«ВСЁ, ЧТО МНЕ НАДО». Отрывок. ВНЕ КОНКУРСА!

….

Глава 1. Репетиция. Лето 1971-го.
(Забыть и не вспоминать!)

— Забыть и не вспоминать! – сказал себе Сергей.

Он прилетел с Урала пару часов назад, сбросил со сковороды на ломоть хлеба огненную котлету, схватил бурый помидор, буркнул: «Папа, не нуди, я бегу на пляж» и сбежал с обрыва к морю, чуть ни вывихнув отвыкшие от этого ноги.
-Вам снимочек на память или шароскопчик? — спросил фотограф.
-В другой раз, родной. Что, не узнаешь?
-Мама моя, Серега!- завопил фотограф.- Вино с меня. После трех. Вишь – очередь стоит…

Из репродуктора неслась песня:

Колумб Америку открыл,
И захотел открыть другую.
Дурак, чего он не открыл
На нашей улице пивную.

Обожженный ледяной водой, снявшей усталость сессии и долгого перелета, Сергей упал на песок и замер.

— Забыть и не вспоминать. Мне 24 года…

Его вызвали в ректорат накануне, сразу после завершения студенческого театрального фестиваля.
— Ты что думаешь, — сказал ректор, — если Ленинскую получаешь, то на тебя управы нет? Ты что это себе позволяешь? Вот первый отдел настаивает на отчислении…
— Чи-во вдруг?- поперхнулся Сергей.
— Ты двадцать первого, после экзамена анекдот о Брежневе рассказывал?
— ?
— А о польских шахтерах? Рассказывал? Да или нет!
— Так смешной, ведь, Виктор Иванович. И поляки действительно нас недолюбливают… — Он поднял глаза на Ректора.- В чем дело реально?
Ректор закурил и сел на диван.
— Эх, нельзя мне курить… Вот журнал посещаемости. Ты, вообще, на лекциях бываешь? Когда ты учишься? Театр, гастроли, вон рассказы твои в газете… «В чем дело реально»,- перекривил он Сергея. Ты три диплома за что получил? За «Сказку о дураке» Маршака. Я на просмотре в зале сидел…
— Видел, но…
— Да помолчи хоть минуту, живчик какой. Знаешь, кем я себя почувствовал, аж пот прошиб? Этим самым дураком. Но беда в том, что не я один…
— Так то – Маршак.
— Нет. Это – ты. Ты поставил, и актеры сыграли, что ты хотел, а не Маршак. Знаешь, от твоих работ со сцены сумасшедшее давление идет, волна прямо. Ладно, черт ты талантливый, последний раз тебя спасаю. А вот если военная кафедра когда встрянет, помочь уже ни чем не смогу. Поберегись… Сиди, я не отпускал. Еще чего хочу сказать… Я – не спец, в общем… Все больше по теоретической механике, да и то – в прошлом все… Короче, прочитал твои рассказы. Знаешь, сынок… Сынок, сынок, хоть ты и после армии, слушай и молчи. Пиши, днем и ночью – пиши. Только не бросай. А теперь – вали в свою Одессу! Свободен.
— А что лучше, — съязвил Сергей, поняв, что опять пронесло,- анекдоты или рассказы?
— Рассказы страшнее. И каким только ветром тебя на Урал занесло?
— Морским,- крикнул Сергей из секретарской.
— Ну, и языкатый ты. Смотри – сгоришь, сказал ректор самому себе.

«Вы горите, молодой человек»,- услышал Сергей, просыпаясь. Он поморщился. Правое плечо и лицо явно обгорели.
— А раньше не могли разбудить?- спросил он и подмигнул тетке.- Вон у вас в баночке клубника со сметаной. Дайте сметанки намазаться, а то волдыри будут.
Он окунулся еще раз. Стало легче. « Ладно,- подумал он,- пойду к Рыбченко на репетицию».

— Ба, ба, ба! – заорал пузатый Рыбченко.- Люди, посмотрите, кто к нам пришел. Это тот самый Сергей, о котором я вам не раз гутарил. Где ты рожу спалил, на фронте? Эй, люди,- сказал он,- Вперед! и нечего подслушивать. Разминка, упражнения Демидова. А потом этюд работать будем. В зале. Вы думаете, этот гад так просто пришел? Покурить, языком почесать? Он вам в этюде хвост накрутит. Наплачетесь с ним… Вперед! Ну, рассказывай — над чем работаешь.
— Первое действие « Трёхгрошевой», на немецком. Иняз просит. А впереди – «Сказка о любви».
— Ну-ну,- сказал Рыбченко, — и кто разрешит?
— Ректор у меня – классный мужик. Умный.
— Ты, дефективный! Вон – в русском театре после десятого спектакля… сняли. Сгоришь и ты.
— А мне терять нечего, я и так сгорел сегодня. Вон – волдыри… Я слышал, ты «Рыбку — бананку» поставил? Ну, как?
— На, почитай « Железнодорожник». А я пока с людьми упражнения отработаю. Потом – спускайся в зал.

Выкурив последние две сигареты и накурившись, как следует, по такой знакомой мраморной лестнице Дворца железнодорожников Сергей спустился на первый этаж и вошел в зал. Там на сцене Рыбченко, тряся своим пузом, заканчивал строить что-то из кубов и стульев. Все поднялись на сцену.
— Люди, сказал он. Играем этюд. Конец войны. Это – санитарный вагон, койки, столы… Туалет, если надо. Тамбур… Этот обожженный тип – раненый танкист, главный герой. В паре с ним Валя – медсестра. Где Клавка? Ты – нянечка. Эй, Кузнецов, ты военврач. Вы, четверка, раненые. Все, хватит действующих лиц, а то каша получится. Остальные, — кыш в зал. И что бы тихо мне! Серега, тебе пять минут на подготовку хватит?
— Хватит. А что, разве были такие вагоны?
— Не знаю. Папу спроси. Он у тебя военный… Вперед! Договаривайтесь, что делать будете.
— Валя, Валечка,- сказал Сергей и обнял ее,- Давайте, не будем ничего планировать. Каждый сам для себя решает, кто он и что он. Разве что, вы, Валя – новенькая в этом поезде.- Он прикоснулся к своей горячей правой щеке,- а я – танкист, обгоревший. Забинтован весь. Звать меня… э… Николай Петрович Огарев. Лица моего не видите – под бинтами…. Хорошо?
— Да,- просто ответила Валя, и увидев начавшие тускнеть Сережины глаза, добавила — Можно, я вас в лоб поцелую, Николай Петрович?

А Сергей уже ничего не слышал. У него горело обожженное лицо, болело правое плечо. «Кто я,- подумал он, откуда родом, сколько мне лет, что я знаю о войне? Ведь я – сорок седьмого года. Из Одессы? Нет, не интересно…» Шум из зала мешал сосредоточиться: там дурачились свободные студийцы. «Этот шум должен мне помочь. Это – гул УЛИЦЫ. В Ленинграде». Сергей покачнулся и медленно вышел на сцену. Подошел к своей койке и, морщась от боли, лег на спину. Он ничего уже не видел. Рыбченко захрипел: «Начали!»

Конечно. Я попал на фронт прямо из Ленинградского танкового училища (там, наверное, есть такое). Мне 30 лет. Нет. Минус 4 года войны… Мне 26 лет. Жил на углу Майорова и Плеханова, в маленькой комнате огромной коммуналки, на втором этаже. Окно выходило на Майорова. Напротив – кафе «Мороженое». Там подавали земляничный пломбир и газировку с сиропом «Свежее сено» или «Крюшон». Вкусно.… А подо мной, на первом этаже была «Булочная-кондитерская». И каждое утро я просыпался от поднимающегося вверх сладкого запаха франзолей и кисло-сладких булочек с изюмом. И еще там продавали восточные сладости, и когда курсант Николай выходил из парадной, он видел в витрине коробочки с рахат-лукумом, баклаву с орехами в разрезе и штрудель с затвердевшим медом внутри…Летом на улицу выставляли маленькие столики. За ними почти всегда сидели люди: женщины в таких смешных шляпках, парни в футболках и кепках, старички в парусиновых костюмах. Они улыбались друг другу и Николаю, когда он шел в галифе и гимнастерке к Казанскому собору, где останавливался зеленый носатый военный автобус, однажды увезший его навсегда.… И еще, у него была девушка. Валя. Валечка. «Ах,- говорила ее мама и пожимала плечами,- а если война?». Они бегали в кино на Чарли Чаплина и Китона, смотрели фильмы по несколько раз и, если везло, сидели в последнем ряду и целовались…

Однажды Сергей лежал на широком подоконнике, готовился к экзамену в театральный. Красавец собор не был виден из окна, и он рисовал его по памяти углем на листке бумаги. Внизу человек в штатском поднял мегафон и заорал «Я второй раз повторяю: закрыть окна!». Должен был проехать кто-то, кажется сам Гамаль Абдель. Но это было гораздо позже – в шестьдесят шестом году. СТОП.

Капитан Николай Петрович Огарев приоткрыл левый глаз, сквозь слипшиеся от крови веки едва разглядел слева вверху красные деревья и красный вонючий дым, валящий из развороченного взрывом танка. Поблизости валялась башня с упершейся в землю бесполезной пушкой. Дико свистело в ушах. Рядом с ним валялась чья-то оторванная рука со скрюченными почерневшими пальцами. «Господи,- подумал он, — господи!» Пахло горящим мясом. Николай Петрович сел, заметил слева же лужу, наклонился, чтобы захватить в пригоршню воды и попить. Правая рука не подчинялась. Он уперся левой в дрожащую землю, потянулся к луже, увидел там свое отражение и закричал от ужаса.
.
— Тихо,- сказала нянечка Клава, — тихо, милок. Щас доктор придет.

Николай Петрович сел. Повязка чуть надвинулась на уцелевший левый глаз. Правая половина лица горела огнем. Зудело под повязкой правое плечо. Бедро болело. «Это же надо, скоро кончится война, а меня так угораздило»…
К нему подошла сестра. Она сделала укол, поправила повязку и пошла к столику положить шприц. Николай Петрович посмотрел на солдат, стучащих костяшками домино, военврача, стоящего у постели майора, у которого вырезали утром аппендицит. Он посмотрел прямо перед собой на новую сестру, повернувшую лицо в его сторону и окаменел.
— Валя,- хрипло выдавил он из себя,- вас зовут Валя
Капитан Огарев завыл и начал медленно левой рукой сдирать с себя опротивевшие и провонявшиеся ихтиолкой бинты.
— А ну, прекратить истерику, капитан! Что за х—ня! Какой пример вы солдатам подаете? Я старше вас по званию, и это – приказ! — Резко сквозь зубы сказал подбежавший военврач.
Николай Петрович нащупал в кармане пачку «Севера» и коробок со спичками.
— И курить в тамбуре, сказал врач, — Валя, глаз с него не спускать. Ишь, какой гусь нашелся. Это ты там капитан, а здесь – больной. И изволь подчиняться приказу. Вон в тамбур!..

Он стоял в тамбуре рядом с ничего не подозревающей Валей. Она прикурила ему папиросу.

« Господи, — думал Сергей,- господи. Мне 24 года. На фиг мне нужна эта сварка в глубоком вакууме, этот расчет установок для пуска ракет, эта теоретическая механика и прочий бред, на который я расходую свой мозг? И на фиг мне все эти девки? Я ведь никого из них не люблю. Рано или поздно я встречу ту единственную, которой надо отдать всю свою жизнь. И будут счастливые дни и мигом пролетающие ночи. И придет любовь».

В тамбуре было очень накурено.
— Слушай, открой дверь….
Валя как-то пристально посмотрела на забинтованного капитана и открыла. Николай Петрович достал из кармана связку ключей, тощую пачечку «Севера». Подержав их на руке и подумав минутку, размахнувшись, выбросил их в сторону мчащегося во встречном направлении поезда.
— Валя,- заорал сидящий в зале и внезапно вспотевший Рыбченко,- Валя, следи за ним в оба!
Но Николай Петрович ничего этого не услышал. Он вошел в вагон, проскользнул в уборную и повернул щеколду.

Капитан Николай Петрович Огарев стоял в грязной уборной санитарного вагона литерного поезда напротив покрытого желтыми пятнами зеркала. Медленно и аккуратно, морщась от боли, смотал с головы бинты, свернул их, положил на мокрый столик, поднял голову и взглянул на себя единственным уцелевшим глазом.
— Она не должна меня такого знать. Ее мама пожмет высохшими от блокадного голода плечами и скажет: «Ах, война…». А я – окурок войны.
Он услышал какой-то необычный шум. Слышался смех, и орали солдаты. Нянечка Клава подходила по очереди к каждому, кланялась и говорила: «Сообщаю, что кончилась война… Сообщаю, что кончилась война… Сообщаю…»
— Вот и война уходит,- сказал Николай вслух. Погоди, не уходи без меня.
Он сел на обоссанный стульчак, твердой рукой вынул из спичечного коробка трофейную чиночку и медленно начал делать свою последнюю в жизни работу.

— Боже мой,- закричал Рыбченко,- Да взломайте же дверь в сральню! Он вены себе порезал!

Вот так и умер капитан Николай Петрович Огарев, сидя на грязной досточке воображаемого унитаза в воображаемом туалете никогда не существовавшего литерного поезда, уже не слыша, как белугой воет новая медсестра Валечка, причитает нянечка Клава и кроет их всех матом военврач 1 ранга Кузнецов.

— Стоп! – четко сказал своим студийцам пузатый Рыбченко. – Стоп!
Наступила гробовая тишина. Где-то далеко звонил телефон.
Валя подошла к Виктору, ткнулась ему носом в лицо и заплакала. « Гад такой… Сука! Никогда в жизни с ним в этюдах играть не буду». ( Пять лет спустя, закончив ВГИТИС и получив диплом с отличием, она поступит в труппу театра им. Станиславского.)
— Дай сигарету,- сказал Сергей.
— Папиросы свои кури… И ключи подбери с пола…
— Да нет у меня никаких папирос, ответил Сергей и улыбнулся. Он подошел к Вале и поцеловал ее.
— Умница ты. Хорошая девочка.
Сергей взял со стола Рыбченко лист бумаги и пастовую ручку и своим мелким почерком четко написал:

Ректору Уральского политехнического института
профессору Дедюкину В. И.
Заявление.
Прошу отчислить меня по собственному желанию.

И не знал в ту минуту Сергей, что жизнь наложит свои коррективы. Через неделю Юрик познакомит его с Любой. В январе, во время зимних каникул они распишутся. Он улетит на Урал и будет ставить « Сказку о любви». Следующей осенью родится его первая дочь. Он вылетит домой. А когда вернется, узнает, что отчислен из института «за уклонение от занятий военной кафедры». Профессор Дедюкин будет лежать в те дни в кремлевке с инфарктом.
Сергей вернется в Одессу. Как кормить семью? Его устроят на работу фотографом.

Но это – уже совсем другая история.

И нужно ее забыть и не вспоминать.

Глава 2. SALVE! Весна 1985-го
(Приговор — окончательный. Обжалованию не подлежит)

В гостиной звонил телефон…
Сергей вышел на улицу. Посмотрел на свою «семерку», подумал: «Ну, еще чего? За хлебом – на машине?». И пошел пешком. В общем-то, было тепло. Только этот грязный почти растаявший снег. И откуда такое берется – в апреле? Брызги талой грязи из-под колес… Этот противный дождь со снегом… И этот низкий, протяжный и неприятный как буква Ы, рвущий душу звук маяка в тумане. Ненавижу туман… Мерзкая черная грязь размазывает краски таких красивых старых домов… Потоки грязи – по мостовым, по стенам домов, по тротуарам. По душе.
Вой маяка не давал успокоиться, сосредоточиться. А очень нужно.

— Здравствуйте, уважаемый, меня зовут Валентин. ( Ну, кто не знал в Одессе «бригаду» Валентина!). Вы были вчера на допросе у Хасанова. Нужно поговорить. Придёте в семь часов к оперному театру.
Он не спросил. Он сказал. И не идти было, ну, просто невозможно. Как невозможно сказать «Нет» своей первой в жизни женщине, — загрызет.

— Вот,- сказал Хасанов,- вот. На вас поступил сигнал.- И слегка приподнял тетрадные листочки.
— Можно посмотреть?
— А вы – нормальный? Конечно, нет…

(Обращение к читателям. В этой странной фантастической повести вы, читатели мои, являетесь участниками событий, которые никогда не происходили. Автор.)

Хасанов, в общем-то, неплохой парень, люди. «Порядочный», как говорили о нем в городе. Высокий, стройный, красивый, очень аккуратный всегда улыбчивый. Пахло от него только появившимся тогда на толчке «черным драккаром». Знаете, люди, такой нежный и очень французский мужской запах: чуть-чуть гвоздики, немного лёгкого, благоухающего, нечеловеческими руками сделанного эфира, самая капелька коньячного оттенка выдержанности, хороших манер и этого, ну как сказать… Ах, да: «Дорогая, я опоздал на три дня, потому что задержался на футболе» Раньше он был приставлен к гостиницам «Интуриста» — работать с проститутками, а значит – с валютой. Проститутки были от него без ума! Чуть позже, когда его перевели на повышение, о чем очень жалел, деловые полюбили его в запой. До него там был, ну просто зверь…
— Придется вас замкнуть дней на пять. Имею право,- это голос помощника Хасанова за соседним столом, адресованный кому-то, сидящему спиной к Сергею, который сосредоточенно думал, а не прислушивался. Донеслось только «твою мать» и всхлипывания. «Женщина?»,- подумал он.
Тихо пела Пугачиха: «…А я про все на свете с тобою забываю, и я в любовь, как в море, бросаюсь с головой…». За окном – туман. С трудом можно было различить целующихся голубей на карнизе флигеля КПЗ.
— Ты меня помнишь, уважаемый?- вдруг ни к месту спросил Хасанов.- Вижу – нет. Я тогда сидел сзади. Практику проходил. Тебя вызвали по делу Валентина. В розыске тот был. Петрищев из Владивостока приезжал. Помнишь?
— Нет. Как мне к вам обращаться, гражданин следователь или товарищ? Вспомнилось: « Римского прокуратора называть – игемон. Других слов не говорить. Смирно стоять. Ты понял меня или ударить тебя?»
— Пока – товарищ Хасанов…
— Нет, не помню, товарищ следователь.
Ох, дурит, гонит Сергей! Помнит, конечно. Как такое можно забыть. Все очень просто. Снимал он свадьбу своих постоянных клиентов. Снимал…
— Хорошо, дорогой, вопрос первый. Даже сам не понимаю, какой дурак сигнал написал. — Хасанов терпеть не мог анонимщиков. Называл их «прэдатели».- Ты большой ремонт дома делал… Откуда деньги?
— Тесть у меня – ветеран Гражданской войны. ЖЭК бесплатно делал, — Сергей даже не покраснел, — проверьте.
— Проверил уже. Значит – крестик. Цветы директорше давал? Ответ – 8 марта. Правильно? Еще один крестик, — Хасанов улыбнулся и тихо и вкрадчиво, душевно так сказал, — я поднял все адреса за четыре года. Одна ошибка, — и ты сидишь. Понимаешь? Сам скажи, куда деньги дел.
— Деньги – в кассе. У всех квитанции. ( Всё. Не найдет он меня.) На любой ваш вопрос будет только один ответ. Деньги в кассе. У всех – квитанции…
Ну и так далее. Как зарабатываешь, откуда деньги на финский холодильник, мебель… Брр!

— Ну, как объяснить этому красавчику, сказал он Леньке, ждавшему его в машине, что мы снимаем детей, свадьбы в дальних селах, домашние вечеринки и многое чего еще, что очевидно. И не стоит об этом говорить. Сколько тех денег нужно для счастья? Для счастья нужно только одно – любовь.
И не знал, даже не думал тогда Сергей, что нужно еще кое-что. Верность и порядочность. Он поднял на Леньку свои впавшие от бессонной ночи глаза и сказал: «Давай пройдемся». Забрызгивая брюки, они потопали по Преображенской, свернули на Дерибасовскую. Там в подъезде Пассажа стояли знакомые музыканты. Аркадий махнул ребятам рукой, поднял трубу, похожую на военную, и издал чистый, высокий и тревожный звук, как гудок над полями.

— Ты знаешь, нет ничего в жизни подлее предательства. Христос был прав.

…Майор Петрищев внимательно смотрел на Сергея. Дело-то не стоило выеденного яйца. Стукач доложил, что Валентина видели на свадьбе в «Звездочке». Нужна была фотография или негатив.
— Вы же не ворюга, из порядочной семьи. Ремесленник, а не вор. Рассказы пишете. А он – бандит. Сволочь. Ну не друг же он вам. Не предаете вы никого.
Прав, прав был застреленный недавно в Костроме Петрищев. Ой, как прав! Но как можно было объяснить чужому человеку, что не Валентина Сергей должен предать, а хороших людей, клиентов своих постоянных, которые пригласили его отснять ту злополучную свадьбу, где гуляла атомная смесь цыган и русских, украинцев и евреев, ментов и ворья. Где мать невесты, настоящая цыганка с Балтовской вынимала смуглой рукой из эмалированной миски куски фаршированной рыбы и клала каждому гостью в тарелку, а пахучий сок тек по ее руке и капал на одежду. Она что-то приговаривала на своем напевном языке. И где Василий Ефимович подошел к микрофону, с ужасом глядя на самого младшего и любимого сына, на его беременную молодую жену и, обнимая левой рукой едва скрывавшую слезы Симу Михайловну, сказал: «У меня три сына. Мы всегда мечтали иметь девочку. За вас, мой самый любимый сын и моя дорогая дочь!»

…Сергей подошел к столику музыкантов перезарядить пленку. Там сидел какой-то задуренный тип. Он взял с тарелки веточку укропа (запомните этот укроп, читатель!), швырнул ее в лицо Сергею и сказал, глядя мертвыми расширенными зрачками: «Брысь, козел!» Козел сжал своей тренированной правой рукой тяжелую фотовспышку, но сидящий рядом руководитель оркестра Валера глазами показал ему – нет! « Ша, Валь, — мягко сказал он, — хороший парень, мой друг. Чего ты?». Вспышке «Метц» повезло в этот раз…
— Ты не лезь, Серёга, — выдал он позже, — Этот нарком – Валентин. А то тебе прямая дорога будет – на поля орошения, откуда еще ни один не вернулся. Он взял свой саксофон-тенор и поднялся на сцену.
Ну а теперь скажите мне как, ну вот как он мог предать Валеру, несчастного Василиефимыча, его заплаканную жену и их глупого сына, делающего свои первые, но уже неосторожные шаги по этой тяжелой, но замечательной штуке, которая называется – жизнь. Ну, как?

— Вы знаете, нет у меня негативов. Отдал родителям. И поверьте мне, я бы со всей душей сдал бы вам этого подонка… Со всей душей.

Друзья прошли всю Дерибасовскую: и позеленевших бронзовых львов в Городском саду, и магазин, прозванный одесситами «Птички – яички», хотя там уже несколько лет не было ни того, ни другого, прошли мимо гордости горожан – знаменитого Оперного театра. Напротив, возле Дворца бракосочетания толпились частники, выискивая жертву. Один из фотографов увидел Сергея и тихо сказал: «Вот идет простой советский миллионер».
<…..>
…Так вот, люди, шли мой хороший знакомый Сергей (уже – Александрович) и Ленька Аихес по бульвару Фельдмана и молчали. Притащились к знаменитой благодаря Сергею Эйзенштейну Потемкинской лестнице, посмотрели в сторону невидимого в тумане воющего маяка, от звука которого стыла кровь, посмотрели на уже набухшие ароматные почки белой акации.
— Ты знаешь, Лёнька, мне папа рассказывал, есть такое поверье у моряков – зеленый луч. Когда солнце падает за горизонт, вдруг появляется странный луч ярко-зеленого, неземного цвета. И тот, кто увидит его, будет счастлив до последних дней своих. До последней досточки. Мало кто видел его… Ладно, спасибо. Вали домой, Увидимся на дне рождения. Я похожу один, подумаю.
— Если с тобой чё случится, то не боись. Я все сделаю, что надо. Не забуду хорошего. Деньги там, или чё…
— И на Любе моей женишься, что ли? У тебя же Лорка есть и ребенок. Так что, паника отменяется.
Ленька расхохотался, успокоился, долго хлопал Сергея по плечу и ушел довольным.
«Какая же сука предательская анонимку смастерила? Там еще детали такие… Нет сил думать. Позже разберусь»,- рассуждал он, проходя мимо знаменитой на весь мир музыкальной школы Столярского, где учились его дочери – Юленька и Аннушка. «А с ними что будет?». Шел он своим любимым маршрутом через Сабанеев мост к такому невзрачному снаружи, но очаровательному внутри дворцу Гагарина (не космонавта), а ныне Дома ученых, где в парадной, точь-в-точь, как и в его родной парадной, было выбито на мраморном полу «SALVE!» — «Добро пожаловать!» или « Привет!»,- смотря как перевести с латыни, и где спустя четыре года будет учить ритмику и английский его четырехлетний приемный сынишка Вадюнька. Сергей, конечно, об этом пока не знает. И вы, люди, ему не говорите.
« Мне скоро 37. Что же делать, что же делать и где взять на это силы? Нет. Всё правильно. Нужно решать. Так жить, наверни…» Но тут раздавшийся из окна телефонный звонок сбил его с мысли.

…К семи часам вечера следующего дня Сергей пришел к Оперному театру. Валентин уже ждал его. Конечно, Сергея не запомнил. Да и мало ли было в его поганой жизни укропных веточек и многого чего еще, и то ли еще будет, когда все рухнет. Но не об этом пока речь…
— Короче,- сказал тот,- Ты очень понравился Хасанову. Все будет в полном ажуре. Восемь тысяч. Срок – неделя. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Понял?
Как тут не понять. Приговор окончательный. Обжалованию не подлежит.
Скоро, очень скоро я закончу эту главу. Потерпите, люди, еще чуть-чуть. Герою осталось совсем немного – дойти до булочной. Потерпите! Он зашел туда, взял пару батонов для икры, три буханки ароматного киевского хлеба, еще теплого и отдающего сливочным маслом, хорошей мукой и исчезнувшими из магазинов дрожжами, один черный кирпич для Юрика (тот не ест белый) и направился к дому.

Еще день – два и пойдет теплый многообещающий весенний дождь, смоет грязь с таких красивых старых домов, с мостовых и тротуаров. Смоет грязь с души. Туман рассеется, маяк – заткнётся, и появится такое долгожданное раскаленное солнце – оно не исчезло, нет – и высушит стены, и мокрые деревья, и мостовые, и тротуары. Высушит слезы на лицах. И вернет любовь. Без которой жить нельзя.
А потом еще распустится белая акация, и мой город станет похож на нежную невесту: весь в белом наряде акации. И её благоухающий пряный запах, воспетый в стихах и песнях, переполнит улицы, поднимется до самых крыш и потечет вниз, к морю, в порт, куда причалит китобойная флотилия «Советская Украина». И одесситы уже запутаются и не смогут точно сказать, то ли флотилия вернулась к моменту цветения, то ли акация расцвела к приходу моряков…

Сергей остановился перед дверью, вставил ключ в английский замок и сел на замызганную мраморную лестницу, ведущую на второй этаж.

Мне тридцать семь лет. Сегодня. Половина жизни.
Если я любил ее без памяти, то — что я делаю, почему шляюсь? Может, она не устраивает меня как женщина… Боже, устраивает, да еще – как! Что я натворил с ее жизнью, да и со своей… почти тринадцать лет… двое таких талантливых детей… Что-то не сложилось в моей семье. На работе – уважают, в начальство выдвинули… А за этой дверью – нет. Можно ли это исправить? Наверное, нет. Кого винить, если нет любви? Только себя. И если у меня когда-либо будет другая семья, я никогда не изменю, буду забегать все дороги и посвящу ей всю свою жизнь…

А дальше все было ужасно просто. Он зашел, поставил приятно пахнущую сумку с хлебом на пол, вызвал Любу из кухни, попросил её присесть, так – больше – жить — нельзя, тринадцатой- годовщины — не- будет, прости, если можешь . Позвонил друзьям, что бы не приходили, бросил в сумку нехитрые мужские пожитки.
Осталось самое трудное. Встать. Повернуться. Обойти стоящую на коленях Любу. Поцеловать плачущих и еще не до конца понимающих искалеченность своей дальнейшей жизни детей, и уйти, переступив через себя.… Захлопнуть дверь, оставив ключ внутри.
Он сделал это, снова сел на ступеньку и все вдруг понял. Обвел слезящимися от чего-то глазами парадное. Увидел наверху в углу своего приятеля – черного паука в центре паутины и выбитые в мраморе слова «SALVE!» — «Добро пожаловать!» Паук посмотрел на Сергея, подмигнул и сказал: «С днём рождения тебя, Сергей Александрович! Вот всё, что тебе надо – открытая дверь и пол жизни впереди. Идешь?»
…Из брошенной квартиры слышно было:

Не отрекаются любя,
Ведь жизнь кончается не завтра.
Не перестану ждать тебя,
И ты придешь совсем внезапно…

…И не знал он, что еще долго, очень долго Аннушка будет носить в портфеле его фотографию, Юленька – годами злиться и отводить глаза при встрече. А Люба поставит на широкое кухонное окно тарелку с печеньем и скажет детям: « Папа всё — равно вернется».

— ИДУ! – громко и четко ответил Сергей.
Осталось поставить жирную точку, люди. Сергей вышел в подъезд. Постучал в дверь напротив. Открыл ему Григорий – самый лучший и преданный друг. Настоящий друг.
— Привет! С днем рождения тебя, родной. Поцелую вечером.
— Спасибо. Большое, — ответил именинник. Размахнулся и врезал Грише наотмашь по лицу,- Исчезни, предатель!
Сергей брезгливо вытер вспотевшую руку об штаны, примерно на уровне кармана, где лежали последние деньги – что-то около тридцатки, в последний раз в жизни вскочил в свою «семерку» и ускакал в неизвестном направлении, еще раз крикнув, на сей раз самому себе:
«ПРЕДАТЕЛЬ!»
И вы понимаете, люди, что приговор этот – окончательный и обжалованию не подлежит.