Вираж
Сухими глазами смотрела она него сегодня, сухим тоном отвечала, отболело опаленное сердце, стучавшее у самого горла. Три года колом осиновым торчала из сердца эта боль любви потаенной, любви мучительной, незаконной, взаимной. Старая история – оба не принадлежат себе, оттого не принадлежат друг другу, хранят верность нелюбимым, чобы не нарушить сложившееся равновесие, хрупкое, скучное, безопасное. О, она бы ринулась к нему с обрыва, но он не звал. Жестокая эта порядочность изнуряла–изводила ее и сводила на нет женское ожидание маленьких праздников взгляда, слова, касания. Его любовь к ней до ужаса походила на нелюбовь. Он не мог позволить себе присвоить ее, а раз так – то она чужая. Чужая блистательная женщина. Он страдал как аскет, искушаемый видением манящей нежной жены, он сурово боролся и не побеждал, и виновата была она. Он вменял ей в вину эту боль необладания ею, и не хотел просто видеться, просто разговаривать, просто гулять, не хотел всего этого, всего, чего так хотела она. «Пусть мы не можем принадлежать друг другу безраздельно»,-думала она,-«но мы можем встречаться, разговаривать, пить горячий шоколад, гулять по мокрому асфальту вечером в тумане, рассказывать друг другу о маленьких смешных событиях и обидах, давать читать книжки, писать письма». Она хотела приносить на вечный алтарь любви все эти мирные жертвы невинных радостей. Он напряженно думал: «Я полюбил чужую жену. Никогда не думал, что буду любить кого-то еще, кроме своей привычной милой, хорошей жены. Но, вот, другая вошла в меня вдруг, и я перестал быть прежним. Я стал другим, и этот новый я стремится к этой женщине, новый я перестал любить всё, нажитое за десятилетия, пугающе-новый я. Но прежний я, который никуда не делся, не умер, зол на нее, эту женщину, отменившую мой прежний выстроенный мир. Она не может взамен дать мне новый мир, дать мне себя. Значит, я изживу эту любовь во что бы то ни стало. Я запрещу себе видеть ее, думать о ней, говорить с ней. Буду жить так, словно не ею отравлен я.»
Из слез и надежд ткались ее дни, пока не высохли однажды глаза и порвалась истончившаяся паутинка ожидания. «Мне пора»,-деловито-озабочено подумалось ей. «Пора прозвучать завершающему аккорду». И села выстукивать новый рассказ на мягкой клавиатуре ноутбука. Так она себя лечила – писала эпикризы. Героиня рассказа – буквенная калька ее самой – решила вырваться из лабиринта несчастной любви, не потеряв лица. «Как бы это красиво сделать?», думала она, рассеяно гоняя курсор по странице. Пошла к холодильнику в поисках вдохновения. Темная ночная кухня, а в холодильнике – светло. Хихикнула. Вспомнила анекдот про блондинок: Одна другой говорит, хочешь, мол, покажу куда девается свет, когда его выключают? Выключает свет и открывает холодильник с таинственным видом, вот, мол, где он спрятался.
Так, чего бы съесть-то? Колбаску на сыр, огурчик-хорошо, майонез и кетчуп нам не надо, хлеба нет, ну что ж, не очень-то и хотелось. Где-то еще шоколад был, а вот, любимый горький Lindt. Теперь кофе без кофеина, ночь все-таки, может заснуть удастся. Сахар –нет, немного расплавленного меда и крупинку соли в кофе, хорошо. Ой, колбаса уже съелась, пока кофе делался. Ну и хорошо, не лапать лэптоп колбасными пальцами. И что бы такое написать? А пусть напишет-ка она ему письмо прощально-извинительное, потому как, якобы, встретила другого человека вдруг , и случилось им счастье. Стоп. А НАПИШУ-КА Я ЕМУ ПИСЬМО… Я напишу ему письмо. Попрошу прощения, что больше не люблю его, потому что нашла того, «кого любит душа моя». И она написала, не в рассказе, а на самом деле:
«Я должна сказать тебе одну вещь, но говорить мне трудно, поэтому пишу.
Я больше не влюблена в тебя. Никогда бы не перестала любить тебя, не случись со мной такое событие: Мои рассказы висели в литературном портале интернета на международном сайте. Один человек, прочитавший их, попросил меня о встрече. Всего недели две назад, даже меньше. Мы встретились и познакомились. Он не русский. И не американец. Финн. Говорит хорошо и по-русски, и по-английски. Старше меня намного, почти на двадцать лет. Жена умерла лет шесть назад, дети взрослые. Мне не понадобилось и двух часов, чтобы понять, что его я ждала всю свою жизнь. А он искал меня, и уже отчаялся найти, но, вот, нашел. Я не наделаю бед из-за этих отношений, ты же меня знаешь, правда? Не брошу своих и не пущусь во все тяжкие.
Три года моя любовь к тебе дарила мне высокое напряжение жизни и прекрасное страдание. И, хотя я наслаждаюсь обретенной свободой от этих мук, прошлого немного жаль. Но ведь хорошо, что я уже не потревожу тебя сумбуром своих чувств, правда? Тебе уже не нужно будет думать о том, чтобы обращаться со мной тактично, щадить мои чувства, имитировать заинтересованность, чтобы не обидеть. Я знаю, что ты любишь свою жену, и другого тебе не нужно, но ты был предельно добр ко мне, и ни разу не дал понять, что тебе моя влюбленность – лишнее бремя. Спасибо за такую бережность, редкую в мужчинах.
Мое восхищение и уважение принадлежат тебе по-прежнему, и этого не изменить никому.
P.S. прошу, на всякий случай, отдай мне это письмо сразу же,
И, конечно же, ты не станешь рассказывать об этом никому, правда? Об этом знаем только ты, я и, конечно, Хелью.»
Откуда она взяла это «Хелью», финское ли это имя, мужское ли, женское? «Неважно»,-думала,- «так выглядит достовернее». Она перечитала письмо и поймала себя на том, что этот Хелью просвечивает реальными чертами в сознании. Он высок, неуклюж, полноват, читает лекции по современной русской словесности в университете один семестр в году. В прошлом — коммерческий директор крупного лесопромышленного концерна. «Бред какой-то»,-думала тут же,-«русская словесность и лесоторговец – нонсенс!». Фантом Хелью был осмеян и отринут. Письмо отпечатано на принтере и отдано смутившемуся адресату.
Он прочитал и поверил сразу и всему. Не стал спрашивать, выяснять, только помрачнел и замкнулся совсем.
Через месяц он уехал с семьей в Город городов, его позвали заведовать чем-то большим и важным.
Ей как-то сразу полегчало. Рассказ она достукала в одну из ночей, придав Хелью некоторое сходство с Гарри Галлером из «Степного волка» Гессе. Она надела ему очечки, круглые, оправа из тонкого черного сплава, стекла цейсовские. Обрядила его в пуловеры исландской шерсти и дизайнерские мягкие джинсы. Иногда он надевал костюм, рубашку и галстук, хрусткий буклированный шелковый французский галстук, безумно ему шедший, но все время сбивавшийся чуть наискось. Хелью курил «Галуаз» уже много лет и не пытался бросить. Он предпочитал полусладкие сливовые японские вина. Еще любил пить жуткий, пахнущий анисом, абсент очень маленькими глотками. Этот седой некрасавец-интеллектуал находил крохотные ресторанчики, где они, нахохотавшись над вольной трактовкой меню, просили позвать шефа и просили приготовить его самое любимое и быстрое блюдо. Их помнили и им были рады. Он ничего не мог ей подарить, чтобы не вызвать ненужных вопросов дома. Она не брала у него денег. Они просто встречались раза два в месяц и праздновали свое безудержное родство как могли, насколько позволяли его шестьдесят с небольшим лет. А потом он умер. Ее разыскали адвокаты, передали письма, сказали, что родственники намерены оспаривать ее права (он что-то там завещал ей). Она подписала какие-то отказы от всего и вся, пусть родственники обретут свое без ущерба. Ну поплакала, конечно, да и вернулась жить-поживать свою жизнь. Такой вот рассказ.
И двух месяцев не провисел он на сайте, как пришло письмо с Yahoo сервера. Письмо на старательном русском латинскими буквами выглядело примерно так:
« Марина,
Хелью просил передать Вам, что задерживается с приездом, к его глубокому сожалению. Он будет так скоро, как только сможет.
Искренне Ваш,
Френд»
Она слепо нашарила шоколадку, сунула неровный кубик в рот. «Глюки, что ли? А, может, это не ей письмо? Просто совпадение имен и ошибка в адресе? Да, скорее всего».
Следующее письмо с тем же адресом пришло через шесть дней. Муж был в трехнедельной командировке, дети на каникулах у бабушки.
«Марина,
я знаю только этот адрес, позвоните мне в отель «Алый парус» 707-84-39, умоляю Вас,
Х е л ь ю»
Она вынырнула из тупого онемения. «Мне сорок лет, я сошла с ума. Старая Ассоль, блин. Намечтала себе «горячего финского парня», он узнал об этом и явился. Он не видел меня в блеске моих 80 кг, бедняга. Вот удивится-то».
Только набрав номер она посмотрела на часы. Два часа ночи. Трубку взяли сразу:
-Наконец-то, я уже отчаялся, Марина.
Никакого акцента. «Ребята знакомые шутят»,-решила она,-«ну что ж, повеселимся, поддержим розыгрыш».
— Это Вы, Хелью?
— Я Хелью, я здесь на десять дней и хотел бы встретиться с Вами лично.
— Вот как раз лично я и не могу. Только безлично.
— Простите?
— Я говорю, что согласна увидеться с Вами, Хелью Франкенштейн.
— Простите, это не моя фамилия. Я бы хотел увидеться сейчас, если не возражаете, я приеду к Вам, продиктуйте мне адрес, пожалуйста.
Она автоматически выдала привычную формулу адреса и пошла готовиться достойно сыграть свою роль в этом маленьком сценарии, где в конце все кричат «Розыгрыш!» и стреляют шампанским. Беззащитно-детское без макияжа лицо попудрили слегка, ресницы подкрасили, губы покусали для яркости. Восемьдесят килограмм фактурного тела так просто не приукрасишь, накинула длиннющую шаль цвета тусклой бронзы. «Королева-мать просто! Вдова Грицацуева – 2! Чего б еще для антуражу? Так, ноутбук на стол, рядом чашечку кофе, тонкую сигаретку, скомканый кружевной платочек, -где ж его взять-то – ничего салфетка одноразовая сойдет. Духи! Немного «Knowing» из флакончика в воздух, и все, пасть в кресло и успокоиться». Она уговаривала себя, что это – розыгрыш, пугала себя, что это маньяк с воображением, сарказмом давила рвущиеся из сердца догадки.
Дверь просто открылась, и он вошел. Очень высокий. Очень худой. Круглые очки в тонкой черной оправе. Темно-синий пуловер с ромбами, темные мягкие джинсы. Мягкие туфли. Седой. Короткая филигранная стрижка. Маленький брильянт на указательном пальце. Достал из кармана мятую пачку «Галуаз», сунул ее назад, достал из другого кармана паспорт, подошел к ней, протянул ей открытую книжицу. Она взяла, завороженно прочитала «Хелью Галлер». Он сел на пол у ее кресла, положил голову ей на колени: «Вот я тебя и нашел». Она не спрашивала ни о чем. Было хорошо, нестрашно, шевелиться не хотелось. Кто бы ни был этот внезапный гость – чудак, маньяк, шутник – с ним было хорошо, он вошел в ее время-три утра небывало-теплого января.
-Я уже прожил свою жизнь, Марина, — заговорил он, не поднимая головы с ее колен.
-Да?
-Я стар и болен. Может не очень стар, но уже окончательно болен. Я жил быстро и увлеченно, работал, работал, все получалось хорошо. О том, что умираю я узнал недавно и внезапно. Какой-то быстротекущий рак. Я передал дела компаньонам и уехал в Тайланд на месяц. Не стал пробовать лечиться. Не верю. За жизнь я не цеплялся, я успел так много, что хватило бы на две жизни. Я валялся в отеле и не выходил никуда, ноги не шли, ничего не хотелось. Наверно, смерть уже отметила меня, потому что даже девушки из обслуги не приставали ко мне с традиционным сервисом. Я лежал в высоких подушках с ноутбуком у подбородка, бродил по сети, продираясь сквозь паутину событий, ругательств, бездарных попыток понравиться, эпатировать, впечатлить, обратить. Однажды, читая случайно найденный текст, я вздрогнул, как от удара током. Чья-то боль горячими толчками входила в мое замороженное сознание. Чья-то остро-несчастная жизнь теснила мою лениво-поджидающую смерть. Это был твой рассказ. Я стал искать еще и еще, читал, оживал, и понял, наконец, что писано это кровью, что читаю не рассказы, а историю боли, ощущение и творение жизни твоей, Марина. Я понял вдруг, что работал, как проклятый, всю жизнь, для того, чтобы заглушить свое мироощущение, чтобы не дать себе думать о бессмысленности, обреченности, трагичности ВСЕГО. И вот я читаю написанное тобой, мой близнец по ощущению жизни и смерти, я читаю и плачу, — я старик, мне уже можно не стыдиться — и понимаю, что ты простила Бога, сдавшего тебе обреченную карту, что ты живешь, не то, чтобы прощая людей, а даже не вменяя им в вину их неистребимую пошлость. Я пробовал молиться как ты, я говорил Ему, что молюсь твоими словами, и Он слышал, слышал меня, я знаю. Я тоже простил Его, а Он меня. А два месяца назад ты повесила рассказ с письмом о Хелью. Я тут же полетел домой и подал бумаги на изменение имени. Мне было отказано дважды, потом я встретился с начальником департамента, пожилой леди и рассказал ей о тебе, прочитал ей рассказ о фантоме Хелью, и она помогла мне. Сразу же. Мой новый паспорт был готов. Еще немного времени ушло на то, чтобы походить на Хелью одеждой, обликом. Вот только вес набрать не удалось, моя болезнь пожирает меня. Благословенная болезнь, приведшая меня к тебе. Ненадолго. Но неделя у нас есть.
Утро уже позвякивало из стен соседних квартир, но за окном было еще темно. Она шевельнулась, он поднялся и помог ей встать.
-Здравствуй.
-Не получится,-пошутил он.
-Откуда у тебя такой хороший русский?
-От бабушки, а потом бизнес…
-Кофе будешь?
— Да.
Потом была неделя, с кинематографической точностью воссоздающая ее рассказ. Сияющие подсветкой мокрые мосты, пряный горячий шоколад с корицей, гастрономические авантюры в маленьких ресторанчиках, сумасшедший спектакль в подвальном театрике, абсент и сливовое вино по вечерам. А потом он не вышел из гостинной, где спал на диване, однажды утром. Она вошла и не увидела его. На кожаном диване белел конверт.
«Марина,
я почувствовал приближение конца и уехал в госпиталь. У меня была предварительная договоренность на эвтаназию, кремирование и размещение урны здесь. Вот карточка конторы, которая все сделает. Позвони по этому телефону и скажи: «Я от Хелью Галлера», они сообщат тебе когда можно будет прийти ко мне в колумбарий. Приходи ко мне иногда, ладно? Ради этого я распорядился оставить мой прах здесь, а не уехал умирать к себе в Швецию. Прости, я не финн. Кредитная карточка VISA оформлена на твое имя. Пин-код для банкомата на конверте.
До встречи.
Твой(кто может оспорить это?) Хелью Галлер».
Она даже не знала его настоящего имени. Впрочем, что такое настоящее имя? То, на которое откликаешься сам.
Она жалела лишь о том, что тогда давно, поленилась и не написала ему долгую жизнь и тихую озаренную старость. Он бы все исполнил в точности.