Уно фантазия.
Мой знакомый по редакции нашего журнала, тбилисский армянин Ашот Апресов, любил Бетховена. А из всех его произведений – особенно «Лунную сонату». Во всяком случае, он так всем говорил, и говорил это так часто и нервно, что казалось, он не работает, не живет, а только ходит в мучительном напряжении, и ждет, что кто-нибудь обронит хотя бы два-три невинных слова о музыке, будь то рэп или шансон, не важно. И когда находился такой неосторожный коллега, как через секунду перед ним возникал неутомимый Ашот с вечным упреком: «И не стыдно, Бетховена надо слушать, Бетховена!» Ашот этой непонятной назойливостью доводил редакцию порой до такого состояния, что едва даже в самом потаенном, укромном месте приходила человеку ни с того, ни с сего в голову какая-нибудь незатейливая мелодия, а он уже в страхе видел перед собой призрак армяно-грузина, говорившего ему некстати: Сидишь? Хорошо сидишь…а Бетховен?..
А уж если кто заводил речь ( чаще это делалось нарочно, для некоторого развлечения) о «Лунной сонате», тогда начинался настоящий спектакль. Ашот вскидывал руки к потолку и возмущенно бурлил, как Кура в его родном Тбилиси. «Что!Что! –пламенел он святым огнем, — Какая еще «Лунная»!
А? Она называется соната 14, до диез минор, опус 27, куази уно фантазия, посвящение Джульетте Гвичарди! Понял? Почему уно фантазия, знаешь? Потому что не совсем сонат
( от волнения у него в голосе появлялся акцент, он глотал гласные окончания существительных), не совсем сонат, а сонат с фантазия! А «Лунной» ее дурак Рельштаб
назвал, немецкий поэт, ах, навеяно ночным пейзажем люцернского озера, можно подумать! Правильно сказал Берлиоз, что это все глупости, что Бетховен в гробу перевернулся, так и лежит перевернутый, что в сонате 14 не лунные мотивы, а солнечные, печальные мудрые трагические солнечные, понимаешь?
После такого выступления «оппоненты» обычно добродушно смеялись, и разводя руками, признавали свое полное невежество в этом вопросе. А Ашот очень недовольный, уходил, укоризненно качая головой, и что-то еще продолжая говорить себе под нос.
Забавный парень был этот Ашот, смешной, но однажды произошло с ним дело, не очень смешное, а скорее грустное, свидетелем и участником которого стал я.
Шутка состояла в том, что меломан-южанин не умел играть ни на каких музыкальных инструментах, не различал ноты, сомнительно, что у него был хоть какой слух, а пианино он просто боялся, и обходил стороной комнатку, где оно таинственно поблескивало в тишине черным лаком.
Вообще кто и когда притащил пианино в редакцию и с какой целью, никто не знал, даже завхоз. Шутили по этому поводу, что сначала здесь на улице стояло пианино, а потом к нему пристроили разные кабинеты, в одном из которых оно и оказалось, и почему-то сразу на третьем этаже. Нет, в самом деле, в редакции проходит круглосуточно довольно бурная жизнь, так что не всегда успеваешь сбегать в столовую на обед, постоять – побалагурить, пожалуйста, а – пианино! Мимо него ежеминутно проходили служащие со слухом и без такового, талантливые и не очень, добрые и злые, голубоглазые и кареглазые, словом, жизнь шла своим чередом, пианино грустило, вывозить его не собирались, потому что об этом не было времени подумать, но никто ( я не помню), никто, никогда не заходил в «концертную», никто не гладил пианино по его гладкой черной спинке, как кошку, никто не открывал крышку, обнажая удивительный мир клавиш, и тем более никто на нем не играл. Всем было некогда.
Однажды я, сильно задержавшись на работе, проходил мимо заветного «музыкального кабинета» по каким-то, уже сейчас и не вспомню, своим делам. Так вот, проходя мимо двери, где стояло пианино, я неожиданно для себя услышал раздававшиеся в комнате некие звуки.
Я открыл дверь и увидел сидящего за пианино Ашота. Он играл. Бил один пальцем по клавишам и что-то при этом намурлыкивал. Пианино издавало весьма забавные звуки, но было довольно собой, на него наконец-то обратили внимание, ему почесали животик, погладили за ушком, и все это ему сделал не кто-нибудь, а Ашот. Так какая разница, что он играл! Ашот обернулся.
-Ты играешь? – спросил я, потерев в недоумении лоб – А что ты играешь? – уж не «лунную» ли…- хотелось еще спросить мне, но я сдержался.
-Э – ответил Ашот за меня, — «сонату 14» хотел попробовать, не получается.- Ашот покраснел.
-А сыграй-как еще раз – попросил я его, — что-то это мне напоминает.
Ашот взял несколько высокохудожественных нот.
— Ну, да, точно! Здесь нужно только добавить вот так – я ткнул пальцем в клавишу, — и вот так, видишь какая музыка получилась?
Ашот замер. «Что это?» — спросил он.
-Как? Ты не знаешь ? – я очень удивился. И наиграл ему еще раз известную мелодию.
-Ну, не узнаешь?
-Нет! – уже мрачно ответил Ашот, — не узнаю.
-Это же известная песня, — сказал я, — ра-ра-ра-ра-ра-ра-ра, ра-ра-ра-ра-ра-ра-ра, «На Кавказе есть гора, самая высокая, а под ней течет Кура, самая глубокая». Я улыбнулся.
Ашот смотрел на клавиши, как-то тяжело наклонив голову, и молчал. Возникла пауза.
-Сыграй еще раз. – наконец сказал Ашот, не поворачивая лица..
Я прочитал ему весь текст песни и напел. Потом наиграл. А потом спел под наигрыш.
— Неужели ты не слышал эту песню, ее же все знают?
— Я не знаю.
Я придвинул к нему стул. Ашот достал из кармана пиджака пачку сигарет, положил ее на клавишы, и нервно вздохнул. Потом достал сигарету и закурил. Темная зажигалка «Зиппо» весело кляцнула, осветившись ярким золотым светом и тут же снова погрузилась в свою собственную тень.
Апресов сидел, откинувшись на спинку стула и курил.
-Ашот –позвал я его.
Тот не откликнулся. Сизый дым ровно поднимался к потолку. Ашот смотрел в одну точку.
— Ты что опять о «Лунной сонате» задумался, -грубо потревожил я его, нарочно сказав это ненавистное для Ашота «Лунная». Ашот обернулся ко мне и отрешенным голосом произнес: « Я никогда ее не слышал.»
-Что?! – мои глаза округлились, — Лунную, извини, сонату номер 14, до-диез-минор, опус 27, уно фантазия, посвящение Гвичарди, которую дурак Рельштаб назвал лунной, а Берлиоз, сказал, что она солнечная, ты ее не слышал?
— Нет.
Я взял из его пачки сигарету и закурил. Мы сидели и курили, роняя пепел….. Ашот смотрел в стену.
-Ашот — ткнул я его по-дружески в плечо, — да брось ты. Ну, не слышал, так и не слышал, подумаешь!
Ашот достал еще одну сигарету и снова закурил. Крышка пианино была открыта, клавиши отдыхали, как распаханные поля алазанской долины, греясь на солнце, купаясь в солнечном свету, сквозь волны которого казалось проплывают нотные знаки сонаты номер 14, до-диез -минор. Наконец глаза Ашота просветлели и он обронил, как ноту: Сакартвело.
— ?
– Грузия, — сказал Ашот . –где моя Грузия?… А Армения ? …уно фантазия…- и посмотрел на огонек сигареты, который как далекий мистический Арарат, горел ровным немерцающим огнем.