Случилось чего?
— Случилось. Мать из дома выпирает, у нее, вишь, хахаль завелся. А дочка, блин, мешает. Дочке уже девятнадцать лет, ей пора очистить помещение.
— Ничего себе, родная мать? Ну, ты бедолага.
— Не то, чтобы прогоняет. Так, намякивает. Смотрит искоса. Что за жизнь? – и Санька, неожиданно и для Димона, и для себя, бурно разрыдалась.
— Сань, Сань, ты чего? Ты, того… Не надо, слышь? – он беспомощно поморгал, подсел рядом и попытался обнять.
— Не трогай, блин, меня! – она дернулась, отпихнула его и чуть не снесла со стола свою тарелку с нетронутым салатом.
— Ладно, ладно. Ты, это… Хочешь со мной жить? Я, правда, сейчас с родителями, но сниму квартиру, только скажи.
— Квартиру снимешь? Ты кем хоть работаешь?
— Охранником в банке.
— В бааанке? Каком банке? – Санька оживилась было, но сразу сникла. – А, какая разница. Так что, платят, говоришь, хорошо?
— Нормально, хватает. Могу и тебя устроить, если хочешь. У меня кадровичка знакомая, а они как раз новые обменники открывают.
— Спасибочки, нас и здесь неплохо кормят. Знаешь, кто хозяин палатки? Мой отец.
— Так чего он тебе с жильем не поможет, если такой богатый?
— Да какой он, на фиг, богатый… Одна палатка, и та еле-еле, — Санька сделала неопределенный жест рукой и потребовала: — Ну, наливай же ты! – Опрокинув очередную рюмку, поморщилась и продолжила: — Твое предложение, конечно, очень своевременно. Но если мы будем вместе жить, то придется трахаться?
— Наверное, придется, — засмущался Димон.
— Ну и что? Трахаться так трахаться. Почему бы и нет? – и звонко оповестила почтенную публику: — Я хочу трахаться!
Дима втянул голову в плечи и стал быстро-быстро оглядываться, при этом лицо у него приобрело странное выражение: рот растянулся до ушей, но глаза бегали затравлено.
— Саша, ты чего? Не кричи так! На нас уже смотрят.
— Ну и пусть смотрят! Я хочу… — окончание фразы она промычала в широкую ладонь Димона, которую он мягко, но плотно, припечатал к ее рту.
— Пора тебя изолировать от общества, подруга, — подытожил он и отвез ее домой на такси.

На следующий день Дима пришел в палатку в семь часов вечера. Санька пригласила его посидеть, пока она закрывается. Заварила чаю, достала черствое печенье и стала, не спеша, собираться. Все было довольно мирно: Димон курил, рассказывал анекдоты, Санька даже снисходительно посмеивалась, но, на беду, явилась Лариса Сергеевна.
— Этто что такое? Этто кто такой?
— Это Дима.
— А что Дима делает в палатке, рядом с кассой? И почему ты собираешься раньше времени? И почему он здесь курит? И что ты вообще себе позволяешь?
Санька, игнорируя Ларису Сергеевну как явление, продолжала неспешно собираться. Дима почувствовал себя немного неловко и вежливо вступил в разговор:
— Я просто зашел забрать Сашу. Думал, она в семь закрывается, поэтому вот… Не беспокойтесь, я могу выйти, подождать на улице.
— Можешь, так выйди! Потом будем удивляться, почему денег в кассе не хватает. Шастает всякая шантрапа!
Димон, конечно, не был похож на министра культуры, но и назвать его шантрапой было слишком. Это был среднего роста, крепкого телосложения двадцатипятилетний мужик, одетый вполне прилично, хоть и не дорого. Лицо с крупным носом, широким ртом и маленькими, немного дремучими глазами, было абсолютно некрасиво, но в нем не было ничего уродского или ущербного. И вполне понятно, что такой мужик, отслуживший в армии, отучившийся в среднем мореходном училище, проходивший несколько лет в моря и работающий охранником во вполне респектабельном банке, мог обидеться на определение «шантрапа» и подозрение в воровстве. Димон обижался так же, как обижаются подобные ему люди:
— Ты, прошмандовка тупорылая, кошелка старая, курва триперная! Ты че только что сказала?
Санька звонко расхохоталась, а Лариса Сергеевна пошла пятнами, издала тонкий визг и пулей выскочила из палатки. Через пять минут она влетела обратно с вокзальным милиционером Пал Петровичем.
— Вот! Этот! Пришел грабить! А она! Его! Навела!
Пал Петрович знал Саньку и даже когда-то с ней заигрывал. Он вопросительно посмотрел на «наводчицу», та в ответ покрутила пальцем у виска.
— Я те покручу! – мгновенно отреагировала Лариса Сергеевна. — Тварь! Вылетишь отсюда, как пробка! Отец выгонит тебя поганой метлой! И давно пора!
Милиционер для порядка строго обратился к Димону:
— Ваши документы.
— Пожалуйста. Всегда при мне. За девушкой зашел, за любимой. А тут тетя ненормальная.
— Разговорчики.
— Так точно!
Тем временем Лариса Сергеевна вытащила из сумочки мобильный телефон размером с телевизор «Шилялис» и, значительно взглянув на всех, потыкала в кнопочки.
— Але. Витя! Тут такое! Твоя Александра мужиков в палатку таскает. Я тут пришла, а он расселся и курит, смотрит, как она кассу собирает. Я его попросила выйти, так он меня чуть не убил! Да! А я тебе сколько раз говорила? Ты же меня не слушаешь. Не просто так, а я настаиваю! Не хватало, чтобы нас еще ограбили и закопали здесь.
Пал Петрович покосился на Ларису Сергеевну, отдал Димону документы и сердито сказал:
— Очистите помещение.
После чего вышел из палатки и пошел очень быстро, не оглядываясь. Лариса Сергеевна, пряча трубку в сумочку, крикнула:
— Куда же вы, товарищ милиционер?! – И, обращаясь к Саньке, — Сейчас отец приедет, он разберется. А пока выметайтесь отсюда.
Нарушители сидели на скамеечке рядом с палаткой и весело болтали, когда приехал отец. Санька с улыбкой подалась ему навстречу и начала:
— Пап, слушай, ну она дает…
— Александра, это ты послушай. – На пороге палатки появилась торжествующая Лариса Сергеевна и одобрительно закивала. Отец, даже не глядя в сторону Димона, продолжал: — Мы многие твои выходки терпели, но это уже перебор. Ты прекрасно знаешь, что посторонним нельзя находиться в палатке. Ладно, когда это была твоя старая подруга, я закрывал глаза, хотя тоже не следовало бы. Но сейчас!
— Да я не собирался там сидеть, — вступился Димон, — я зашел, чтобы ее забрать, думал, что она до семи…
Перебив его на полуслове и, по-прежнему, не глядя в его сторону, отец продолжал:
— Я знаю, что у тебя не сложились отношения с Ларисой Сергеевной, но это не дает тебе право ей грубить. Она, все-таки, моя жена (упомянутая дама на эти слова закивала так, что прическа слегка растрепалась). И как я должен реагировать, когда ты постоянно ее оскорбляешь? Я всегда тебе прощал: то ты болела, то еще что-нибудь. Но сейчас уже чересчур.
— Папа, это значит, что я уволена?
Отец молчал, кусая губу. Он смотрел то на жену, то на дочь: видно, что в нем происходила нешуточная борьба. Санька с жалостью понаблюдала эту борьбу и решительно заявила:
— Ладно, я вижу, что тебя прижали. Выкручивают, чтобы ты взял на работу эту, как ее… Зинку? Бери, не мучайся. Я не пропаду. Меня Дима обещал в обменник устроить.
— При чем тут Зинка? Сашенька, ты пойми…
— Пап, я все понимаю. И знаю, что ты понимаешь. Ты прекрасно знаешь, что Лариса Сергеевна высосала из пальца эту ситуацию. Все подстроено.
— Конечно же, нет!
— Ладно, неважно. Если тебя совесть мучает, тогда не увольняй меня. Я сама уволюсь. Я увольняюсь. Всё? Все довольны? – Она перевела взгляд на Ларису Сергеевну, дрожащую одновременно и от удовлетворения и от негодования. Потом на растерянного отца. – Пока, папа. Извини, если что не так. И я на тебя зла не держу.
С этими словами она встала и пошла, не оглядываясь. Димон затрусил следом.
— Саша, а зарплата? – Отец подался было за ними, но его остановил грозный голос Ларисы Сергеевны:
— Ага, ты еще побеги, поуговаривай. Отдай им все деньги. Госсспади, какой дурак!

Вот таким кардинальным образом, за каких-то два дня, жизнь Саньки совершенно изменилась. От отца поехали домой, где она сказала мирно сидящей у телевизора матери:
— Мама, это Дима. Дима, это мама. Мама, я переезжаю жить к Диме.
Потом покидала в сумку трусы, лифчики, зубную щетку, развернулась и ушла из дома. Мать так и осталась сидеть у телевизора с застрявшим во рту бутербродом. Выйдя из подъезда, Санька на минуту замерла, окидывая взглядом пустынный двор в размякшей грязи с торчащими раскуроченными ржавыми качелями. Посередине того, что осталось от песочницы, маленький кудлатый кобелек усиленно охаживал большую старую суку с плешивыми боками. Картина оскорбила ее взгляд настолько, что она прикрыла глаза и покачнулась.
— Чего встала? Пошли.
Она очнулась, взглянула на человека, который должен был стать ее новой семьей, и эта ухмыляющаяся физиономия с торчащими красными ушами показалась ей органичной и неотъемлемой частью уродливого дворового пейзажа. Санька вздохнула. Пора проснуться и посмотреть на жизнь трезво. Ее жизнь – это и есть грязный двор, мерзко совокупляющиеся облезлые дворняги и недалекий мужик с грубым лицом. Надо просто с этим смириться. Хотя бы на время.
Оттуда они поехали на квартиру, которую Дима снял сегодня утром, по дороге накупили шампанского, хлеба, колбасы и шоколада. Квартира оказалась однокомнатной «хрущевкой» со старой, потертой мебелью. Предусмотрительный Димон уже привез туда видеомагнитофон и кучу кассет, как выяснилось, в основном порнографических. Санька порнографию еще ни разу в жизни не видела, поэтому даже не знала, как реагировать. Попыталась было подыграть, изобразив возбуждение, но стало тошно и первую ночь они провели врозь. Санька любезно разрешила Димону спать на полу в комнате, а не на кухне.
На следующий день он был выходной, а Санька почувствовала неожиданный прилив радости от навалившейся свободы и от произошедших изменений в привычном укладе жизни. Возможно, это не мужчина ее жизни, возможно, это не квартира ее мечты, но если бы паранойя с бесконечным ожиданием Валеры продлилась еще немного, психика могла бы не выдержать. Вместе в радостью она ощутила благодарность к Димону и он, узрев потеплевшее выражение на Санькином лице, поспешил этим воспользоваться и очутился-таки в ее постели. Санька не испытала ничего похожего на то, что испытывала в постели с Валерой. Откровенно сказать, она вообще ничего не испытала. Но хоть не тошнило, как вчера.
Сняв накопившееся со вчерашнего вечера напряжение, Димон стал добродушен и словоохотлив. Он, конечно, видел, что девушка в него, как бы это сказать помягче, не влюблена, но оптимистичная натура не позволяла ему отчаиваться. Напротив, все лучше, чем он предполагал. Разве мог он мечтать полгода назад, что эта девчонка, непреодолимым образом притягивающая его соблазнительными формами и странным, рассеянным взглядом, окажется с ним под одним одеялом? Он понимал, что с ней что-то случилось и дело, кажется, не в одной матери. Раньше она просто не замечала никого, а когда Дима появлялся перед ней слишком навязчиво, отмахивалась, морща нос. Не то, чтобы Санька была хамовата, напротив: свое раздражение она старалась всеми силами скрывать, выбирала самые корректные выражения. Видно было, что она из той породы людей, которые чувствуют угрызения совести, даже случайно нагрубив кому-нибудь (исключение составляла, разве что, Лариса Сергеевна). В последний раз, когда он приходил в палатку, Санька заметно похудела, лицо ее осунулось, под глазами залегли тени, но это делало ее красивее, чем обычно: резче обозначилась линия скул, взгляд стал совсем потусторонним. Увидев его, она напряглась, брякнула что-то раздосадовано, будто ожидала увидеть кого-то другого. Димон тогда зарекся приходить снова, но соблазн был слишком велик: он жил в пригороде и ездил из дома на работу и обратно на электричке, а автовокзал находился рядом с железнодорожным. Поэтому день через три, когда у него была смена, он проходил неподалеку от манящей палатки. Не выдержал, заглянул позавчера и получил приз: Сашу в расстроенных чувствах, желающую напиться. Не поверив счастью, свалившемуся нежданно-негаданно, он на следующий день отпросился с работы и посвятил все утро разъездам по съемным квартирам, пока не остановился на этом скромном гнездышке. Конечно, хрущевка, конечно, страшненькая, но зато с телефоном и в самом центре города, недалеко от работы. И какая ему разница, что там случилось, главное – она здесь, рядом с ним, лениво потягивается и плавным жестом набрасывает на плечи его рубашку.
— Надо бы… — зевок, — домой съездить за вещами. И в магазин зайти за продуктами. Машины у тебя нет, конечно.
— Я куплю. В эти выходные вместе поедем на рынок, ты сама выберешь.
— Да ладно заливать, машину он купит.
— Не веришь? Ну-ну. Вот поедем и купим. Я и без тебя хотел покупать, уже сумму накопил. На десятилетку в хорошем состоянии хватит.
— Я в них не разбираюсь. Мне все равно, лишь бы ездила.
Смотрит искоса, чуть-чуть улыбается и шлепает босыми ногами в ванную. Димон откидывается на подушку и сладко жмурится. «Моя», — думает он и подмигивает пыльному кактусу на подоконнике. «Теперь моя, не отвертится».

Через неделю Санька, пройдя инструктаж в банке, уже вышла на работу в пункт обмена валюты, открытый недавно при крупном супермаркете. Магазин-то большой, но место все равно неудачное. Какой же дурак, идя за продуктами, будет валюту сдавать? Ну, были, конечно, клиенты, но немного: вокруг куча обменников, а этот еще и новый, неизвестный. Поэтому работа у нее получилась – не бей лежачего. С утра накупит всяких газет и тоненьких недорогих журналов – и сидит до обеда, шуршит. Потом покушает бутербродами, приготовленными дома, напьется чаю, и раскладывает пасьянсы на компьютере. Каждый клиент – как ясное солнышко, хоть какое-то разнообразие. Зато после работы заезжает Дима на раздолбанной Мазде, купленной в субботу за полторы тысячи. Они едут в магазин, покупают всякой всячины, и домой. Как-то быстро Санька почувствовала, что у нее есть свой дом. Пусть временный, не особо красивый – зато она здесь хозяйка. Следит за чистотой, пытается создать уют вазочками и салфетками, связанными самолично крючком. Димон умилялся тому, что ее приводит в восторг любая мелочь: вчера купил набор свечек, на который она с вожделением смотрела в магазине – получил бурю страстных поцелуев прямо у кассы. Еще впечатлило то, что его девушка по образованию повар-кондитер. Санька удивилась, что сей факт оказался столь важен в совместной жизни, и показала мастер-класс, приготовив роскошный обед: суп-пюре, котлеты в соусе, два вида салата и пышный яблочный пирог. Димон почувствовал себя на вершине блаженства и даже не приставал к ней с сексом – тихо переваривал все съеденное, как удав, вытянувшись на диване. Теперь Санька каждый день выдумывала какое-нибудь новое блюдо и это, как ни странно, доставляло ей удовольствие. Когда она узнала, что Дима обедает в столовке, стала заворачивать еду с собой, а в свободные дни (она тоже работала сутки через трое), сама приносила ему на работу. Делала это исключительно из соображения экономии семейного бюджета, но Димона все равно пробирало чуть ли не до слез.
Поразительно то, что при таком основательном подходе к совместной жизни, Санька не видела в ней никакой перспективы. Она вела себя как хорошая хозяйка и покладистая жена потому, что так ей представлялось правильным в сложившихся обстоятельствах. Нет, здесь не было какого-то хитрого расчета, далеко идущих коварных планов. Наоборот, это было плаванье по течению без единой мысли о будущем. Когда мать, по прошествии месяца с того момента, как дочка ушла из дома, простодушно спросила: «А когда вы поженитесь?», Санька только дико посмотрела на нее. Какая женитьба, о чем это мама говорит? Вероятно, она когда-нибудь женится, но не на этом же ушастом гоблине! Она не собирается иметь от него детей. Детей рожают от других людей: красивых, умных, благородных. И не на съемной убогонькой квартире, и не в машине, которая вот-вот развалится, и не от этого деревенщины. Маме она ничего такого говорить не стала, а вот Машке высказала все свои соображения. Машка очень удивилась и задала глупый вопрос: «А на кой тебе тогда с ним жить, если он такой урод?» Нет, определенно, подруга никогда ее не понимала и не поймет. Откуда сытенькой, благополучненькой девочке из хорошей, любящей семьи понять ее ситуацию? Саньку тогда очень разозлила фраза: «Если ты поливаешь грязью человека, с которым живешь, значит, ты поливаешь грязью себя». Да что она может сказать – никогда ни с кем не жила, кроме мамы и папы? Санька надулась было, но скоро оттаяла: теперь под рукой всегда телефон и было мучительно сложно удержаться от соблазна и не обзвонить за день всех знакомых. А, кроме Машки, близких знакомых у нее почти не было, да и не с кем было так продуктивно, часа на два, потрепать языком.
О будущем Санька старалась не думать. Ей все время казалось, что жизнь, которой она сейчас живет, чья-то чужая. Ее жизнь – это непыльная, денежная работа в чистеньком офисе, просторная квартира с красивой мебелью (а лучше дом), любимый муж – интеллигентный красавец, румяные, веселые дети. Конечно, Санька понимала, что для такой жизни ей бы не мешало получить приличное образование, побольше бывать во всяких интересных местах, где ходят интеллигентные красавцы, и вообще что-нибудь делать. Но делать ничего не хотелось: было лень, да и так вполне уютно. Димона она не любила, но и отвращения к нему не испытывала. Было с ним как-то спокойно, надежно. Ей нравилось, как он бесхитростно хвалит ее стряпню, как он смотрит на нее преданными глазами, но никогда не признается в своих чувствах. Нравилось играть с ним по вечерам в карты, даже его скабрезные анекдоты нравились. Много, конечно, и раздражало. Например, курение. Она тоже курила, но только в компании, под выпивку, под музыку и задушевный разговор. Но, когда с утра приходишь на кухню, желая приготовить завтрак и чувством глубокого удовлетворения его проглотить, а тебя встречают клубы сизого дыма, аппетит куда-то девается. После Санькиной пламенной речи Дима переместил свою курилку на балкон, а в холодное время – в подъезд, но его пропахшая табаком одежда вызывала у нее брезгливость. Кроме курения, ее раздражала привычка переводить серьезные темы в шутку, жульничать в «дурака», носить носки до запаха и много всего. Однако, по настоящему портило жизнь одно: его одержимость сексом. Он на полном серьезе следил за новинками порно-продукции, менялся с друзьями кассетами, листал какие-то потрепанные журналы с нереальными картинками. Насмотрится и потом от нее чего-то подобного хочет. А Саньке не по себе. Она старалась не сравнивать Диму с Валерой (как сравнить землю с небом?), вообще старалась Валеру не вспоминать, но здесь не получалось. Она прекрасно знала, какие ощущения может испытывать от секса с любимым человеком, но с Димоном и близко такого не было. Она бы вообще предпочитала оставить в своих с ним отношениях все, как есть, кроме одного – постели. Живут они неплохо, Санька обута, одета, обласкана и было бы совсем хорошо, если бы не ежевечерний долг.
Дима пытался приобщить подругу к просмотру своей видеотеки, но у Саньки это вызывало обратный эффект и он оставил ее в покое. Единственно, когда она немножко расслаблялась и была почти ласкова – в легком алкогольном опьянении, и то, почему-то, только винном. От пива она тут же засыпала, от водки становилась грубая и агрессивная, но легкое полусладкое вино превращало Александру в ленивую, благодушную кошку, разрешающую с собой побаловаться, и даже иногда игривую. Шампанское же навевало на нее грусть, граничащую со ступором, и это оставалось для него загадкой. Его знакомые девушки, женщины и бабы обычно были готовы на все после шампанского и шоколадки. Санька же была особым случаем. Непредсказуемо грустит, непредсказуемо смеется, может обдать холодом, через минуту приласкать, чтобы еще через одну минуту жестоко посмеяться. Конечно, с ней непросто, но она стоит некоторых трудностей понимания. За одно зрелище ее выгнутой спины Димон был готов выслушивать намеки на свою колхозную сущность хоть сутки напролет. А уж когда она приносит ему обед в кастрюльке… Это, братцы, любовь. Но он ей ни за что не признается.

Через пару месяцев совместной жизни, Димон решил познакомить свою невесту с родителями. По этому поводу у них состоялся серьезный разговор.
— Зачем? Вот зачем, объясни мне! – кипятилась Санька, нервно шинкуя овощи для салата. – О чем мы будем говорить? Какой тебе интерес?
— Мне – большой! Мои родители должны быть в курсе, на ком я хочу жениться.
— Какая женитьба? Ты что, жениться на мне собрался?
— А ты не собралась?
— Нет.
— Дааа? Офигеть. А чего ты тогда здесь стоишь? Чего мне еду готовишь? Иди к своей маме и живи у нее.
— Я не могу жить у своей мамы.
— Значит, я типа временного прибежища?
До Саньки, наконец, дошло, что она обидела человека. Открыла рот, чтобы сказать что-нибудь умное и утешительное, но с ходу не придумала, а только рубанула ножом мимо огурца и здорово порезала себе палец.
— Ой!
— Чего?
— Палец. Ой-ой-ой…
— Ничего себе, как кровь хлещет. Подожди, я сейчас.
Дима сбегал в ванную, вернулся с пластырем и зеленкой.
— Давай свой палец.
— Мамочки, как щиплет.
— Терпи. Вот, все.
— Дим…
— Ну?
— Не обижайся, а?
— Еще чего, обижаться я буду, — буркнул Димон и, нахохлившись, отвернулся. «Боже, как ребенок», — растроганно подумала Санька, потом разозлилась на себя. «Хороший человек, старается для меня. А я – как сука последняя». Тронула его за плечо, заглянула в глаза и вкрадчиво продолжала:
— Я же вижу, что ты обижаешься. Просто это как-то неожиданно – женитьба. Ты же мне раньше ничего такого не говорил.
— А что, я должен делать предложение руки и сердца на коленях? Если дело в этом, я могу.
— Да нет, не в этом. Просто…
— Чего заладила – просто-просто! Просто я хочу на тебе жениться, а ты не хочешь. Так и скажи.
— Я хочу с тобой жить. Мне нравится с тобой жить. Ты мне нравишься. Но женитьба – это серьезный шаг. Люди женятся, чтобы рожать детей.
— А ты что, детей не хочешь?
— Хочу, но не сейчас. Мне девятнадцать лет…
— Самый возраст!
— Но я еще хочу поучиться, поработать, что-то сделать. Не знаю, что, но мне еще рано влезать в семейную жизнь, я не готова.
Димон присвистнул и печально усмехнулся:
— Ну дела! Наш разговор звучал бы нормально, если нас поменять местами. А тут мужик зовет замуж, а девчонка отказывается. «Я не готова». Анекдот!
— Согласна, обычно все девушки спят и видят – выйти замуж поскорее. Но ты сейчас о себе подумай. Зачем тебе этот штамп в паспорте? Ты что, думаешь, если я захочу уйти или ты захочешь, этот штамп сможет нас остановить? Он, наверное, имеет смысл, когда рождаются дети, а мне сейчас не до детей. И тебе тоже! Посмотри, у нас нет своего жилья, зарплаты маленькие, образования, профессии нормальной нет, вообще ничего за душой!
— А что, ты думаешь, детей рожают только люди с высшим образованием и кучей денег?
Санька не нашлась, что ответить, но она уже устала от препирательств и утомленно махнула рукой:
— Ничего я не думаю. Хочешь, чтобы я пообщалась с твоими родителями? Хорошо, поехали. Только не надо разговоров о свадьбе и о детях, пожалуйста.
— А как я тебя представлю: сожительница?
— Да хоть так.

Димон представил ее «моя подруга Саша». Мать – Катерина Васильевна, высокая, сухопарая женщина с тонкими и, вероятно, когда-то привлекательными чертами лица, холодновато кивнула и изобразила кислую улыбку. Отец – Сергей Дмитриевич или просто Митрич (его так даже жена называла), коренастый мужичок с чем-то неуловимо обезьяним в физиономии и жестах, добродушно осклабился и проворковал нечто наподобие «здравствуй, деточка», но цепкий прищур маленьких глазенок не обманул Саньку. Она сделала правильный вывод, что никому здесь не нравится по определению, потому что никто из сыновних подружек не может им понравится, если только не они сами выбирали. А тем более, эта городская цаца. Ни рожи, ни кожи, а строит из себя больше, чем весит. Можно подумать, кур никогда не видела: пялится на них, как в цирке. А за столом? Боже ж ты мой, салфеточку ей. А полотенцем не утрешься? В общем, как был Митенька дурак, так и остался. И бабы на нем воду возят.
Стол накрыли в тесноватой гостиной, заставленной громоздкой мебелью, которая была мечтой советского мещанина пятнадцатилетней давности. В то время чета Демчюков жила вполне респектабельно: отец был начальником среднего звена в местной милиции, а мать работала в бухгалтерии Колосковского совхоза. Потом они поуходили на пенсию, тут и перестройка подоспела, обесценив все сберкнижковские запасы на глазах изумленной публики. Все, что осталось – этот дом семидесятого года постройки, причем, плохой постройки: фундамент ни к черту, везде сырость, даже кое-где плесень на стенах. Дом, сарай, гараж, да небольшой участок земли под сад-огород. Жизнь заставила – пошли подрабатывать к пенсии кладовщиками. Работали посменно, один за другим, и какую-то нащупали там малюсенькую жилку, которая позволяла зарабатывать на хлеб, масло, а иногда, по праздникам, и на икорку хватало. Дочку удачно выдали замуж, сына пристроили по давним милицейским связям в банк, в охрану, можно сказать – жизнь удалась. Конечно, отец хотел, чтобы сын продолжил семейную традицию и стал ментом, таким как батя, но время диктует свои правила: охрана престижнее, город ближе. Разросся в последнее время, подступил к самым воротам, того и гляди – проглотит Колосково.
— А что, Сашенька, это Митя тебя на работу устроил? – певуче спрашивала мать, которая, кстати, пела весьма неплохо, проводя выходные дни на занятиях украинского хора. Отец все время молчал и активно набивал живот стоящими на столе разносолами.
— Да, — отвечала Санька и тщетно пыталась придумать, что же еще к этому прибавить, чтобы не показаться невежливой собеседницей.
— Вон оно что. А ты где-то учишься?
— Неа. Но я собираюсь.
— На кого?
— Может, на экономиста.
— Так там сейчас все платно.
— Ну… да… — Санька опять приуныла, чувствуя свою вину за транжирство Митиных времени и денег.
— Все платно, все дорого, — вздохнула Катерина Васильевна и притворно забеспокоилась: — кушай, кушай, чего же ты сидишь? Давай я тебе курочки положу.
Отец шумно вздохнул, вытер рот ладонью, откинулся на спинку стула и смачно отрыгнул. Санька вздрогнула всем телом, но больше никто ничего, казалось, не заметил.
— Все, наелся, — объявил он и подмигнул Саньке. – Митька, подлей-ка нам еще водочки. Ну, так сказать, за знакомство.
Санька вяло чокнулась и отхлебнула из рюмки маленький глоток, после чего, стараясь не кривиться, опрокинула в себя стакан сока.
— Нет, ты хлянь, как она пьет! – отец сипло усмехнулся и назидательно сказал: — Водка пьется залпом, — после чего продемонстрировал эти слова на своем личном примере.
— Я так не могу, — промямлила Санька и жалобно посмотрела на Димона.
— Учись, уже не девочка, — подытожил Митрич и, брызгая рассолом, схрумкал огурец.
Мать двусмысленно улыбнулась на его слова и еще более певуче спросила:
— Сашенька, а сколько тебе лет?
— Девятнадцать.
— О, я в этом возрасте уже Наташу родила, Митенькину сестру. Она обещала подъехать, познакомитесь.
Вскоре подъехала и Наташа с мужем и дочкой. Наташе было на вид слегка за тридцать, ее мужу – уже хорошо за тридцать, а тощей, долговязой, прыщеватой девчонке лет четырнадцать.
— Наташенька, Володенька, Кристиночка… ммм, дай бабуля тебя поцелует… Вот, знакомьтесь – это Сашенька, Митина девушка, — Катерина Васильевна заливалась соловьем, — садитесь, дети, садитесь. Кристиночка, кушай.
— Я на диете.
— Хоссспади, ну какие диеты в твоем возрасте? Тощая, как глиста в скафандре, а все туда же.
— Ай, мам, да не обращай ты внимание. Пусть делает, что хочет, я уже устала с ней ругаться, — лениво бросила Наташа. Развалилась с картинной вальяжностью, насколько позволял неудобный стул, и, не стесняясь, стала рассматривать Саньку в упор. В ее лице, как и в лице брата, угадывались черты и отца и матери, но фигурой она пошла в мать: довольно высокая и стройная. На этом ее привлекательность заканчивалась. Возможно, Наташу нельзя было назвать страшной, но фальшь, сквозившая в каждом жесте, каждой интонации, а также полное отсутствие даже намеков на обаяние делало ее просто отталкивающей. Дочка была маленькой копией матери, даже нежный возраст не спасал: ни дать, ни взять – мелкая злобная крыса. А вот Володя оказался мужиком вполне симпатичным: простое, приятное лицо, несколько грузная фигура и бьющее через край дружелюбие, причем, как показалось Саньке, вполне искреннее.
— Здрасьте, здрастье. Катерина Васильна, у вас никак новая кофточка? Старая? На вас все, как новое смотрится. Честно! Сергей Митрич, как самочувствие? Здорово, Мить, давно не заезжал. Саша, очень приятно, очень приятно. Наконец-то, у Мити красивая девушка появилась, смотреть душа радуется. А чего такие кислые? С полными рюмками? Неее, я за рулем. Вот Наталье налейте, а то она сегодня с утра не стой ноги встала. Может, подобреет. Я ей, понимаете, вчера карнизы не прибил, так она теперь дуется, как мышь на крупу.
— Ой, молчи лучше. Аж злость берет. Обещал? Обещал! Как всегда, только болтать горазд.
— Утю-тю, моя ласточка. Ну, задержался вчера на работе, приехал уставший, как черт. Завтра прибью или, хочешь, сегодня?
— Отстань!
— Вот видите? Срочно наливать. Срочно! А то она сейчас всех загрызет.
Обстановка немного разрядилась, но Санька продолжала ощущать на себе пристальный взгляд Наташи и что-то ей определенно подсказывало, что взгляд был недобрый. Вряд ли она кому-то здесь симпатична, кроме Димона и, может быть, Володи. Почему такое предубеждение с самого начала, не зная человека? Вероятно, это та же порода людей, что и незабвенная Лариса Сергеевна, которая ненавидит всех в принципе, ни за что. Санька с тоской посмотрела на Диму, ей страшно хотелось побыстрей уехать, но он был занят разговором с Наташей и не обратил на этот взгляд никакого внимания. Зато Митрич обратил внимание.
— Чего страдаешь, Саша? Надоели мы тебе?
— Ну что вы. Просто… эээ…
— Дак выпей еще! Чего рюмку греть!
В итоге Санька здорово наковырялась и Димон был уже не рад, что не увез ее пораньше. Она так старалась всем понравиться, так норовила никого не задеть, что окончательно потеряла координацию движений, то и дело опрокидывая свой стакан и роняя вилку. Апогеем стал ее выход в туалет, когда она, изо всех сил пытаясь не шататься, врезалась в торшер, который, падая, смел с журнального столика громоздкую хрустальную вазу. От вазы ничего не осталось: несмотря на свою кажущуюся толщину, она была довольно хрупкая. Санька, чуть не плача, стала путанно извиняться, Димон поспешил увести подругу в прихожую, где самолично завязал ей шнурки на ботинках. Володя предложил их подвезти, хотя Наталья ворчала, что хочет еще побыть у родителей. В машине Санька заснула, чтобы проснуться уже утром с чугунной головой. Катерина Васильевна же с Сергей Митричем, оставшись наедине, на разные лады обсуждали «эту чучелу», полностью сходясь во мнениях:
— От жеш, писявка, нажралася. Сначала вся из себя: пить она не может и вся из себя прынцесса. Видали мы таких прынцесс.
— Не говори, папочка. Ох, чую, натерпится Митенька с этой девкой, ох натерпится. Знакомы без году неделя – а она уже хавальник открыла: и живет у него, и на работу устроилась.
— А Митька, дурак, уши развесил!
— То ли еще будет.

Санькина мама, напротив, была в восторге от Димочки. Еще бы, с уходом дочери ее личная жизнь мгновенно наладилась, тело было удовлетворено, душа спокойна, что дочка с взрослым парнем живет, да и их приезд оставил самые радостные впечатления. Димон накупил потенциальной теще всевозможных подарков – от среднедорогого крема для лица до шоколадных конфет с ликером, в беседе с Любовью Андреевной демонстрировал свое глубочайшее уважение и серьезные намерения относительно Александры. Мама таяла и под конец визита расцеловала Димона в обе щеки и замучила объятиями Саньку, которая все время оставалась рассеянной и как бы непричастной к происходящему.
Бабка, Вера Устиновна, прознав, что единственная внучка живет с мужчиной без регистрации брака, долго бушевала. Когда успокоилась, пригласила парочку в гости, туманно намекнув, что, если там «все по-человечески», то она рассмотрит возможность размена квартиры, дабы предоставить будущей ячейке общества свой уголок. Надо сказать, что Вера Устиновна с дочкой Надей жили в огромной двухкомнатной квартире немецкой постройки в престижном районе города, полученной двадцать лет назад по партийной линии. Квартира изначала была гораздо многокомнатнее, но ее по советской привычке раздробили. Можно сказать, что Вере Устиновне повезло: нераздробленные многокомнатные немецкие хоромы обычно превращались в коммуналки. Маленькой Санька любила рассматривать затейливую лепнину на потолке и выпуклый рисунок на голубых фаянсовых плитках, облицовывающих печь, которая давно не топилась. Квартира грелась от газового котелка, почти такого же древнего, как и печь, пугающего девочку своим сизым пламенем и шумливостью. Прежним владельцам квартира досталась с полной меблировкой, которая очень быстро разошлась по антикварным лавчонкам столицы. Вера Устиновна увидела от былого великолепия один только буфет, по неизвестным причинам оставшийся стоять в пустой гостиной. Буфет был чудный: из черного дерева с резьбой и перламутровыми инкрустациями. Он до сих пор занимал почетное место среди дешевой мебели с облезлой полировкой начала семидесятых годов. Санька любила бывать у бабушки во многом по причине своей очарованности этой необыкновенной квартирой. В каждом уголке она находила что-то особенное, с каждой вещью могла подолгу играть. А буфет для нее был целым городом, где жили всякие интересные персонажи: лежащий олененок с отбитым ухом из глины, фарфоровая балерина, тряпичная самоварная баба, толстопузый китайский божок и маленький соломенный Ванька в картузе. Для каждого из них у Саньки была припасена романтическая история. Даже теперь, повзрослев, она обязательно задерживалась у буфета и по очереди брала в руки каждого буфетного обитателя, тихо бормоча что-то под нос и улыбаясь.
Лирика лирикой, но намек Веры Устиновны породил целую массу разговоров и переживаний. Санька, конечно, очень обнадежилась. Такое жилище можно было очень выгодно разменять, денег от ее продажи могло хватить на три скромные однокомнатные квартиры. Поэтому она с радостью повела Димона знакомиться с бабкой, хотя допускала мысль, что та, с присущей ей нетерпимостью ко всему мужскому племени, могла отказаться от своих добрых намерений. К всеобщему удивлению, внучкин сожитель вызвал у нее положительные эмоции. Эта была интересная особенность Димона, которая не уставала поражать Саньку: неотесанный, некрасивый, малообразованный, не всегда удачно шутящий мужик вызывал у всех окружающих симпатию. И не только у ее родни. Санька знала, что в банке его обожают сослуживцы, ценит начальство, доверяя различные приватные поручения и подкидывая иногда за это премию. Даже в ближайшем от их дома магазине, где они всегда покупали продукты, дородные тетки-продавщицы просто млели от появления «соседа».
Итак, Санька приняла мысль о бракосочетании с Димоном в угоду бабке и уже потирала руки, предвкушая переезд, как в игру вступила прежде всегда незаметная тетя Надя. Видимо, у нее были свои соображения насчет судьбы квартиры, и соображения столь серьезные и продуманные, что она, не задумываясь, выбрала их в ущерб добрым чувствам к племяннице и ее избраннику. Состоялась серия семейных советов, неизменно заканчивающихся неинтеллигентными скандалами, в ходе которых Вера Устиновна пыталась найти компромисс (занятие для нее просто экзотическое). Она, например, предлагала составить завещание на квартиру в пользу дочки и внучки, но ставшая на старость лет строптивой Надя заявила, что оспорит эту филькину грамоту в суде и обязательно выиграет. Вера Устиновна только развела руками: выбор давался ей тяжело, но она остановила его на старшей дочери – своей неизменной, верной соратнице и сиделке. Любовь Андреевна обиделась за Саньку и вследствие этой типичной, увы, истории семья развалилась. Мысль о свадьбе моментально оставила Александру, хотя о расставании с Димоном она не думала ни до, ни после квартирной заварушки. Просто необходимость тащится в ЗАГС отпала сама собой и тема была замята. Димон попробовал было обижаться, но скоро понял, что бесполезно, и смирился.

Незаметно прошел год их совместной жизни. Жизни довольно однообразной: работа, кухня, карты, видео, постель. Иногда мама Люба, совсем редко Катерина Васильевна с Митричем. Пара Димоновых друзей раз в два месяца, пара партий в дурака с Машкой и Селедкой. За все лето всего пять вылазок на пляж. Дожди, слякоть, совместный грипп с температурой и одинаковым осложнением на уши (кстати, очень сближает). Потом грянул первый банковский кризис. В Калининграде вымерла половина из всех существующих финансовых учреждений, в том числе и то, где работали Санька с Димоном. Он остался в подвешенном состоянии, а ее сразу же пригласили в обменник другого банка. Конечно, не просто так, постаралась Машкина сестра, которая работала в отделе контроля банковской деятельности местного Центробанка. Как бы то ни было, уже через неделю после сокращения Санька сидела в самом известном казино города и бойко меняла валюту. Димон же перебивался случайными заработками. Наступил момент, когда стало нечем платить за квартиру. Санькиной зарплаты не хватало, чтобы снимать квартиру и покупать еду. Так, сам собой встал вопрос о переезде к Димоновым родителям. Санька изо всех сил сопротивлялась, предлагала снять квартиру подешевле, на окраине, но долгие вечера расчетов показали: жить им надо на бесплатной территории. Когда они объявили маме Любе, что деньги кончились и они съезжают из своего гнездышка, у той было настолько жалобное лицо, что сомнений не оставалось: единственный путь – в Колосково.
Неверно было бы предположить, что Катерина Васильевна и Митрич были недовольны этим переездом. Наоборот, они летали на крыльях. Вот оно, развлечение в их скучной жизни: девка сына – ни жена, ни невестка, ни мать их внуков – просто девка на птичьих правах. Возбуждение было так велико, что первую неделю они даже к ней не придирались. Ходили по дому без всякой цели и потирали руки, многозначительно переглядываясь. Да и Санька первое время старалась носу не показывать из крохотной Димоновой комнатенки, где места хватало только на раскладной диван и комод с телевизором. Она жила, прислушиваясь и присматриваясь. Откуда-то из раннего детства она четко усвоила мысль, что в чужой монастырь со своим уставом соваться по меньшей мере глупо. А по большей – опасно. Это было тяжело после года полновластного хозяйствования на собственной кухне, но Санька честно старалась, вплоть до того, что мысленно фотографировала месторасположение всех предметов, чтобы, беря их, всегда класть на место с точностью до миллиметра.
Но старания были напрасны. Началось с того, что Саньке была адресована претензия о неучастии в общественно-полезных делах, например, мытье посуды. Санька, всегда старавшаяся убирать за собой и Димоном, стала убирать за всей семьей. Но вскоре возникла следующая претензия, которая заключалась в недовольстве ее чрезмерным участием в общественно-полезных делах, а то «уже хозяйку с кухни выжила». Саньку это поставило в тупик. Она стала лихорадочно размышлять, что же сделала не так, где проявила бестактность и нечуткость. Где разумная грань, золотая середина, которой она должна придерживаться? Но никакой разумной грани не было, не было ни капли логики в этой кухонной войне, как и во всех кухонных войнах. Саньке это предстояло понять, лишь набравшись опыта. Пока же она изо всех сил балансировала на грани скандала, стремясь сохранить видимость хороших отношений.
Тем временем, Димон подвязался гонять машины из Щецина для косвенно-знакомых братков. Середина девяностых – золотая эпоха подержанных иномарок. Машины гоняли из Польши, Германии и Голландии. Прибыли – фантастические. Поначалу этим занимались все, кому не лень, но постепенно несколько крупнейших околобандитских структур подмяли этот бизнес под себя, купив таможню и устранив конкурентов. Первую машину Димон пригнал самостоятельно, заняв деньги у друзей. Выгодно ее продал, отдал долг, купил Саньке шубу из нутрии и, воодушевившись первым успехом, решил продолжать, тем более, ему как раз хватало денег на закупку следующей машины. Мысленно подсчитывая барыши с продажи этой следующей, он попал в поле зрения одной из таких структур, которая через своих представителей дружелюбно намекнула ему, что работать надо либо на них, либо никак. Поняв, что надо делиться, Димон вздохнул и стал работать на них. Барыши были несоизмеримо ниже, чем он рассчитывал для себя, но все лучше, чем жить на одну Санькину зарплату.
В одну из таких Димоновых поездок Санька тихонько сидела в их комнатке и вязала крючком нарядные прихватки, подвывая под нос песенку, звучащую по телевизору. Дверь без стука распахнулась и на пороге появилась Катерина Васильевна.
— Что ты, Сашенька, от нас спряталась? Пошла бы, посидела со стариками, чаю попила. А то совсем как неродная.
Внутренне сжавшись, Санька послушно прошла на кухню и села за стол напротив Митрича. Катерина Васильевна поставила перед ней дымящуюся чашку и присела рядом, уютно подперев рукой щеку. Повисла неловкая пауза. Санька вопросительно посмотрела на Димоновых родителей. Они выжидающе смотрели на нее. Первым прервал молчание Митрич:
— Дак кто, говоришь, твоя мать-то?
— Закройщица в отелье.
— А батя?
— У него палатка на автовокзале.
— Что, вместе не живут?
— Они развелись, у него другая семья, — Санька недоумевала, все это было уже сто раз рассказано. Но Митрич крякнул и поцокал языком, словно слышал все в первый раз и это его чрезвычайно впечатлило. Слово взяла Катерина Васильевна и стразу с места в карьер:
— Сашенька, скажи, голубушка, что ты хочешь от нашего сына?
— Хочу? А что я хочу?
— Вот я и спрашиваю, что ты хочешь от Митеньки?
— Да ничего…
— Вы странно живете. Не расписываетесь. Я думала, Митенька против, но он сказал, что против ты. Я этого не понимаю.
— Не уважаешь нас? – внезапно вскипел Митрич. – Жрешь у нас, пьешь, спишь, как дома, а замуж – нос воротишь?
Санька, разинув рот, дико уставилась на него.
— Че рот раззявила? Строит из себя, б…
— Папочка, папочка… Митрич! – Катерина Васильевна повысила голос и муж умолк. – Успокойся, папочка. Сашеньку совсем напугал. – Она повернулась к ошалевшей Саньке и певуче продолжала: — Пойми, голубушка, мы родители и хотим знать. Митенька уже взрослый человек, ему пора иметь семью, детей. Не обижайся, но, нам кажется, ты не очень подходящая пара для него. Ему нужна хорошая девушка, добрая, а ты – себе на уме. Никто не знает, что ты задумала.
— Ничего я не задумала, — пробормотала Санька. Она решительно не могла найти нужные слова, просто не представляла, как себя ведут в таких ситуациях. Больше всего ей хотелось вскочить и бежать – очень быстро и без оглядки. Такую возможность ей немедленно предоставил Митрич:
— Ничего не задумала? Ну тогда греби отседова, чего сидишь тута? –дыхнул он ей в лицо прокисшим чесноком.
Санька отшатнулась. Перевела взгляд на Катерину Васильевну, ожидая, что та опять скажет что-нибудь вроде «папочка, не пугай Сашеньку», но та молчала и откровенно торжествующе смотрела на нее. Санька встала и пошла в комнату на деревянных ногах. Там огляделась невидящим взглядом, еще не понимая, что же ей делать. С кухни доносились обрывки голосов: «Митеньке скажет», «ну и пущай говорит, я, что-ли, не хозяин?», «Петровны дочка – такая красавица», «сидит здеся, как у себя дома», «гляну-ка в шкатулку, все ли золото цело». Санька послушала немного, потом закрыла ладонями уши, зажмурилась и зашептала: «Нет-нет, это не про меня». Усилием воли встряхнулась, вытащила из угла свою сумку и стала быстро-быстро кидать в нее вещи дрожащими руками. Лихорадочно натянула пальто, ботинки и пулей вылетела из дома.
Уже на полпути к железнодорожной станции она вспомнила, что оставила в ванной все свои крема, расчески, шампуни и зубную щетку. Замедлила было шаг, но потом одумалась и бросилась бегом. Электрички ходили часто и уже через полчаса она стояла на автобусной остановке на привокзальной городской площади. Стояла и думала, как же показаться на глаза матери? Что сказать? Почему-то правда показалась ей такой неправдоподобной, что просто необходимо было выдумать какую-то историю. Дома еще никого не было и Санька принялась бесцельно бродить по квартире, рассеянно беря в руки то одну знакомую вещь, то другую. В голове было пусто, никакой правдоподобной истории не придумывалось и она решила сказать правду. Мелькнула идиотская мысль: «Может, мама хоть пожалеет?»
Любовь Андреевна пришла довольно поздно под ручку с мужчиной и в хорошем настроении. Она кокетливо смеялась в коридоре, говорила что-то деланно-капризным, как у маленькой девочки, тоном, мужчина в ответ что-то басил и оба снова заливались колокольчиковым смехом. Однако, когда мама переступила порог комнаты и увидела перед собой бледную и задумчивую дочь, ее милое настроение рассеялось, как дым.
— Сашенька, в чем дело?
За ее спиной возник мужчина, который, даже на непридирчивый Санькин взгляд, был, по меньшей мере, лет на пятнадцать моложе матери. Его лицо можно было бы назвать симпатичным, если бы не бугристая, изрытая оспой кожа. Мужчина оценивающе осмотрел Саньку с головы до ног, задержал взгляд на груди под лопающимся от натяжения свитером, подмигнул и довольно осклабился. Санька вздрогнула от отвращения. «Еще немножко и я стану ненавидеть всех людей», — подумала она и решила больше не обращать внимания на этого упыря.
— Мам, меня выгнали Димкины родители. Он еще не вернулся из Польши. Я поживу, пока он не приехал и не снял квартиру.
— Э… Поживешь?.. – мама беспомощно оглянулась на упыря, тот пожал плечами. – Конечно, доча, поживи. А у меня такая новость, — ее глаза загорелись от воодушевления, — представляешь, мы с Юрой уезжаем за границу. – Она нежно взяла упыря за руку и продолжала, глядя уже на него влюбленным взглядом: — Юра работает в фирме, посылающей людей на заработки в Европу. Мне он нашел место в Греции, горничной в гостинице. Пока я там буду по туристической визе, подзаработаю денег, — она многообещающе подмигнула Саньке, — он оформит все документы и мы переедем к нему в Голландию. И поженимся.
— А почему сразу не поженитесь? – немного агрессивно спросила Санька.
— Потому, лапушка, — развязно ответствовал Юра, — что это может помешать оформлению документов на жительство.
— Ну, вам виднее.
— Наверное, виднее, я в этом бизнесе уже пять лет, — и он с мягкой укоризной посмотрел Саньке в глаза. Потом продолжал, обращаясь уже к матери: — Ладно, Любушка, я тогда пошел. Завтра мы едем сама знаешь куда, не забыла? Ну и хорошо. Пока, любимая. – Он с чмоканьем присосался к материному рту, а когда отлепился, одарил Саньку похабнейшим взглядом и даже еле заметно провел кончиком языка по губам. Ее передернуло и она поспешила отвернуться. Юра, напевая, скрылся за дверьми.
Любовь Андреевна, явно стесняясь, посеменила на кухню и принялась там шумно возиться, рассказывая дочери что-то незначительное преувеличенно-бодрым голосом. Санька вполуха слушала с нарастающей тревогой. Неужели и здесь проблемы? Господи, почему нельзя просто нормально жить, не мучая и не обманывая друг друга?
— Мама, — Санька возникла на пороге кухни и Любовь Андреевна вздрогнула от неожиданности. – Мама, не связывайся с ним. Неужели ты не видишь, что этот человек… плохой, черный.
— Уффф, какая чушь. Александра, с какой стати ты берешься мне советовать? Я жизнь прожила и, наверное, лучше в людях понимаю. Разбирайся лучше с собой. Что у вас там произошло?
— Ничего. Не сошлись характерами. Димка приедет и все наладится, не беспокойся.
— Ну и хорошо, — поспешила подытожить мама, обрадовавшись, что разговор свернул с неприятного направления. – Будешь кушать? У меня блинчики с капустой.

Димон приехал через два дня и, едва заглянув домой, сразу отправился к Саньке.
— Да не парься, все нормально! Я с этой машины прилично наварил. Можем снять хату на полгода вперед, а там уже как-нибудь. Сань, не парься, говорю! Забей! Я прекрасно знаю своих родителей. Помню, как они Вовика укатывали, Наташкиного мужа. Если они с тобой так, то я вообще в ними общаться не буду. Пошли они! Сами проживем, ничего.
После недолгих поисков они нашли однокомнатную хрущевку с телефоном в центре, почти такую же, как и первую. Даже мебель похожа. Когда явились к Саньке забирать ее вещи, их ждал неприятный сюрприз.
— Всё, Сашенька, всё, — рыдала мать. – Тысячу долларов! Все, что было, даже больше. Пятьсот долларов моих: то, что я накопила за последние два года. И еще пятьсот заняла. Триста – у Нади. Сто – у бабки твоей. Еще сотню – у Витьки, представляешь? Даже у него заняла! Господи, какой ужас! Что же мне делать?
— Я его найду! Прирежу ублюдка! – кипятился Димон, хотя прекрасно понимал: Юру сейчас найти можно разве что в Греции, да и то вряд ли.
У Саньки, конечно, вертелось на языке: «Ааа, я ж тебе говорила!», но она подавила неуместное злорадство, обняла мать и погладила по голове, как в детстве:
— Не плачь, мам, ну не плачь. Мы дадим тебе пятьсот долларов. Димка прилично наварил с этой машины…
Квартиру они, все-таки, сняли, хотя у них элементарно не хватало денег на еду. Благо, была машина – по вечерам Димон стал шоферить. Санька изучила газеты бесплатных объявлений, выяснила месторасположение всех оптовых складов в городе и ездила затариваться картошкой с макаронами за тридевять земель, на окружную дорогу. Кое-как дотянули до Нового года. Утром тридцатого декабря, отпуская Саньку с круглосуточной смены, подпитый директор обменника изумился:
— Ты что, Александра Викторовна, хочешь сказать, что деньги свои здесь не крутишь?
— Как это?
— Етить твою… Слушай, пока я добрый.
Санька слушала и светлела лицом. И как это она сама не додумалась? Все так просто! То-то ее сменщики ходят довольные, как зажравшиеся коты. Действительно, почему бы не обманывать банк, если он платит им такие копейки? И первый махинатор здесь – директор обменника. Будучи человеком не жадным и великодушным, он делится со всеми работниками путем закрытия глаз на их махинации. На следующий же день Санька охотно согласилась посидеть вместо занятого коллеги и в легкую заработала за полдня сумму, позволившую накупить всем родным и близким подарки, а также составить настоящее Новогоднее меню к праздничному столу. Димон, явившийся только к десяти часам, устало выкладывал из кармана выручку, по ходу рассказывая свои приключения.
— … два мордоворота. Я даже испугался, такие серьезные ребята. А оказалось – ничего, спортсмены какие-то. Вот, Ляксандра, тебе припас кое-что… — и трепетно извлек из внутреннего кармана маленький нарядный пакетик в золотую звездочку. В нем оказалась тушь, увеличивающая объем ресниц, которую так усердно рекламировали по телеку, и дорогая помада брусничного цвета. Санька ахнула и принялась тут же краситься. Димон с любовью наблюдал за этими погруженными в себя движениями, пока Санька не опомнилась:
— Чего это я? Для тебя тоже кое-что есть. – И вытащила из своей сумки коробочку, элегантно запакованную в серебристо-зеленую полосатую бумагу. В коробке оказался набор: кошелек, ремень и ключница из блестящей черной кожи. Димон недавно потерял (или украли?) кошелек и подарок был как нельзя более актуален. С восхищением он рассматривал это сокровище, гадая, откуда у нее столько денег? Он примерно представлял, сколько это может стоить. Санька взяла его за локоть и торжественно ввела в комнату с обильно накрытым столом, горящими свечами и мигающими гирляндами на маленькой искусственной елочке. Узрев на столе бутерброды с красной икрой и целый ассортимент копченостей, он не выдержал:
— Санька, ты че? Ограбила кого?
Она рассмеялась и в двух словах поведала о своем нечаянном обогащении. Димон слушал и мрачнел.
— Ты, слышь? Поосторожнее. Если заметут, достанется не директору, а тебе, поняла?
— Да ладно, там все давно свои дела улаживают, кроме меня. Я, как всегда, самый тормоз. И никого не замели. Но я осторожно, ты не бойся. Давай сядем и забудем про всю фигню. С Новым годом тебя!

Санька действительно была осторожна и поэтому ее не замели. После праздников грянули проверки и несколько особо жадных голов полетели. Но ее это не зацепило. Спасли интуиция, осторожность и, в кои-то веки, везение. После проверок пришлось потуже затянуть пояса, но со временем все успокоилось и Санька потихоньку снова стала крутить небольшие суммы. Другого выхода у нее не было: гонять машины становилось чем дальше, тем невыгоднее и частенько Димон оставался без заказов, пытаясь заработать извозом. Извоз тоже не всегда спасал: иной раз расходы на бензин превышали прибыль. Одним словом, Санька нечаянно оказалась главной кормилицей. Видимо, почуяв это, приехали мириться Катерина Васильевна с Митричем. Были разные слова из серии «доченька», «мы ж сердцем болеем», «лишь бы вам было хорошо» и т.п. Были трехлитровые банки соленых огурцов, помидоров и квашенной капусты, а также целый рюкзак разнообразного варенья. Санька с Димоном милостиво приняли дары, но переезжать обратно наотрез отказались, равно как пресекли на корню тему о «создании семьи». Они до сих пор были не расписаны и Димон даже не пытался заводить об этом разговоры, чтобы не ругаться с Санькой и самому не расстраиваться. Сама же Санька находилась при своем мнении. Димону она говорила, что еще не время, надо самим встать на ноги, а подруге Машке жаловалась:
— Не могу, Маш. Ну, живем вместе, ну, привыкли уже друг к другу, притерлись. Но все кажется, что надо подождать, что мое месте не с ним. И детей от него иметь не-хо-чу!
— Мне просто парня жалко. Нормальный ведь мужик и к тебе хорошо относится. Вы уже три года вместе. Долго он еще протерпит?
— Знаешь, что удивительно? Всем его жалко. Всем он нравится. Такой добрый, такой душевный. А на самом деле он не такой! Он себе на уме! Мне говорит: «Я, мол, с родителями общаться не буду, я тебя в обиду не дам», а сам ездит к матери и меня еще попрекает, если я о них плохо отзываюсь. А как мне о них еще отзываться?
— Да ладно, ладно, ради Бога, — Машка испуганно замахала руками. — Только вот… не он же тебе голову морочит, а ты ему. Поэтому жалко его. И тебя тоже, но его жальче.
— Не люблю я его, Маш. Притерпелась, даже в постели нормально стало, но знаю – не мое. Все думаю: вот-вот должно что-то произойти. Такая иной раз тоска берет, — Санька тяжело вздохнула, потом вдруг мечтательно заулыбалась. — Охранник один в казино все вертится вокруг, приглашает куда-нибудь. Симпатичный.
— Даа? А ты чего?
— Как я пойду, если Димон за мной каждый раз заезжает? Да и не в этом дело. Все равно бы никуда не пошла. Не смогу я ему изменить, — она снова тяжело вздохнула.
— Какая разница, если не любишь?
— Большая. Пока я с ним живу – не смогу изменить.
— Так уйди от него, блин!
— Не могу. Жалко.
— Тьфу! Как поговорю с тобой – одна каша в голове.

Еще через год у Саньки начался, с позволения сказать, карьерный рост. Ее пригласили в кассу самого банка. Зарплата там была несоизмеримо больше, чем в обменнике, но о левых деньгах не могло быть и речи. Поначалу Санька наотрез отказалась. Никакая зарплата не сравниться с дивидендами от ее собственных денег, вложенных в валюту. Но в то же время прошел дурной слушок о том, что вот-вот примут закон и все обменники закроют, валюту можно будет менять только в банке и только по предъявлении паспорта. Не то, чтобы Санька поверила такой глупости, но немного призадумалась о будущем. Да еще Машка капала на мозги: иди в банк, учись на экономиста, делай что-нибудь. Димон с советами осторожничал. В принципе, он думал как Машка, но время было не очень подходящее, чтобы отказываться от реальных денег в обмен на какие-то перспективы. Лавочка с машинами прикрылась и он был счастливым безработным, который днем учился дома кулинарному искусству, а вечером пытался подшабашить на еле живом Опельке (наследнике мирно усопшей раздолбанной Мазды). Думала Санька отчаянно долго, так, что завкассой, толстая и усатая Эльвира Иосифовна, начинала уже нервничать. Тогда Димон сказал: «Соглашайся» и она согласилась. Димон, в свою очередь, согласился уступить воззваниям своего отца и пошел ментом в ведомственную охрану Колосковского мясокомбината. И тоже не денег ради, а во имя неких туманных перспектив. Митрич пообещал поднять все свои старые связи и помочь сыну поступить в Юридический институт. «Отучишься, Митька, кэпа дадут. А кэпа дадут – може, квартирой разживешься. Тока в очередь надо прям щаз становиться», — наставлял Митрич.
Жить они снова переехали к Димоновым родителям. Теперь все осторожничали: у Саньки зарплата чуть ли не в три раза больше, чем у их Митеньки, и продукты она покупает, и еду на всех готовит, и по хозяйству первая помощница. Теперь она стала «дочечкой» и «роднушенькой». Катерина Васильевна даже поцапалась с Наташей, защищая Саньку от незаслуженных нападок. Но это был скорее демонстрационный акт, нежели искреннее проявление чувств. Все прекрасно понимали, что по сути отношение родителей к Митенькиной девке нисколько не поменялось и при удобном случае вся неприязнь выплеснется наружу грязной пеной. Санька понимала это лучше других и старалась не давать повода. Никогда, даже на самых, казалось бы, задушевных застольях не позволяла себе расслабиться и сказать лишнего, хотя певучая Катерина Васильевна так и норовила усыпить ее бдительность излияниями нежности. Санька собралась в кулачок, вела себя предельно корректно, но отчужденно, чем подпитывала растущее раздражение хозяев дома.
На работе появились новые обязанности, новые лица и новая ответственность. Санька вдруг осознала, что ей не приходилось работать в коллективе. Что у отца в палатке, что в обменниках, она сидела одна и была сама себе хозяйка, никогда не задумывалась над тем, как одета и причесана, без стеснения напевала или ковыряла в носу. Здесь выяснилось, что касса – это собрание разновозрастных и разнокалиберных девиц, женщин и даже бабулек, основной жизненный интерес которых – это собрать как можно больше сведений друг о друге и, внимательно все проанализировав, вынести на обсуждение общественности. Поначалу близорукая Санька решила, что на нее никто не обращает внимания – все погружены в свою работу с деловыми, напряженными лицами. Днем позже она выяснила, что каждая деталь ее туалета, цвет помады и маникюр, не говоря уже о таких определяющих столпах как туфли и сумочка, были разобраны по ниточкам и придирчиво оценены. Это ее изумило, рассмешило и настроило на определенных рабочий лад. На последние деньги купила себе костюм и новые туфли, маме дала задание сшить несколько разноцветных блузок и сумку из кстати залежавшегося куска замши. С первой зарплаты она, наконец-то, заказала себе очки в тонкой, элегантной оправе и, поставив этот завершающий штрих, теперь органично сливалась с офисной мебелью.
По возрасту Саньке была наиболее близка высоченная красотка Люда, которая и стала ей товарищем и гидом на новой работе. Люда редко сидела на месте, в основном она ходила по коридорам на своих длиннющих ногах, как на ходулях, и была главным поставщиком и распространителем всех банковских сплетен. В свободное от сих тяжких трудов время она без конца подправляла макияж на своем крупном, грубоватом лице, особое внимание уделяя правильному распределению помады на толстых, лоснящихся губах. У нее была семилетняя дочка («И когда успела?» – думалось Саньке), которая жила преимущественно у бабушки и дедушки, дабы не мешать маме наслаждаться молодостью. Главным предметом гордости Людмилы была огромная силиконовая грудь, которую она сделала на деньги своего последнего «кошелька» (это определение мужчины Санька уже где-то слышала). Все многообразное мужское племя Люда делила на «кошельков» и «кобельков». Первые – это те, кто может подарить своей любовнице новую грудь (шубу, билет на Сейшелы), а кобельки – это такие симпампулечки для «хорошего траху». Мужчину своей мечты Люда определяла лаконично: «кошелек» и «кобелек» в одном флаконе. Тех, кто не подходил ни под один из двух критериев, Люда за мужчин не считала. Саньку она жалела как ущербную: «Это ж надо, с ментярой жить». И взяла над ней что-то вроде шефства.
Другие сослуживицы тоже благосклонно относились к новенькой. Придирчиво изучив все стороны Санькиной жизни, они сделали заключение, что она «хорошая девушка», «классная баба» и вообще «свой человек». Действительно, завидовать ей было не за что: ни особой внешности, ни богатого мужа, ни блата, ни каких-то необыкновенных талантов у Саньки не было. Вела она себя скромно, доброжелательно, уважала старших, не задавалась перед молодыми. Вскоре ее все полюбили, научили всему, что могли сами и, даже когда через год работы ей дали старшего кассира с небольшой прибавкой к зарплате, никого это не обозлило. Даже Люда, которая проработала гораздо дольше Саньки, но до «старшего» так и не доросла, надулась было, а потом махнула рукой: «Тебе эта прибавка хоть погоду сделает. А мне – одну помаду купить. Я сюда не для денег хожу, а для души».

В сентябре девяносто восьмого касса гуляла на Дне рождения у Эльвиры Иосифовны. Сначала, как водится, обсуждали насущную тему: полетит их банк или нет? Одни кричали: «Пора бежать!», другие: «Надо сидеть до последнего!», но потом все подпили и расслабились. Людка принялась, как обычно, рассказывать такие анекдоты, от которых Димон бы ушел в монастырь. Разговор плавно сполз в сплетни и даже кое-где в интимные откровения. Эльвира Иосифовна, вышедшая в бухгалтерию выпить с тамошними тетками, вернулась и страшным шепотом объявила:
— Мать моя женщина, какой у нас новый начальник юротдела! Конфеточка!
— Дааа? – Людмила мгновенно выудила откуда-то гигантскую косметичку и стала подправлять макияж.
— Люд, я все хотела спросить – как такая большая косметичка помещается в такую маленькую сумочку? – сытым голосом промурлыкала разомлевшая от еды и вина Санька.
— Помещается, помещается. Главное, надо с любовью, — сказала Людмила и заржала над какими-то своими мыслями. Потом посерьезнела и трагическим тоном объявила: — Мой последний кошелек – импотент. Заработался, савраска, етить его… А я уже неделю не трахалась. Скоро, ёпрст, на стенку полезу! – эффектным взмахом закрыла косметичку и решительно встала. Подошла к шкафу, повертелась перед зеркалом, расстегнула одну пуговку на рубашке и прошествовала к двери, напевая: — Конфеточка, конфеточка…
— Щас его Людка обработает, — засмеялись тетки, а девчонки помоложе, толкаясь, последовали за Людмилой.
Санька осталась сидеть с бокалом красного в руке и поддерживать беседы о лучшем способе закатывать помидоры. В голове же роились мысли далекие от помидоров. Она уже около месяца под разными предлогами увиливала от постели с Димоном, поэтому слова Людки «на стенку лезть» показались ей очередной скабрезной шуткой. Ей хотелось любви – страстной, безумной, как в кино, как в романах. Хотелось сгорать от нетерпения, кричать, рыдать. Хотелось чего-то… Но она знала, что вот сейчас посидит еще немного, потом позвонит Димону и он приедет ее забирать. Дома они приготовят ужин, поедят, помоют посуду и закроются в своей комнате. Посмотрят кассету, которую возьмут по дороге в прокате. Поиграют в карты. Лягут в кровать. И так изо дня в день, из года в год. Он начнет приставать к ней, она попробует увильнуть. Не то, чтобы Димон был ей противен, за почти пять лет совместной жизни она научилась получать с ним удовольствие. Просто ей было так беспробудно лень этим заниматься, что расшевелить мог, разве что, умеренно принятый алкоголь. Который, кстати, был принят, вопрос только, в умеренном ли количестве? Итак, решила Санька, если она не заснет, то, пожалуй, не будет сегодня увиливать. А то бедный Димка уже начинает всерьез на нее дуться. Санька набрала домашний номер.
— Димк? Ну приезжай. Да чего тут сидеть. Все напились, я домой хочу. Ага. Ну, давай.
Она положила трубку и подхватила тему о закатке лечо: рассказала свой рецепт, который считала самым лучшим. Пришла Людмила с девушками, наперебой обсуждавшими «заиньку» и «лапопулечку». Только Людка не разделяла всеобщего воодушевления:
— Ай, не знаю… Какой-то он… Налейте мне. Обижаешь, Семеновна, беленькой! – она могуче булькнула в себя полную рюмку и, кинув в рот маслину, продолжала: — Симпатичный, конечно, но не в моем вкусе. Какой-то квелый: педик, что ли? Хотя, в тихом омуте черти водятся. Поглядим, – и она принялась набирать номер своего «кошелька».
Многие помоложе последовали ее примеру, те, кто постарше, наоборот – развеселились: «Эх, щас молодежь разбежится – хоть попляшем». Санька поглядывала в окно и потягивала из бокала, стараясь не напиться. Увидев внизу грязно-белый Опелек, быстро распрощалась и, несмотря на уговоры остаться, упорхнула. По дороге она мысленно настраивала себя на бурную любовь и поздоровалась с Димоном долгим поцелуем.
— Ой, какая ты хорошая сегодня. Чей, говоришь, день рождения?
— Ёсифовны. Возьмем кассетку посмотреть?
— Какую хочешь?
— Ммм… Эротическую.
— Да ну? Это что-то новенькое. Ты мне сегодня определенно нравишься.
В игривом настроении они доехали до дома, ввалились на кухню и стали готовить ужин, щиплясь и хихикая. Катерина Васильевна была на дежурстве. Следом за ними вошел Митрич, сел на табуретку и мрачно сказал:
— С голоду подохнуть можно. Две бабы в семье, а жрать нечего.
— Подождите немножко, сейчас сардельки сварятся. Хотите пока бутербродик сделаю? – угодливо спросила Санька.
— На хрен мне твой бутербродик, я жрать хочу.
— Пять минуточек…
— Бать, а что, там пусто? – прервал Димон Саньку и заглянул в холодильник. – Подожи, так тут суп стоит – целая кастрюля и картошка жареная в сковороде, с обеда осталась, – он вопросительно взглянул на отца.
— И че, я буду готовить, что ли?
— Зачем готовить? – возмущенно спросила Санька. — Разогреть и все.
— Ты тут самая умная – возьми и разогрей, — у Митрича, видимо, было боевое настроение. Но и у Саньки, к сожалению, настроение было прямо-таки бойцовское. Она прекрасно знала об этой странной особенности Митрича – полной неспособности обслужить себя на кухне. Анекдотом запомнился случай, когда он почти неделю болел животом, объевшись сырых сосисок. Санька уже привыкла, что его надо кормить чуть ли не с ложечки и обычно ее это забавляло. Сегодня, однако, взбесило. Возможно, дело было в любовном настрое, который она так упорно растила и лелеяла в себе целый вечер, а Митрич с выражением оскорбленного достоинства на обезьяноподобном лице сводил весь этот настрой на нет.
— Нет, я не понимаю, — голос у Саньки зазвенел, — неужели так трудно вытащить кастрюлю из холодильника и поставит ее на плиту? Интересно знать, как вы едите, когда я и Екатерина Васильевна на работе? Голодаете?
— А че ты тут разоралась, мля? Если в доме две бабы – имею право на уважение.
— При чем тут уважение?
— Саш, перестань, — Димон видел, что подруга разошлась и попытался мирно урегулировать конфликт, уведя ее в комнату. Но не тут-то было.
— Подожди, Димон, — Санька нервно отбросила его руку и подперла бока. – В доме падишах объявился. Может быть, за вас еще жевать?
— Саша, хватит уже! – Димон начинал сердиться.
— Нет, не хватит! Я все время молчу, всегда! Молчу и улыбаюсь. А сейчас хочу высказаться. Вот вы говорите, бабы должны обслуживать вас на кухне. Хорошо, я согласна. А вы, как мужчина, что вы делаете? Сарай чинить – Митя. Ремонт делать – Митя. Все, до последнего гвоздя – Митя. А когда он с больным горлом лежал, у вас наглости хватило его заставить латать крышу.
— Слышь, ты, — Митрич дождался своего часа, чтобы высказать все, что думает, — че свой хавальник открыла? Не забывайся, где находишься. Живешь здеся, не жена ему даже, жрешь, спишь – дак молчи в тряпочку.
— Я, между прочим, всю зарплату на вас трачу. Еду покупаю на всех, а вы жмете свое!
— Кто жмет, кто жмет? Че ты брешешь?!
— Будто я не видела, что у вас в погребе колбаса вся в плесени уже. И это когда у нас с Димкой не было денег – все на ремонт машины потратили. Ели одну картошку, а у них плесневело. Постыдились бы!
— Все, мля, закрой пасть, а то щаз получишь! В родном доме всякая прошмандовка будет мне указывать!
— Кто?
— Кто слышала!
— Дима!!!
— Пошли, — Димон схватил ее за локоть и потащил в комнату.
— Ты слышал? Сделай что-нибудь!
— Что сделай? Ты перешла уже все границы.
— Не верю своим ушам! – Санька обалдело уставилась на него. – Да я же тебя защищала.
— Не надо меня защищать. Надо просто не ругаться. Ты прекрасно знаешь папашу, чего привязалась?
— Я привязалась? Да это он! Нет, подожди. Ты должен быть на моей стороне!
— Я всегда на твоей стороне. Но сегодня ты полезла в драку.
— Он назвал меня прошмандовкой. Я требую…
— Что ты требуешь? – устало спросил Димон и опустился на диван. – Колбасу какую-то приплела. Сами забыли, небось…
— Как же, они забудут!
— Неважно. Кто тебя за язык тянул? Папаша, конечно, еще тот фрукт. Но все-таки он хозяин этого дома и с ним так нельзя.
Санька села на диван рядом с ним и бессмысленно уставилась на противоположную стену. Приступ гнева прошел, но в голове роились горькие мысли. «Я ругаюсь из-за колбасы. Неужели это я? Не может быть! Что со мною стало?»
— Знаешь что, Димон, — почти ласково сказала Санька, — я не могу здесь больше жить. Не могу и не хочу.
Он удивленно поднял глаза:
— А куда же мы пойдем?
— Мы – никуда. Думаю, нам надо пожить раздельно. Хотя бы какое-то время. Так что я поеду к маме. Я так больше не могу.
Санька ожидала, что он начнет протестовать, уговаривать, но Димон задумчиво смотрел на нее. Наконец он медленно произнес:
— Я тебя подвезу.
Больше они в этот вечер не сказали друг другу ни слова. А через два дня на работе Санька встретила Валеру.

Кризис августа девяносто восьмого года стал кризисом и для небольшой компании, торгующей канцтоварами, а также для многолетней дружбы двух ее директоров.
— Валерка, продадим все, что накупили и выкарабкаемся! – кричал Артур. – Может, придется еще немножко занять или взять кредит и тогда сможем вообще перейти на другой уровень, подумай! Столько незанятых ниш, а мы сидим на своем добре и задом не шевелим.
Валеру огорчали такие разговоры. Он все подсчитал и знал, что не выкарабкаются. А занимать им сейчас никто не будет – у всех проблем по горло. Про кредит вообще смешно. Совсем недавно он приобрел себе уютное гнездышко, обустроил на свой вкус, купил машину, тоже Ауди (слабость у него к этой марке), но уже новенькую с иголочки А-6. Наконец-то, он жил в комфорте, успокоился, стал набирать вес, а тут такое. Да фиг с ней, с работой. Его уже позвали начальником юродтела в один банчок, устоявший после кризиса, и даже, вроде бы, разбогатевший на нем. Зарплатка неплохая, особенно если учесть, что основные потребности в жилье и средстве передвижения он удовлетворил. А на еду, одежду, непритязательные развлечения и приличный отпуск хватит. Он, Валера, не гордый. Не то, что Артур – для него мысль о том, что над ним кто-то будет начальником, просто невыносима. Привык сам командовать, ну и пусть командует дальше.
Валера вспомнил, с каким вкусом, толком, расстановкой он выбирал себе жилище. Всегда мечтал поселиться в Центральном районе – красивом, зеленом, с почти полностью сохранившейся довоенной архитектурой. Только была небольшая загвоздка: квартиру-то в старинном доме купить несложно, даже очень большая и красивая будет не очень дорого стоить. Но зато придется вгрохать огромные деньги в ее переделку, замену всех коммуникаций и т.д. и т.п. Даже не денежные траты, а расход своих драгоценных нервов отпугнул Валеру от этого хлопотного предприятия. Тогда он обратил внимание на новостройки и через некоторое время нашел, что хотел. Чудесный пятиэтажный домик, безупречно вписанный в немецкую архитектуру, тихий центр, охраняемая территория, подземные гаражи – что еще человеку надо? Окончательно его убедил правильный вид из окон: красные черепичные крыши и булыжная мостовая, выглядывающие из пышных кущ огромных старых каштанов. Приценившись, Валера понял, что это ему по зубам, и с почти чувственной любовью принялся за дело. Выкупил мансарду еще на стадии строительства, заказал перепланировку на свой вкус: снес почти все стены, добавил панорамное остекленение, прорубил французский балкончик в ванной комнате, выход под камин, а также множество мелочей, таких как ниши, многослойные потолки, разноуровневые полы и продуманное до мельчайший подробностей освещение. Валера не стал тратиться на дизайнера, он сам прекрасно представлял квартиру своей мечты и никому бы ее не доверил. Строители, как всегда, задерживались со сдачей дома и Валера весь извелся, как от безответной любви. Получив вожделенный ключ, он засел за каталоги и назаказывал самых дорогих отделочных материалов и сантехнику. Сделал полы с подогревом, расставил ультрамодную мебель, домашний кинотеатр и музыкальный центр свежайших моделей, кухню, напичканную последним словом техники и даже визуально напоминающую скорее борт космического корабля, чем домашний очаг. Своим руками выложил камин и страшно этим гордился.
И теперь Артур предлагал все это продать, чтобы вложить в какую-то очередную сомнительную идею. Валера понимал друга: ему надо идти вперед, искать приключения, бороться, самоутверждаться и так далее. Все это похвально и достойно уважения, но так напряжно для него, для Валеры. Понимая чувства партнера, он также понимал, что сам другой человек. Ему не нужна работа ради работы, зарабатывание денег ради денег. Деньги ему нужны для комфортного житья, удовлетворения своих потребностей и некоторых прихотей. К чему эта постоянная гонка? Всегда найдутся люди более богатые и удачливые и что же, гнаться за ними вечно, чтобы утолить Артурову зависть? Скоро им будет по тридцать, зачем обязательно гробить свою жизнь в стремлении к богатству, когда можно прилично жить в достатке? Пятилетняя гонка вооружений утомила Валеру, ему хотелось иметь побольше свободного времени, завести постоянную подружку, жениться, наконец. Почему бы и нет? Дети ведь тоже когда-нибудь нужны. Валера всегда содрогался при этой мысли и спешил вспомнить, что ему еще нет тридцати, и с детьми можно пока подождать.
Он постарался донести свои мысли до Артура и, хотя понимал, что вместе они работать уже не будут, надеялся расстаться мирно. Но мирные расставания были не в почете у Валериного друга. Он долго кричал, уговаривал, стыдил, обещал, чем основательно вымотал нервы обоим. Под конец, когда Валера устало заявил, что останется при своем, Артур назвал его бабой, тупицей и вырожденцем. Валера хотел было драться, но передумал, так как знал, что Артур сильнее, а с него на сегодня было уже достаточно унижений, чтобы еще и получить по морде. Старой дружбе был конец и это опустошило обоих. Артур забылся в поисках денег и организации нового бизнеса, а Валера ничем пока не мог заполнить образовавшуюся пустоту. С девяти до шести полупраздное времяпрепровождение в офисе (спасибо, дали свой кабинет), а потом… Были, конечно, пара-тройка приятелей, примерно столько же девушек, которых всегда можно было пригласить провести вместе вечер, но растерянность от потери близкого человека проходила очень медленно.
Валера месяц проработал на новом месте и уже отчаянно скучал. Не то, чтобы он жалел, что не принял предложение Артура: ни за что бы не согласился так рисковать своим благополучием, но авантюрной нотки в жизни стало не хватать. С тоски он начал присматриваться к дамам на работе, благо, их было много и все крутили перед ним задами. В один прекрасный день он шел по коридору навстречу одной из самых заметных: то ли бухгалтерша, то ли кассирша, — крупная девица в откровенно вызывающих нарядах и с манерами порнозвезды. Ужасная бабища, содрогнулся Валера, его всегда пугали такие вульгарные персонажи, царящие на пространстве радиусом в километр вокруг себя. Хотя, хотя… Может, в этом он найдет некое разнообразие, некий фактор новизны. Но что-то отвлекло его внимание. Что-то маленькое, с первого взгляда незаметное. Какая-то тень, семенящая рядом с порнозвездой. Точно, тень из прошлого.
Валера остановился, как вкопанный, и почувствовал, что задыхается. Щекотка, сбившая его дыхание с привычного ритма, поползла к низу живота и он ощутил, как кровь приливает к ушам. Нахлынула необъяснимая волна, перед глазами мелькнули обрывки, как из полузабытого кино: медленно потягивающееся золотистое тело, упругий изгиб спины, солнечные блики, играющие в прозрачных глазах-хамелеонах. Он не смог бы объяснить, почему его так впечатлила встреча с девушкой, брошенной пять лет назад. Может быть, взволновало не столько воспоминание о девушке, сколько воспоминание о том периоде жизни: острота новых начинаний, мечты и надежды, преданная дружба? Нет, все не то. Взволновало именно воспоминание о девушке. Оно возбуждало Валеру, как тринадцатилетнего мальчишку. С трудом он взял себя в руки и стал думать, как же себя вести? Первая мысль – сделать вид, что не помнит. Но Саша, увидев его, тоже остановилась и стала диковато таращиться, невольно привлекая внимание своей спутницы. Значит, надо как-то общаться. Валера окончательно пришел в себя и критически осмотрел свою давнюю страсть. Выглядит неплохо. Кубышкой не стала, фигура все та же (о, эти бедра!), одета прилично: узкая юбка чуть ниже колен, приталенный пиджак (эта талия!), каблучки очень кстати и очки ей, как ни странно, идут. Валера сглотнул и изобразил на лице лучезарнейшую улыбку:
— Боже мой, Саша, какие люди! Вот не ожидал тебя увидеть!
Санька хлопала глазами, по лицу рябью пробегали самые разные эмоции. Валеру вполне устраивало ее молчание и, не давая опомниться, он продолжал:
— Слушай, а ты здесь давно работаешь? Да? А я недавно. Всего месяц, но странно, что не встретились раньше. Ты знаешь, где мой кабинет? Вот здесь, по коридору направо – начальник юротдела. Ты заходи! Зайдешь? Заходи как-нибудь, поболтаем. – Потом вдруг испугался, что она ляпнет чего-нибудь лишнего своим любопытствующим товаркам, и решительно схватил ее за локоть. – А пошли прям сейчас! Уже конец рабочего дня, попьем чаю. Да на пять минут, больше не задержу. – И буквально волоком потащил ее в свой кабинет.
Захлопнул дверь чуть ли не перед носом у порнозвезды и хотел было сделать приглашающий жест радушного хозяина: мол, присаживайтесь. Но вместо этого на секунду замер, глядя в Санькины расширившиеся зрачки и, неожиданно для себя щелкнул замком на двери и набросился на нее, прижал к стене, схватил правой рукой за волосы на затылке и оттянул голову назад, левой скручивая ее руки за спиной. Снова на секунду замер, наблюдая, как лицо перед ним медленно искажается то ли от боли, то ли от страсти. Нервно выдохнул и вцепился губами и зубами в ее шею.

Санька сначала не поверила своим глазам и хотела было прошмыгнуть мимо. Потом решилась еще раз взглянуть на это видение и остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену. Несомненно, это был он. Немного пополнел, отрастил маленькую щегольскую бородку, другая прическа, залысины на лбу чуть глубже. Но это он. И он ее узнал.
Оба стояли посреди коридора и смотрели друг на друга – одновременно испуганно и жадно. Саньку трясло. Сначала она хотела закричать, наброситься на него, разорвать на клочки, изуродовать это холеное лицо, почувствовать вкус его поганой крови на своих губах. Потом решила гордо вздернуть голову и пройти мимо, излучая всеми флюидами презрение и отвращение. Но не смогла сдвинуться с места. А потом вдруг в голову пришла простая и светлая мысль, которая поставила все на свои места: это судьба. Первое появление Валеры в ее жизни было мистическим, а это второе – и подавно. Ведь она только что рассталась с Димкой. Причем, даже не по своей ярко выраженной воле, а как-то само собой получилось. И сразу встретила его. Как будто кто-то за нее все решает и делает. Это и была последняя здравая мысль в ее голове. То, что было потом, вспоминалось, как безумный вихрь: он тащит ее куда-то, хлопает дверью, набрасывается, ненасытно целует и кусает, делает больно, но эта боль заставляет ее сладко стонать и выгибает тело дугой. Он задирает ей юбку, срывает трусы так, что от них остается одна бахрома. Она закусывает губу, чтобы не кричать. Потом он нежно приглаживает ее растрепанные волосы, усаживает в кресло, садится сам и говорит светским тоном:
— Тебе чаю или кофе?
— Салфетку. Спасибо. Отвернись. Можешь повернуться. Чаю.
Глядя, как Валера деловито возится с кружками, она не могла понять: это тот человек, который только что практически изнасиловал ее, держа на весу и ненасытно рыча? Вот этот лощеный молодой джентльмен с любезным, но совершенно отчужденным выражением на лице? Санька тряхнула головой и вызвала в себе недавнюю злость. Она не позволит морочить себе голову, ей не нравится игра в прятки. Глядя прямо в глаза, жестко спросила:
— Почему ты тогда меня бросил?
Валера помолчал. Он честно пытался сформулировать даже для себя – почему? Все произошло, как само собой разумеющееся, он и не собирался поддерживать с ней длительные отношения. Так, поиграть.
— Ну?! – Санька требовательно сверлила его глазами.
— Наверное… Не хотел слишком сильно привязываться.
— Почему?
— Как тебе сказать…
— Скажи, как есть.
— Вероятно, боялся. Не хотел связывать себя по рукам и ногам, когда начиналось столько новых дел.
— Я не входила в твои планы?
— Что-то вроде того.
— Я могу это понять. Но я не могу понять, почему ты исчез так просто, без единого слова? Я же волновалась! Думала – а вдруг ты попал в аварию? – Санька вдруг очень живо вспомнила свое тогдашнее состояние и ее опять затрясло. Голос сорвался на крик: — Ты знаешь, что я почти полгода каждый день звонила в морги, больницы и в милицию: не умер ли, не заболел, не пропал?
— Саша…
— Просматривала все газеты – не было ли какого-нибудь несчастного случая? – у нее из глаз брызнули слезы.
— Сашенька…
— Изо дня в день – я чуть с ума не сошла! Да сказал бы мне – не хочу с тобой, но я ведь не знала! А вдруг ты не можешь? А вдруг тебе больно?
— Саша, я урод. Поверь, сейчас я бы так не поступил. Тогда я был… безответственный.
Она разрыдалась и не могла больше говорить. Валера вскочил со своего места, подошел к ней. Протянул было руку, отдернул. Стал ходить кругами. Потом рывком сел рядом на корточки, отнял ее руки от зареванного лица и заглянул в глаза.
— Саша, не надо. Теперь все будет по-другому. Пожалуйста. Поедем ко мне.

Мама ужасно обрадовалась, когда Санька зашла домой за вещами.
— С Димочкой помирилась? Ну, слава Богу. А где он? Чего не зашел?
— Некогда.
— Ну, привет передавай. Заезжайте в выходные, я пирожков испеку.
— Ага.
Мама, конечно, не обратила внимание на то, какие вещи она собирала в сумку. А вещи были странные для конца сентября: летние маечки, юбочки, купальник. Чтобы утешить Саньку, да и самому развеяться от непроходимой скуки, Валера решил взять отпуск. Конечно, после месяца работы ему бы отпуск никто не дал, но для этого и существовал дядя Вова, главврач многопрофильной больницы и лучший папашин друг. С таким другом семьи можно смело рассчитывать на больничный по крайней мере дней на десять. Как раз хватит, чтобы недельку поваляться где-нибудь на солнышке и на дорогу туда-обратно. Сильно тратиться Валере не хотелось, поэтому Канар и Маврикиев он Саньке не обещал. Что-то подсказывало, что она будет вполне счастлива от любого места, только бы с ним. Поэтому он прицелился на более доступные курорты. Для Турции и Кипра, пожалуй, поздновато, а вот для Египта – самое то. Косые взгляды на работе его не пугали: во-первых, то, что гордо именуется юротдел – двое подчиненных: парнишка после университета и студентка четвертого курса, вполне справятся и без него. Да и начальство весьма лояльное, поэтому поиск работы ему не грозит. Во-вторых, на самый неблагоприятный случай у него есть альтернатива – другой банк с такой же зарплатой, куда его тоже звали. Что же касается Саньки, то она по простоте душевной даже не знала, проработав здесь больше года, полагается ей отпуск или нет.

В непривычной обстановке дни тянутся очень медленно и Саньке показалось, что прошла не неделя, а, по меньшей мере, месяц. Но теперь, выйдя из самолета и вдохнув промозглую сырость родного воздуха, она с тоской осознала, что все волшебство позади. Наступают будни, но они не будут такими серыми и безысходными, потому что Валера по-прежнему рядом. Она украдкой полюбовалась его стройной фигурой и отточенными, но непринужденными движениями, когда он получал багаж, и тоска отступила. Впереди все только хорошее: вечера у камина, совместные приготовления обедов, прогулки по осеннему лесу и, конечно, много-много любви. А потом, через некоторое время может быть даже… А чего стесняться, ей скоро двадцать пять, имеет же она право подумать о детях!
— Пошли, — весело сказала она и направилась к выходу.
Валера странновато взглянул на нее и пошел следом. Усадив Саньку в такси, он открыл было рот, чтобы назвать Санькин адрес, но, встретив ее безмятежную улыбку, смутился и сказал свой. Войдя в его квартиру, она, не глядя, бросила сумку в угол и побежала к огромному окну.
— Как все-таки у тебя здорово! – и закружилась, на ходу снимая куртку. Потом улеглась на ковер, зовуще взглянула на него и нежно муркнула: — Мрр.
Валера улыбнулся, но несколько натянуто. Честно говоря, он ожидал, что она поедет к себе домой и был не готов делить свое жилье с кем бы то ни было. Одно дело – комната в отеле, другое – его личная территория, к которой он относился ревниво, как к драгоценной супруге. Но выпроводить Саньку сейчас у него не хватило духа и он решил отложить решение этого неприятного вопроса на пару дней. Но к такому положению вещей надо было привыкнуть и поэтому Валера сделал вид, что не замечает Санькиных призывов, и стал, не спеша, разбирать вещи. По правде говоря, он за эту неделю пресытился сексом и под конец уже перестал бросаться на Саньку при каждом удобном и неудобном случае. Сейчас же он поймал себя на мысли, что в первый раз за все время ее изогнутая спина и томное мурлыканье не вызывают у него никаких чувств, кроме легкого раздражения.
Санька же нисколько не обиделась на его невнимание (ну, устал человек, делом занят) и, раскинувшись на ковре, как морская звезда, стала мечтать, глядя в потолок. Она забабахает Валере шикарный ужин, он ведь еще ни разу не пробовал ее стряпню и, наверняка, будет в таком же восторге, как Димка. Санька помрачнела. Со дня нечаянной встречи с Валерой в коридоре она ни разу не вспомнила про Димона. Интересно, он ее искал? Заезжал к матери? А почему ей, собственно, интересно? Это пройденный этап, она должна забыть. Но осадок все же есть. Первый раз в жизни она поступала, как стерва, и это было непривычно. Представлялось несчастное, растерянное Димкино лицо и сердце щемило. Чур меня, чур! С какой стати? Он ведь сам ее отпустил. Позволил отцу оскорблять, унижать свою, считай, жену. Санька попыталась вызвать в себе злость к Димону, но ничего не вышло. Сердце по-прежнему щемило. Она решительно тряхнула головой, вскочила с ковра и обняла Валеру.
— Пошли в магазин, накупим всего и я тебе такой ужин приготовлю – закачаешься.

Прошла неделя совместной жизни. Скажете – мало, но для Саньки каждый день был откровением. Утром они вместе уезжали на работу, но за квартал от банка Валера выпускал Саньку из машины и дальше они шли врозь. Конечно, она предпочла бы не скрываться, но Валера убедил ее немного поиграть в прятки, а то «мало ли, кто как захочет поспекулировать на этом». В первый день в отделе Саньку засыпали вопросами, отметили загар, она сказала, что ездила в Египет с подругой.
— А то твой, считай, каждый вечер у дверей с цветами караулит.
Санька вздохнула. Проблемы только начинаются, надо объясняться с Димоном. Про Валеру никто не заикался – никому бы не пришло в голову, что у них связь. Только Людка подозрительно спросила:
— А чёето, ты с юристом нашим главным знакома?
— Даа… Это друг моего бывшего.
На сим тема была исчерпана. Стараниями Валеры никто ни о чем не догадывался. Все были в курсе Санькиной ссоры с гражданским мужем и думали, что она просто переехала к маме. Людмила даже вознамерилась познакомить ее с «приличным кошельком».
С Димоном Санька столкнулась посреди недели, когда бдительность была усыплена его долгим отсутствием. С букетиком маленьких красных розочек, рядом с видавшим виды Гольфом, наследником еле живого Опелька, с жалко-заискивающим, щенячьим выражением на своем грубоватом лице, он улыбнулся и робко двинулся ей навстречу.
— Саш, привет. Я тут пожил без тебя пару дней и понял, что невмоготу. Поехал к твоей маме, а она говорит, ты у меня. Мы с ней чуть с ума не сошли, пока тебя искали. Где ты была? – И, не дожидаясь ответа, продолжал: — В понедельник на смене был, а вчера подъезжаю, смотрю – ты уже за поворотом исчезаешь. Я за тобой – а тебя нет. Как испарилась. – Димон выдавил нечто, похожее на смешок, и, как бы опомнившись, протянул цветы: — Это тебе. Бархатные, как ты любишь.
Санька машинально взяла букет. Господи, ну как сказать? Сил нет смотреть в эти глаза, полные преданности и всепрощения. Она отвела взгляд и промямлила куда-то в сторону:
— Дим, не надо. Я не могу, я не готова.
Он растерялся. Видимо, надо сказать что-нибудь более сильное, значимое, чтобы она поверила и вернулась. Димон набрал полные легкие воздуха и выдавил из себя то, что еще ни разу в своей жизни не говорил:
— Сань, я… тебя… я тебя люблю. – Сказал и стало легче, слова полились сами собой: — Не могу без тебя. Пожалуйста, поехали домой. Отец тебя ждет, он хочет извиниться. Мама тоже. А я просто не могу без тебя. Если хочешь, снимем квартиру, я подсчитал, если возьму еще одну смену, то как раз будет хватать.
По Санькиному лицу текли ручьи. Она не думала, что будет так тяжело. Но тут из-за поворота показался капот серебристой Ауди: Валера немножко проехал вперед, чтобы посмотреть, что же ее так задерживает. Санька смахнула слезы и быстро сказала:
— Дим, извини. Мне очень тяжело, честно, но я должна идти. Меня ждут, — и поспешила прочь. Димон похлопал глазами, но оправился и рванул за ней. Догнал, схватил за руку и развернул к себе.
— У тебя что, кто-то появился? Так быстро? Когда успела?
— Пусти.
— Не ври, не может быть. Просто треплешь мне нервы. Зачем?
Санька выдернула руку и побежала. Заскочила в машину и прошептала:
— Быстрей, быстрей.
Бросила взгляд на удаляющуюся фигуру Димона, на его растерянное лицо и, испустив вздох, больше похожий на стон, откинулась на сиденье.
— Это кто? – с прохладцей спросил Валера.
— Я с ним прожила пять лет.
— Ты с ним рассталась из-за меня?
— Нет. Мы поссорились, а через два дня я встретила тебя в банке. Судьба, — улыбнулась Санька и нежно погладила его коленку.
Валера снова посмотрел на нее тем странным взглядом, который она в последнее время все чаще на себе ловила и не могла понять. Он ее смущал. Санька опустила глаза и обнаружила, что до сих пор сжимает в руке скромный букетик из красных бархатистых розочек. Она опустила стекло и, не глядя, вышвырнула цветы. Валера слегка поморщился и строго сказал:
— Можно было это сделать и в мусорку.
Санька смутилась окончательно, чувствуя, что любимый ею недоволен. Она затравлено втянула голову в плечи и тупо уставилась в окно. Дома Валера попытался разрядить обстановку расспросами о Димоне. Санька послушно рассказывала, где он живет, кем работает, но ее эти разговоры не вдохновляли. Ей было неловко, а Валера, напротив, почувствовал некоторые новые ощущения: легкий укол ревности, который он, впрочем, полностью контролировал, повлек за собой сексуальное желание. Он даже намеренно растил в себе чувство ревности, чтобы желание было сильнее. Это была своего рода игра, погоня за яркими ощущениями. Санька была счастлива от того, что Валера ее по-прежнему хочет, и переживания от встречи с Димоном притупились.
Вообще-то, в последние дни ей не раз приходилось втягивать голову в плечи. Жить с идеалом оказалось не так-то просто. Надо было постоянно контролировать свои слова, поступки. Еще по дороге на курорт она, помнится, сказала нечто залихватское и была тут же облита ледяным душем: «Саша, я многое готов терпеть в девушках, но только не грубость. Меня пугают грубые люди, я от них бегу». Это прозвучало как угроза и Санька тогда впервые по-настоящему испугалась. Она изо всех сил старалась быть деликатной, демонстрировать хорошее воспитание. В Египте она изъявила восторженное желание ездить на экскурсии, потому что, во-первых, ей было действительно интересно, а во-вторых, она хотела показать свою разносторонность и любознательность Валере. Но, как ни странно, он остался недоволен. Еще бы, он все это уже видел, а приехал за тем, чтобы валяться, купаться и заниматься сексом. Поэтому экскурсии были только в первый день на фоне недовольно поджатых Валериных губ, остальные дни они валялись, купались и занимались сексом. Санька делала все, в чем в свое время отказывала насмотревшемуся порнухи Димону. Делала с удовольствием, а не только чтобы угодить. Вообще ей были чужды выкладки из глянцевых журналов наподобие «как привязать мужчину с помощью постели». Она не читала глянцевых журналов и не стремилась искусственно привязать Валеру. Санька искренне полагала, что они и так связаны судьбой, отдавала себя всю без остатка и страшно боялась вызвать неудовольствие любимого.
Неудовольствие она, однако, вызывала все чаще и чаще. Бедняга ломала голову, но дело было не в ней, вернее, не в ее поведении. Просто Валера полагал, что слишком затянул с прощанием. Иногда ему даже нравилось, что Санька рядом, нравилось, что она наводит чистоту в доме, что вкусно готовит. Банально и смешно, но именно Санькины кулинарные способности несколько продлили срок ее пребывания в Валерином доме. Однако, хорошего понемножку. Рано или поздно от нее надо избавляться. Вопрос о том, чтобы жить с ней, даже не рассматривался. Валера абстрактно хотел остепениться, но не сейчас и не с этой девушкой. Свою жену он представлял себе совершенно иначе. Вернее, четко сложившегося образа у него в голове не было, но совершенно точно, это была далеко не Санька. Уж конечно, она должна быть более красивой и длинноногой. И, несомненно, более образованной и эрудированной. Не просто правильная девочка, а личность с изюминкой. В отношениях с Александрой со стороны Валеры присутствовала доля благотворительности. А идеальные отношения с любимой женщиной представлялись ему все-таки партнерскими. Одним словом, не то. И решать проблему надо было в ближайшее время, а то слишком уж уютно обустроились Санькины крема, расчески и зубная щетка у него в ванной. Вещи из сумки давно переместились в шкаф и заняли там скромное, но вполне определенное место. Валерина мягкотелость грозила прописать гостью надолго.
В пятницу он пораньше уехал с работы и скрупулезно собрал в пакет все Санькины пожитки до последнего носового платка. Затем снова поехал к банку и стал, как обычно, поджидать ее за поворотом. Вскоре появилась и она, возбужденная и порозовевшая. Валера оценивающе оглядел ее и подумал было: «А что, если еще разок, последний», но тут же одернул себя: «Еще последний и еще последний и это никогда не кончится».
— Представляешь, он опять ждал у входа. Машина стоит. По-моему, он меня не заметил. Странно, что вчера не приезжал. А, ну да, у него же смена сутки через двое.
Санька перевела дух и выжидательно посмотрела на Валеру. Он ответил ей странным взглядом, которого она боялась и не понимала.
— Поехали, Саш, посидим куда-нибудь. Все-таки пятница. Отдохнем, расслабимся.
— А домой? Мне бы переодеться.
— Ты и так прекрасно выглядишь.
— А машину ты не хочешь поставить? Или расслабляться будем без алкоголя?
— Ничего, немного можно. Если что, машину на стоянке брошу.
Санька кусала губы от желания еще что-нибудь спросить. Ее глодали дурные предчувствия, но она заставила себя верить, что это какой-нибудь приятный сюрприз. Валера умеет их делать, вспомнить, хотя бы, как он в Египте усыпал постель лепестками цветов или нырнул с аквалангом и вытащил огромную жемчужину, как будто сам нашел. Санька настроилась на лучшее и лучилась улыбкой, когда он усаживал ее за столик тихого, стильного ресторанчика. Правда, пятничное расслабление она бы представила себе лучше где-нибудь в развлекательном центре, где еда плавно переходит в дискотеку, но ресторан так ресторан.
— Ммм, я хочу есть. Мне вот это, это и это, — Санька потыкала в меню пальчиком и доверительно, как научилась у Валеры, улыбнулась официантке.
— Мне то же самое, бутылку вина – вот этого, и пачку Мальборо-Лайт.
— Валер, ты же бросил!
— Да, три года как не курю. Но сегодня чего-то хочется. Да, девушка, будьте добры еще зажигалку и знаете что? Не надо вина. Принесите-ка лучше водки. Бутылку ноль пять. Пусть будет Финляндия, все равно. И томатный сок.
— Валера, ты меня сегодня удивляешь. Оказывается, мы и водку пьем?
— Я сам себя иногда удивляю, Саша.
Принесли сигареты, он сразу же закурил и откинулся на спинку кресла.
— Хочешь?
— Ой, я сто лет не курила. Боюсь, что не полезет.
— Ну, ладно, — он рассеянно обвел взглядом зал. Потом резко, так что Санька вздрогнула, подался вперед и спросил: — Скажи честно, ты не хочешь вернуться к этому своему Димону?
— Почему ты спрашиваешь?
— Он явно хочет тебя вернуть. А ты в тот день, когда встретила его, была очень расстроена, плакала.
— Ты что, думаешь… Валера, хороший мой! Ну что ты такое говоришь? Я хочу быть с тобой, честно. Мне жалко Димку, он любит меня. Но это не значит, что я хочу к нему вернуться.
— Зря.
Санька изумленно вытаращилась. Принесли водку, Валера молча налил ей, себе, залпом выпил и сказал ледяным тоном:
— Лучше тебе, все-таки, вернуться к нему.
— Я не понимаю…
— А ты выпей.
Санька послушно влила в себя полную рюмку, закашлялась и стала жадно запивать соком. Валера молча проследил, как она вытирает красную струйку с подбородка и продолжил:
— Все равно у нас с тобой ничего не выйдет. А с ним ты можешь создать нормальную семью, жить по-человечески, рожать детей. Я не смогу тебе дать всего, что ты заслуживаешь.
— Я у тебя ничего не прошу. Просто быть рядом.
— Сейчас просто рядом, потом не просто рядом. Неважно. Ты хорошая девушка, ты заслуживаешь нормальной жизни. Со мной только намучаешься.
— Я просто люблю тебя, просто хочу быть рядом, ничего больше, — пробормотала Санька и, как ни сдерживалась, залилась слезами.
— Ну, начинается, — процедил Валера и налил себе еще водки. Выпил, закурил и стал нервно барабанить по столу пальцами.
— Не надо так, ты совсем чужой, это не ты, — всхлипывала Санька.
Валера молча нагнулся, вытащил пакет с ее вещами и поставил на стол.
— Что это?
— Твои вещи.
— Нет.
— Да.
Валера скрестил руки и отчужденно наблюдал за Санькиными мучениями. Хвала водке, на трезвый рассудок он бы этого не выдержал.
— Куда… куда же мне идти?
— К Димону своему.
— Он не примет меня назад.
— Почему, если он все еще караулит возле работы – есть шанс.
— Караулит, чтобы дать по морде.
— Слушай, в конце концов, у тебя есть мама, папа, родственники. Ты же не сирота. Найдешь, куда пойти.
Санька молча плакала, обняв себя руками. Валера начинал злиться. Что за драма, неужели нельзя расстаться цивилизованно?
— Саша, ты сама виновата, — стал он выговаривать с нарастающим раздражением, — вбила себе в голову: судьба-судьба. Удивляюсь, почему женщины падки на всю эту ерунду? Судьба, гороскопы. Не бывает судьбы, бывают совпадения. – Санька при этих словах закрыла лицо руками и стала тихонько раскачиваться из стороны в сторону. – Господи, ну что ты как на похоронах? Скажи что-нибудь!
— Я… думала… ты меня… любишь…
— Я что, говорил тебе это? Неужели не понятно, что я просто хотел тебя трахнуть!
— Неправда!
— Элементарно! Признаюсь, я очень сильно хотел тебя трахнуть. Так сильно я, наверное, никого не хотел. В тебе что-то есть – запиши это как комплимент. Но мы уже натрахались выше крыши. Все, вопрос исчерпан.
— Нет! Я знаю, что не исчерпан. Ты ведь меня до сих пор хочешь. Разве не так? – Санька отняла руки от лица и с надеждой взглянула на Валеру. – Так, я же чувствую.
— Мало ли кого я хочу. Только этого недостаточно. Господи, да пойми ты, я тебя не люблю и жить с тобой не желаю. Нам с тобой и поговорить-то не о чем.
Санька окаменела. Она уже не плакала — просто сидела, тупо уставясь в свою рюмку и силилась что-то сделать. Что? Выпить, закурить сигарету, налить соку, дать Валере по морде, встать и уйти? Что же делать? До последних слов она всерьез не верила в эти штучки: \»я не смогу тебе дать то, что ты заслуживаешь\» и т.д. Если хочет как женщину, значит, все в порядке. Но \»я тебя не люблю и жить с тобой не желаю\» оглушили ее. Мыслей не осталось, кроме свербящей: \»Что же делать?\» Валера, полюбовавшись на ее ступор несколько минут, видимо, сам решил закончить эту сцену.
— Ну ладно, я пойду. Удачи тебе…
Он не договорил и вопросительно уставился куда-то поверх Санькиной головы. Она же по-прежнему не в силах была шевельнуться и встрепенулась только услышав знакомый голос.
— Под этого, что ль ты легла? Быстренько же у тебя получается. Или не быстренько? Или давно уже за моей спиной стараешься?
Санька медлено повернулась и непослушными губами прошелестела:
— Димка.
Димон возвышался над ними, скрестив руки на груди и трепеща побелевшими ноздрями. Он изо всех сил пытался сохранить насмешливо-презрительное выражение на лице, но пальцы гвоздями впивались в бока. Холодно взглянув в жалкие Санькины глаза, он продолжал ровным голосом:
— Жил с девушкой, думал, что знаю, оказывается — ни фига. Знал бы, что шлюха, не терпел бы столько.
— Теперь заешь, — убито пробормотала Санька и опустила голову. Жизнь казалась ей законченой.
— Теперь знаю, — согласился Димон и не сдержался: напускная холодность ему изменила, лицо исказилось. Подавшись вперед, он облокотился сжатыми кулаками на столик и заглянул ей в лицо. — Только вот скажи — я просто хочу знать — как тебе с другим живется? Тоже жрачку ему готовишь, да? В карты играешь, трахаешься, смотришь телевизор — все, как со мной? Или по-другому? Мне просто интересно!
— Слышь, мужик, ты чего-то напутал, — подал голос Валера, у которого уже слегка заплетался язык, — она со мной не живет. Насколько я знаю, она живет у Людмилы из своего отдела. — Санька и Димон изумленно уставились на него, чем водушевили на развитие сюжета. Валера замахул рюмку, расплылся в довольной улыбке и обратился к Димону: — Хочешь водки? Нет? Ну и не надо. О чем это я? Ааа. Так во, я ей говорю: бросай своего ментяру и переезжай ко мне. Две недели обхаживаю! А она ни в какую. Не могу, грит, забыть своего Димочку. Хочу, грит, а не могу. Ну, что с ней делать? Ты ее еще раз шлюхой назови, может, она обидится и пошлет тебя?
Димон не стал слушать дальше, сгреб Валеру за грудки и довольно ощутимо тряхнул. Занес было кулак, но передумал, бросил его обратно на кресло и беззлобно сказал:
— Отдохни тут… — потом повернулся к ошалевшей Саньке и протянул ей руку: — Поехали домой.
Она молча вложила пальцы в его ладонь и послушно, как ребенок, пошла следом. Валера, посмеиваясь, налил себе еще рюмку. В машине Димон открыл бардачок и вытащил оттуда маленький хрустящий пакетик, наполненный разноцветными полупрозрачными медвежатами.
— Вот, вожу с собой на всякий случай… Твои любимые.
Санька съела всех желатиновых мишек за пять минут и улыбнулась сквозь слезы. Наконец-то, она едет домой.

Дома Санька с достоинством выслушала сбивчивые ивинения Митрича и засмущалась в стастных объятиях Катерины Васильевны. После знакомства с истинным лицом прекрасного принца она готова была даже полюбить своих свекров. К Димону она испытывала всепоглощающую, слепую благодарность и больше всего на свете боялась, что он узнает правду. Поэтому дала четкие инструкции Людмиле о том, как себя вести и что говорить. Та спрашивала, заоворщицки подмигивая:
— Дак у кого ты, все-таки, ночевала?
— У одной старой подружки. Димон ее терпеть не может, поэтому я сказала, что у тебя, чтобы он лишний раз не напрягался.
— Да лааадно, небось, у хахеля какого-нибудь. Гы. Не выдам, не выдам, не дрейфь. — И, со вздохом: — Дался тебе этот мент. Я для тебя такого кошелька присмотрела. Эх! Не пропадать же добру — сама его пощипаю.
Жизнь потекла своим чередом. С историей про житье у Людки все уладили и теперь главным страхом Саньки стал страх столкнуться с Валерой в банке. Пару раз она мельком видела его в коридорах и сразу же старалась ретироваться, заглушая в себе все эмоции, кроме желания спрятаться. Вскоре этот страх перерос в навязчивую болезнь, грозя привлечь к себе внимание, и тут Саньке был уготован неожиданный подарок. Завкассой Эльвира Иосифовна была приглашена во вновь открывшийся филиал крупного столичного банка и не замедлила принять предложение, прихватив с собой нескольких любимиц, среди которых оказалась и Санька. На сей раз Александра не мучалась сомнениями, она ушла бы и на меньшие деньги — было бы куда. А здесь еще и неплохая прибавка, да и Ёсифовна вполне прозрачно намекнула на некие перспективы. Это влило в Саньку уверенность в своих силах и летом она поступила на экономический факультет. Поступила — громко сказано, просто у нее появилась возможность оплачивать учебу, зарплата позволяла. Тогда же и Димон созрел для Юридическоо института. Правда, у него учеба была бесплатной, а у Саньки — платной, что давало повод для косых взглядов со стороны Митрича и Катерины Васильевны. Дальше взглядов дело не шло: деньги-то были Санькины, придраться не к чему, поэтому она делала вид, что их косые взгляды направлены куда угодно, только не на нее.
Учиться им здорово помогала Машка, в плане сдернуть курсовых из интернета и воспользоваться компьютером для работы. Машка вышла замуж и все ее модные подруги куда-то подевались. Зато они стали чаще видеться с Санькой. Этому способствовало и то, что ее муж с Димоном прониклись взаимной симпатией и подружились. Машка всегда старалась быть во всем первой: тусовщицей, карьеристкой, а теперь женой и матерью. Не прошло и года со дня свадьбы, как она родила первого мальчика, а еще полтора года спустя, второго. Уставшая, вечно невыспавшаяся, она грозилась, что не успокоится, пока не родит третьего. У ее мужа при этом горели глаза и он заявлял, что займется решением сего насущного вопроса безотлагательно.
Чем больше Санька смотрела на них, тем острее ощущала прореху в своей собственной жизни. Она знала, что Димон испытывает подобные чувства. Поэтому, в один прекрасный день она собрала все свои гормональные таблетки и выкинула их на помойку. Димке решила не говорить, чтобы устроить роскошный сюрприз. Но прошел год, другой, а сюприза все не было. Санька уже не просто волновалась, она впадала в отчаяние. Сдала все мыслимые и немыслимые анализы — все в порядке. Тогда добрые люди посоветовали сдать анализы мужу. Пришлось раскрыться перед Димоном и потратить добрые полгода на уговоры и убеждения. В конце концов, он сдался и прошел неприятную процедуру. Результат вверг в шок: всего пятнадцать процентов активных сперматозоидов. Для Димона это было сродни обвинению в гомосексуализме. С горя он напился, забрел на какой-то заброшенный завод, зачем-то полез на трубу, но ржавая скоба не выдержала веса и он полетел вниз. Умудрился упасть так, что переломал обе ноги, но жив остался. Следующие полгода Санька была его сиделкой, медсестрой и добытчиком. Учебу не пришлось бросить только благодаря Машке и ее мужу, которые фактически всю письменную часть взяли на себя. На работе знали о Санькиных проблемах и удивлялись ее работоспособности. Ёсифовна даже сделала ее своим замесителем, хотя такой штатной единицы в отделе не было предусмотрено. Должность была неофициальная и заключалась в том, чтобы помогать заведующей выполнять некоторые ммм… индивидуальные просьбы филиального начальства. Это был бесценный опыт для Саньки как для будущего экономиста — научиться множеству легальных и почти легальных денежных фокусов.
Дома же она отпаивала постепенно крепнущего Димона витаминами на пчелиных продуктах и пивом со сметаной, ревностно защищая его интересы перед бессовестными родителями, проявлявшими, по ее мнению, мало чуткости к проблемам сына. Поправившись, Димон вновь пожелал сдать ненавистный анализ и, как одержимый, не мог ни о чем думать до получения результата. Наконец-то, он мял в дрожащих руках искомую бумажку и нерешительно смотрел на Саньку. Она откровнно посмеивалась над ним:
— Да выкинь ты эту фигню и не морочь голову.
— Ты че — выкинь? Зря я, что ли, мучался?
— Ну, тогда разворачивай, чего тянешь?
— Боюсь. Раз, два, три… Ой! Уже семьдесят пять процентов. А такое бывает?
— Говорю тебе, выкинь эту промокашку. Даже если пять процентов — это абсолютно неважно.
— Для меня, между прочим, важно! — обиделся Димон.
— А для меня — нет. Потому, — Санька хитро скосила глаза, — потому что я и без этой бумажки уже на втором месяце.
Приблизительно неделю Димон носил Саньку на руках, потом они подали заявление в ЗАГС и через два месяца тихо, без помпы, без гостей и даже без фотографий, расписались. Родители, и Димкины, и Санькиы, смертельно обиделись, что им не предоставили возможность напиться на свадьбе. Санька добросовестно пыталась донести до них свои соображения: что глупо и даже неприлично ей напяливать на себя белое платье — символ невинности — после почти десяти лет гражданского брака. Но родители продолжали дуться еще долго. Первым на контакт пошел Санькин отец, который развелся с Ларисой Сергеевной и женился в третий раз на Санькиной ровестнице, знойной пышнотелой Светлане. У Виктора Звонарева должна была родиться четвертая дочь от третьего брака: Светлана была уже на седьмом месяце беременности. Санька благосклонно приняла молодую жену отца — в ее глазах она была благородной освободительницей от зла, воплощенного в Ларисе Сергеевне. Они стали наведываться друг к другу, деликатно стараясь не сталкиваться при этом с мамой Любой. Весть о Санькиной беременности всех примирила, даже бабушка и тетка напомнили о себе, пригласив молодоженов в гости. Вера Устиновна была уже совсем плоха, не вставала с кровати, но мыслила трезво и изъяснялась, как прежде, громогласно.
— Подойдите, — повелела она Саньке с Димоном и обратилась к последнему: — Что, небось, мальчика хочешь? Вижу, что хочешь. Не жди напрасно. Будет девочка. В нашей семье только девочки рождаются.
— А в нашей семье встречаются и мальчики, — рассерженно огрызнулся Димон, правда, уже после того, как они вышли от бабушки. — А ты сама-то кого хочешь? — подозрительно спрашивал он Саньку, на что та неизменно отвечала:
— Я хочу ребенка.
Чем ближе к родам, тем больше усиливалась паника. Чуть ли не каждый день Санька звонила Машке и пытала ее — как оно бывает. Поначалу подруга охотно и во всех подробностях описывала свои роды и все слышанные ранее истории про роды, но потом Санькин болезненный страх стал ее раздражать. Особенно разозило желание добровольно сделать кесарево.
— Если природой заложено рожать именно таким образом, значит, это самое правильное, — кричала Машка. — Если больно, значит, надо терпеть! Все терпят — и ничего. От боли не умирают. Не думай о себе, думай о ребенке!
— От родов умирают, — ныла Санька.
— Ага, в позапрошлом веке, может, и умирали.
— Я боюсь даже кровь из пальца сдавать.
— Хватит из себя цацу строить, — отрезала Машка, — я тебя знаю с первого класса и ты никогда не была трусихой.
Этот аргумент, как ни странно, подействовал. Действительно, когда-то она была сильной, выносливой и бесстрашной. Что случилось, почему она превратилась в размазню? Ходить пешком разучилась — все Димон возит, стала бояться крови, дурных примет. Санька взяла себя в руки и родила. Рожала долго, мучительно, но ни разу не крикнула, а только, сцепив зубы, дышала и дышала. Без единой мысли, только с тупым упорством не сбиться с ритма. Ей казалось, что это никогда не кончится, что вся жизнь — это сплошные выворачивающие наизнанку спазмы. Но это кончилось и пришли другие чувства: любовь, нежность, тревога. После всего Санька небрежно отмахивалась: \»Не так страшен черт, как его малюют\» и со временем ей самой стало казаться, что это вполне терпимо и ничего не стоит перенести снова. Она даже как-то в компании Димона, Машки и ее мужа ляпнула:
— Один ребенок — это, конечно, мало. Надо хотя бы двоих.
Машка с мужем заапплодировали и опорожнили свои пивные кружки, а Димон возбужденно вытащил из кармана блокнот и торжественно провозгласил:
— Я записываю! Потом не отвертишься.
Но Санька, конечно, отвертелась, во всяком случае, на ближайшие несколько лет. Она видела, как тяжело Машке, родившей детей одного за другим. И вообще, условия у них были разные. У Машки хоть квартира своя есть, а они с Димоном так до сих пор и ютятся в крохотной комнатушке свекровиного дома, только теперь уже втроем. Димке таки \»дали кэпа\», то есть присвоили капитанское звание, когда он учился на четвертом курсе своего эмвэдэшного института, но богаче они от этого не стали и до своего жилья им было, как до луны. Маленькая Варька тоже не давала расслабиться и требовала к себе больше внимания, чем ожидалось. Как всякие неопытные родители, Санька и Димон старались добросовестно выполнять все требования и предписания врачей. В итоге просто замотались, регулярно делая ребенку УЗИ мозга, тазобедренных суставов, сердца, стоя на учете и у невролога, и у хирурга, и у ортопеда. От массы зачастую противоречивых рекомедаций кружилась голова. Да еще Варвара оказалась лентяйка из лентяек, предпочитавшая орать круглые сутки, нежели рассасывать тугие Санькины соски. В результате, плохо прибавила в весе, пришлось ввести докорм. Попробовав бутылку, маленькая упрямица стала отвергать мамину грудь, отчего молоко стало убывать, а Санька — погружаться в уныние. Месяцев до пяти ей удавалось всеми правдами и неправдами впихнуть в дочку хоть какие-то порции грудного молока: ночью девчонка спросонья еще брала грудь, а днем Санька до синяков сцеживалась. Потом молоко пропало окончательно и Санька впала в депрессию — ей так хотелось быть образцовой матерью и кормить ребенка до двух лет, а идеала не получалось. Но прошел месяц и героическая борьба за молоко стала забываться, на смену пришла новая проблема: зубы у Варятки лезли чрезвычайно болезнено и с высоченной температурой. Еще на полгода Санька с Димоном забыли про сон. Но и к этому состоянию они привыкли со временем, зато с чем можно сравнить счастье, когда ребенок говорит \»мама\», \»папа\», \»дай\», делает первые шаги и залепляет родителям первые звонкие пощечины и слюнявые поцелуи?
Когда Варваре сровнялся годик, Санька приняла непростое решение о выходе на работу. Ее зарплата была в три раза больше, чем у Димона, а детские пятьсот рублей были и здесь и там одинаковы. Димон уходил в экзотический для мужика и капитана милиции отпуск по уходу за ребенком, но дома сидеть не собирался, намереваясь немножко подзаработать перегонкой машин в Москву на пару со своим старинным другом Толяном. С Варюшкой оставались сидеть не чаявшие в ней души баба Катя и деда Митрич. В последнее время, особенно после рождения внучки, отношения в семье потеплели. С Катериной Васильевной Санька почти дружила, с Митричем была осмотрительна, но, в целом, дружелюбна. Перестав зацикливаться на себе, она попыталась взгляуть на все их глазами и это, как всегда, помогло найти понимание. Действительно, в некоторых вопросах она раньше перегибала палку, в некоторых была откровенно не права. И Митрич — не злодей какой-нибудь, а старый, усталый дядька, которого всю жизнь уважали за твердость и честность, а с уходом на пенсию стали ноги об него вытирать. Свекровь — не хитрая, двуличная стервоза, а жизнь пожившая мудрая жещина, которая иногда просто не в меру осторожничает. Мама Люба — не эгоистичная, сластолюбивая кошка, а самая обыкновенная, можно сказать, классическая дама с несложившейся личной жизнью, каких тысячи. Она столько обжигалась на мужчинах, что плюнула на это дело и полность переключилась на работу и любимую внучку, которой посвящала свои выходные. Папа Витя, несмотря на насыщенность своей личной жизни, оставался внимательным отцом и нежным дедом. С ним и знойной Светланой они и вовсе дружили семьями, Санькина новорожденная сестра была всего на пять месяцев старше ее дочки.
На работе завкассой приняла Александру с распростертыми объятиями. Оказывается, отдел разрывали интриги: конкуренты пытались выдавить Эльвиру Иосифовну на пенсию. И она вскоре ушла, предварительно введя Саньку во все дела и оставив ей в наследство свое кресло. Так нечаянно Санька стала Александрой Викторовной, увесистой фигурой.
Примерно в то же время Димкин друг и партнер, тоже нечаянно, завел романтическое знакомство с одной московской бизнесвумен, старше его на десять лет. Дама владела сетью магазинов, была не очень красива, но весьма богата и до странности влюблена в неотесанного Толяна. Все вокруг сразу зашебуршились, засплетничали, захихикали. Пожалуй, один Димон верил в то, что там действительно есть чувства и его друг отвечает искренней взаимностью сорокапятилетней женщине. Как бы то ни было, Толян в скором времени перебрался в Москву и у Димона завелись с ним какие-то делишки, в подробности которых он не посвящал даже Саньку. Просто в один прекрасный момент сеть магазинов богатой дамы стала распространяться и в Калининградской области. Димон пересел с почтенной старушки Вольво (наследницы видавшего виды Гольфа) на пожилой, но все еще респектабельный Мерседес и, воспользовавшись какими-то еще существующими ментовскими льготами, получил участок земли в родном Колосково, на котором планировал строительство дома. Не какого-то изысканного особняка, а самого простого, не очень большого, но вполне удобного домика. Двадцать минут езды до города, чистый воздух и живописное озеро неподалеку перевесили все аргументы за городскую квартиру. Денег пока не хватало, но неожиданно помогла бабушка, как это не кощунственно звучит. Вера Устиновна умерла после долгой болезни и тетка Надя, смягчившаяся от печали и от данных у смертного одра обещаний, продала их большую квартиру, купила себе скромную однокомнатную, а остальные деньги отдала Саньке. Строительство дома пошло веселе. Санька уже начала задумываться о втором ребенке (все эти карьеры-шмальеры ее мало волновали), но Варятку отдали в садик и она стала без конца болеть, поэтому вопрос о пополнении семейства сам собой отложился.
В один из обычных рабочих дней Санька сидела в своем кабинете, закопанная в бумагах по самые уши, одной рукой держа трубку внутреннего телефона и ругаясь с главбухом, а другой нервно набирая в который раз мужа. Чертов абонент был недоступен, а Санька должна была напомнить про лекарства для опять заболевшей дочки, которые он должен купить по дороге. В самый критический, неподходящий, нелепый момент дверь кабинета отворилась и вошел… Валера. Аккуратно закрыл за собой, сел в кресло напротив Саньки, положил ногу на ногу и с улыбкой уставился на нее своими ясными глазами.

Недавно Валера справил тридцать третий день рождения и, как это часто бывает с мужчинами в его возрасте, задумался над своей жизнью. Окинул взглядом, разложил по полочкам, оценил и приуныл. За последние пять лет, с того момента, как он расстался с Артуром и предпочел непыльное место банковского клерка отчаянной борьбе за выживание, в его жизни абсолютно ничего не поменялось. Он продолжал работать начальником юротдела все в том же банке, жить все в той же мансарде, ездить на уже не новой с иголочки А-6. Зарплата, конечно, росла, но отнюдь не вровень с ценами и поэтому, в последнее время он стал все чаще отказывать себе в некоторых прихотях, как то непременный курорт два раза в год, постоянное пополнение музыкальной коллекции и шоппинг в Европе. С недавних пор его стали раздражать огромные траты на жилье. \»Зачем платить сторожу, — думал Валера, — он все равно не спасет от воров и угонщиков. Гораздо практичнее сделать ворота с сигнализацией и провести в каждую квартиру тревожную кнопку. Придется, конечно, скинуться, но в итоге выйдет дешевле\». Дома он стал отключать газовый котел уже ранней весной и включал его ближе к морозам, он, который предпочитал перемещаться по квартире исключительно в трусах, обеспечив африканскую жару. Теперь непремнными домашними атибутами стали толстые вязаные носки и шерстяной свитер. Он увлекся процессом экономии и уже несколько раз ловил себя на поступках, достойных заправского скряги. Это его удручало. Но еще больше Валеру удручало собственное одиночество. После Артура у него так и не появилось равноценного друга. Была масса приятелей, коллег, знакомых тусовщиков, бывших парнеров и сокурсников, но никто не сделался частью его жизни. Та же картина была и с девушками. Он даже стал более благосклонно прислушиваться к разговорам родителей: \»А вот у Иван Иваныча, зам зава чего-то-там, такая дочка — красавица, умница и т.д.\». Валере было тридцать три, он был нормальным человеком, желающим иллюзии бессмертия. Он созрел до детей.
Еще его глодала зависть. Артур тогда, пять лет назад, все-таки раздобыл денег: всеми правдами и неправдами занимал, заклыдывал имущество, брал под процент, но раздобыл-таки и, что самое важное, сумел вовремя попасть в нужную струю. Поставил на мобильные телефоны — и выиграл. Сначала небольше партии, угол в универмаге, потом сеть магазинов — и вот, он уже оператор, один из монополистов, другой рукой занимается недвижимостью и, с недавих пор, строительством. Богач: вилла на Средиземноморье, яхта, автопарк, красавица-жена, сын и дочка. И все это за пять лет. \»Кто не рискует, тот не пьет шампанского?\» — горько усмехаясь, спрашивал себя Валера и подливал недорогого виски.
Единственная отдушина — женщины, но и они уже не всегда были к нему безоговорочно благосклонны. Он по-прежнему оставался симпатягой, разве что залысины еще чуть-чуть углубились, да обрисовался животик. Но, видимо, постоянная хандра оставляла некий отпечаток на лице: губы частенько оказывались брюзгливо поджаты, резче вырисовывались складки у носа. Уже не каждая юная красавица в модном ночном клубе соглашалась составить ему компанию. Да и сам Валера был, порой, излишне придирчив. Даже если девушка ему очень нравилась вечером, наутро он, как правило, мечтал, чтобы она поскорее убралась. Одна задержалась у него аж на две недели, даже ключи от квартиры получила. Но однажды Валера застукал, как она тайком, днем, пока он на работе, привела мамашу — показывать свои будущие хоромы. В тот же вечер потребовал вернуть ему ключи и отвез вместе с вещичками домой. \»Фальшь, везде фальшь, — с тоской размышлял Валера, — и расчет. Никакой искренности. Проститутки — и те честнее\». К проституткам он, впрочем, не обращался по идейным соображениям — был принципиальным противником продажной любви. \»Вот оно, это слово, — думал он, — дожил до тридцати трех лет и понял, что в жизни не хватает любви”. Любовь у него ассоциировлась с преданными женским глазами, детским смехом и домашним пирогом. Тоска по человеческому теплу с каждым годом росла, но признался он себе в этом только сейчас. Были моменты, когда он думал: \»Вот оно, наконец-то\», но всегда разочаровывался. То девушка была всем хороша, но карьеристка, не жалавшая становиться женой и матерью, то относилась к нему с откровенно меркантильным интересом, то просто самого не цепляло. Валера много думал, вспоминал, сравнивал и пришел к выводу, что единственной женщиной, которая его по-настоящему любила — искренне, преданно, с готовностью к любой жертве, была Санька. Он вспомнил этот короткий, но яркий роман и снова, как раньше, кровь прилила к ушам, как у тринадцатилетнего мальчишки. У Валеры были женщины красивее, шикарнее, искушеннее, но никто так безумно не возбуждал его, как она. Почему он тогда ее прогнал? Санька его раздражала? Нет, раздражало то, что она не уходит. А почему он хотел, чтобы она ушла? Ждал принцессу? Боялся погрязнуть к бытовухе, привыкнуть к домашним котлетам? Дурак! Хандра прошла и Валера начал действовать.
Первым делом он выяснил судьбу Саньки через свою бывшую любовницу-однодневку Людмилу. И приятно удивился, узнав, что та получила образование и продвинулась по служебной лестнице. Социальный статус — вот оно, недостающее звено, без которого Валера считал Саньку себе не парой. Теперь — никакой благотворительности, только партнерство. То, что Санька замужем за тем самым ментярой и, к тому же, родила ребенка, его не смущало. Что ж, детей он в последнее время любит, а этот чурбан, как его, Димон, что ли, — это разве помеха? Санька, помнится, была самозабвенно влюблена в него, в Валеру, а такие чувства легко не забываются. Окрыленный, не испытывающий никаких сомнений, он не стал откладывать в долгий ящик: сделал себе через знакомых пропуск во внутренние помещения конкурирующего банка и явился прямиком в кабинет завкассой Александры Викторовны.
Она здорово изменилась. Колобком не стала, как он когда-то предрекал, но талия заметно расплылась, а грудь увеличилась размера на два. Лицо при этом похудело, черты стали четче, под скулами элегантно темнели ямки слегка запавших щек. Строго, со вкусом, но без претензии, одета. Валера даже слегка оробел: он не ожидал увидеть перед собой такую взрослую, серьезную женщину. Робость — это было что-то новое в его отношении к Саньке и это новое понравилось ему. Интересно было бы посмотреть, как она сердится, командует, отчитывает подчиненных. От этих мыслей Валера неожиданно почувствовал сильнейшее возбуждение. С трудом взял себя в руки, сел в кресло и приветливо улыбнулся. Санькины волосы, такие же рыжие, как и раньше, были собраны назад и чуть вверх, как ему всегда нравилось. \»Надо будет сразу посадить ее на диету, — подумал Валера, — и заставить сделать завивку. С густыми волнистыми волосами это будет роскошная, чувственная…\».
— Валера? — Санька сняла изящные очки в тонкой золотой оправе и диковато посмотрела на него. Все тот же сквозной взгляд прозрачных серых глаз. Рассеянно протерла очки и вернула их на место. Расплылась в дружественной улыбке: — Действительно, Валера. Боже, какие люди! Каким ветром к нам?
Все немножко не так. Он ожидал другого: слез, объятий или даже пощечин — любого подтверждения, что чувства к нему живы.
— Дела, дела, — в тон ей ответил Валера, но тут же одернул себя: не светские беседы пришел вести. Он согнал со своего лица идиотскую улыбку, подался чуть вперед и очень серьезно, глядя ей прямо в зрачки, сказал: — На самом деле, к тебе.
— Ко мне? — улыбка у Саньки стала растерянной и она теперь больше походила на ту девушку, которую Валера знал раньше. Он приободрился.
— У меня к тебе разовор, — и, покосившись на разрываюийся телефон, добавил: — но я вижу, ты очень занята. Может, пообедаем вместе?
— Ой, я не смогу на обед уйти — куча дел. Уже забыла, когда последний раз нормально обедала. Бутерброды, вот, беру из дома. — Она тоже покосилась на звенящий телефон и легким движением руки убрала звук. — Ну вот. Пять минут у нас есть, — и заинтересованно уставилась на него.
Валере снова стало не по себе. \»Пять минут у нас есть\»! Она что, думает, он взаимозачетную аферу собирается предлагать? Но отступать было уже поздно и Валера ринулся напролом:
— Переезжай ко мне!
— Что?!
— Слушай и не перебивай, — для верности о схватил ее за руку, — за то, как я поступил с тобой убить мало, я знаю, но послушай, ты всегда умела слушать. — Он перевел дух и продолжал уже спокойнее, тихонько поглаживая пальцем ее ладонь: — Мы тогда расстались, потому что я боялся в тебе утонуть. А сейчас мне тридцать три и я хочу утонуть именно в тебе! Хочу с тобой жить, чтобы ты мне готовила еду, рожала детей. Мы с тобой знакомы десять лет и никто не относился ко мне так, как ты. И я ни к кому так не относился. Из всех ты была особенная, единственная…
— Валера, Валера, — Санька мяко высвободила свою руку и задумчиво посмотрела на него.
— Я знаю, что у тебя ребенок. Это прекрасно, он будет мне как родной.
— Это девочка. И у нее есть родной отец.
— А ты все с ментом своим живешь? — неожиданно агрессивно спросил Валера.
— Димка ушел из милиции. Сейчас работает на москвичей, открывает магазины.
— Ааа, тогда понятно, — едко протянул он, — Дима стал богатеньким и нравится тебе гораздо больше, чем раньше.
— Денег стало побольше, но отнюдь не так много, как хотелось бы. Мы все еще не можем позволить себе жить отдельно от родителей. — Санька была удивлена Валериным ехидством и это его пристыдило.
— Извини, я просто не могу о нем слышать. Ты… ты же была и остаешься… моя девочка, — его голос внезапно охрип. — Я знаю, что ты скажешь: надо было говорить об этом раньше, пять лет назад, тогда все сложилось бы по-другому.
— Слава Богу, что ты мне этого не сказал и все сложилось, как сложилось, — спокойно ответила Санька и Валера удивленно вскинул голову. — Не представляю, как бы я с тобой жила. Ты такой сложный человек.
— Постой, ты же меня любила!
— Не просто любила, я тебя боготворила, — усмехнулась она.
— И я, Саш, все эти годы я любил тебя. Только сейчас понял это и признался самому себе. Но причем тут он? Его-то ты никогда не любила!
Санька медлила с ответом. Запиликал мобильник, она рассеянно бросила в трубку: \»Сейчас не могу, перезвоню\». Вздохнула, принялась медленно, скрупулезно наводить порядок на столе. Валера завороженно наблюдал, как она собирает скрепки, раскладывает сваленные в кучу документы по стопочкам, подвигает телефон и письменный прибор так, чтобы они стояли в одну линию. Наконец она заговоила:
— Знаешь, Валер, я тебе на самом деле ужасно благодарна. Все эти годы, когда я вспоминала о тебе, все время хотела сказать \»спасибо\». Серьезно, я не шучу. В тот раз… в нашу последнюю встречу… ты меня очень здорово выручил. Мог бы плюнуть или даже подставить, но ты так ловко меня выгородил перед Димкой. Он действительно поверил, что я ему не изменяла и жила у Люды. Он до сих пор мне доверяет. И я так… счастлива. – Санька застенчиво улыбнулась и, помолчав, продолжала: — Знаешь, всю жизнь я была собой недовольна, думала, что у меня все идет не так, как у нормальных людей, что я невезучая, тупая, страшная и вообще какой-то отброс. А сейчас я думаю: Господи, что я такого хорошего сделала, за что мне такое везение? Почему, за какие заслуги меня любит Димка — так чисто, так сильно, все прощает, слепо верит, потакает моим капризам? Как случилось, что самый лучший, умный, добрый мужчина на земле нянчится с такой бабищей, как я? За что мне это чудо, наша Варварка? Тьфу-тьфу, волнуюсь за нее больше жизни. Не буду больше говорить, боюсь сглазить, — закончила Санька и мечтательно посмотрела действитеьно сквозь Валеру, как будто он был стеклянный.
Так они посидели с минуту: он глядел на Саньку, а она — на какие-то свои мысли. Первым паузу прервал Валера, холодно отчеканив:
— А ты располнела.
Сказал и тут же мыслено отругал себя за тупую злобность. Но Саньку это ничуть не задело. Она вспомнила, как Димон ласково называет ее \»плюшка моя\» и лицо засветилось улыбкой. Валера дословно не знал, о чем она подумала, но примерно догадывался. \»Небось, этому гоблину деревенскому даже нравится, что она толстая\». Но злобу сменила апатия. Он очень явственно почувствовал себя лишним, молча встал и вышел из кабинета. А Санька еще некоторое время смотрела в пустоту и нежно улыбалась. Потом опомнилась, будто ей стукнули по затылку, и схватила мобильник.
— Димка? Ну, наконец, а то \»недоступен-недоступен\». Домой едешь? Жаропонижающее купил? А сироп от кашля? А от аллергии, конечно, не догадался? Обязательно надо! Супрастин или диазолин — только детскую дозу! Как зачем, помнишь, врач говорила — чтобы не было аллергических осложнений. Смотри мне — детскую дозу! Как приедешь, сразу измерь ей температуру и перезвони. Жаропониающее давай, только если больше тридцати восьми. И не подпускай свою маму, а то она опять все напутает. Все! Пока.
Санька вздохнула с облегчением, потом опять озадачилась и подозрительно посмотрела на телефонный аппарат.
— Ой, что же это я?
Включила громкость и он сразу же зазвонил. Вечером, после очередного сумасшедшего дня, она уложила дочку и устало вытянулась рядом с мужем на кровати. \»Надо же, Валера приходил, — вспомнила она, — бывает ведь такое. Прям как в кино! Димке, что ли рассказать? А, спит уже. Да и не следует, наверное\». Санька зевнула, поцеловала мужнину колючую щеку и, едва закрыв глаза, провалилась в крепкий сон.