автор: Поволоцкая Ольга
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
5
…Чернобровая, статная красавица, нарумяненная и набеленная, встретила её. В руке, свободно висящей вдоль бедра, забыто зеркальце из слоновой кости. Черный шелк зауженного книзу платья покрыт блестящим бисером, а по подолу расписан ещё и белыми лилиями. В черных живых глазах играло по-детски жестокое любопытство, смешанное с легкой брезгливостью. Приподняв брови в комическом недоумении, она оделила Венди тем презрительным видом внимания, каким оделило бы букашку существо высшего порядка.
Венди не отличалась статным телосложением, она растерянно озиралась. Споткнувшись при входе о высокий порог, чуть не растянулась.
Женщину это позабавило, она расхохоталась. И будто ещё выросла.
В горнице, пахнущей травами, было светло, как днем. Венди присмотрелась, протёрла глаза, не веря. Почти белый свет лился из глазниц черепов, висящих обыденно, словно фонари, вдоль бревенчатых стен…
— Знаю, зачем пришла, — недобро усмехнулась красавица. — Удивляюсь твоей наглости. А если заколдую?
— Кто ты такая? — спросила Венди.
— И ты ещё спрашиваешь! Кто к кому явился в дом? Представься. Да ты, видать, и сама не знаешь своё имя!
Венди открыла, было, рот… но к ужасу своему почувствовала, как некое важное слово, вертевшееся секунду назад на языке, напрочь выскочило из головы.
— Ха-ха!.. И что он в тебе нашёл, не представляю!
— Кто?
— А муж твой… бывший.
— Почему «бывший»?
— А потому что, он теперь мой! Хочется-то на бывшего муженька взглянуть? Он там, наверху, спит, мой миленький, — красавица вновь развеселилась, явно наслаждаясь собственной властью.
— Покажи, — прошептала босая, в порванном платье женщина, не знающая собственного имени.
— Ну что ж, можно, — барыня, гибко спружинив, повернулась и, цокнув каблучками, сорвала со стены светящийся череп.
Они поднялись по скрипучей лестнице вверх…
Распахнулись двери опочивальни. Там, на широкой кровати крепко спал Рома, узнаваемый, но неестественно бледный. Как мертвый. Прозрачная кожа слегка светилась голубизной.
— Разреши мне переночевать с ним, — попросила женщина без имени.
— Так я и думала! — прыснула барыня, — Каждое твое слово наперед знаю, замечаешь? – затем выдержала торжествующе паузу и… — Послужи мне три дня и три ночи, тогда разрешу! А если не согласишься…
— А если не соглашусь… — эхом откликнулась женщина без имени. — Но как я могу не согласиться?
— Так ты согласна? Ну что ж, раз ты теперь моя служанка… спать тебе — в золе на кухне. Там, у очага. Отправляйся в людскую. Чернавка тебе работу покажет. — Барыня позвонила в крохотный колокольчик, невесть откуда взявшийся в холеной белой руке.
На зов примчалась знакомая «желтая» баба и без лишних слов потащила упирающуюся работницу на кухню.
…А барыня, оставшись в спальне одна, протерла роскошным рукавом зеркальце, плюнула на него, дыхнула, ещё раз протерла и поднесла к самому лицу. Налюбовалась собою вдоволь, поиграла бровями и, кокетливо щурясь, спросила:
— Свет мой, Зеркальце, скажи…
6
— …Видишь три мешка? Отдели зерна от плевел. Медные котлы, что стоят на печке, ой-ой, какие черные! Отскреби, да отмой до блеска. Печь прибери. Перемой посуду. Лавки и пол на кухне да в людской не забудь. Вишь, какую грязь челядь развела? По углам да на потолке паутина, стены грязные, аж серые. Безобразие, да и только. Как закончишь, можешь идти наверх, хоть всю ночь любуйся на своего прынца, — Чернавка хихикнула, — Приду, проверю… не сносить тебе головушки, если забудешь что или не успеешь…
— Как успеть-то? — потрясенно воскликнула работница.
— Как успеть, меня не касается. Я своё дело сделала, фронт работ определила. Остальное — твоя забота…
Оставшись одна, женщина высыпала на пол содержимое мешка, села рядом и заплакала…
— Эй! Чего ревёшь? Последнее дело — нюни распускать! — услышала чей-то писк.
— Кто это? — она огляделась вокруг в поисках обладателя писклявого голоса.
— Не там ищешь, — и что-то заворочалось в кармане её платья, — Вытащи меня! Ну!
Она запустила в карман руку. Нащупав чьё-то мягкое и тёплое тельце, сжала его крепко в руке.
— Эй, поосторожнее, задушишь!
Стараясь не повредить ничего, женщина выудила на свет Божий… тряпичную куклу.
— Я ещё не видела, чтобы кукла разговаривала! Ты кто? Откуда?
— Всё забыла! — проворчала тряпичная кукла, — Я — твоя удача. Ну, не вспомнила? Старик, фургон… У-у! Сама же меня купила за ГРОШИ, за потерянные воспоминания, и забыла. Глупая девчонка! Меня зовут Гуля, — кукла протянула ей пухленькую розовую ладошку.
— Неужели?
— Надо же! — кукла укоризненно покачала головкой. — Ты хоть помнишь, как тебя зовут?
— Не-ет…
— Горе ты моё, — всплеснула ручками Гуля. — Ну, ничего, вспомнишь. Надо нам выбираться отсюда. Не бойся, я тебе помогу… Только вначале покорми меня… Что у тебя там, на печке? Умру, если не поем!..
Кукла уплетала хлеб и соленые огурцы, запивала квасом — всё, что удалось найти на кухне.
Женщина молча дивилась Гулиному богатырскому аппетиту. Самой ей в рот ничего не полезло бы…
…Через час вся работа была сделана. Отобранное зерно возвращено в стерильные на вид мешки. Котлы, полы, печь, посуда, стены выдраены до блеска. Все вокруг чисто — не придерёшься!..
Чернавка явилась аж через три часа. Оглядела кухню недоверчивыми злыми глазами, но промолчала.
— Могу ли я теперь провести ночь со своим мужем?…
…Разбудить мужа ей не удалось ни в первую, ни во вторую, ни в третью ночь. Она тормошила его, била по щекам, умоляла, плакала и слезы на него роняла. К утру, выбившись из сил, засыпала… Чернавка, приходившая за ней по утрам, глядя на почерневшую, высохшую служанку, потирала довольно руки.
На второй день, в середине бела дня — она стояла вся в саже на кухне с тряпкой в руках — на кухню заглянул свеженький и бодрый Ромка. Он весело улыбался всему вокруг, щурясь от яркого дневного света. Видно, только что проснулся, хорошо выспался и в добром расположении духа.
— Служанка, — добродушно попросил он, — достань-ка мне стакан холодного кваску из погреба. Как тебя зовут? Запамятовал. Или ты у нас новенькая?
— Рома, — вздохнула она. — Неужели ты меня не узнаешь? Я твоя жена!
Рома в ответ воззрился на неё:
— Моя жена?! Ну, ты даёшь! Милая девушка! — расхохотался он, — Ты, конечно, очень милая! Но всё же, немножко больна. Посмотрись-ка лучше в зеркало, у тебя всё лицо в саже! — Рома сложился вдвое от хохота, а служанке захотелось плакать.
В тот же день, вечером, остановившись на минутку под лестницей, она увидела, как Рома с барыней спускаются вниз, они отправлялись на бал. Рома, утончённый, рассеянный, бледный, нервно мял сигаретку в руках. Невысокого роста, внешне почти мальчик, с круглыми невинными, но хитроватыми глазками и немного оттопыренными ушами — типичный Иванушка-дурачок. Не красавец, но весьма обаятелен и женщинам нравится. Черный фрак и кокетливая бабочка-галстук смотрелись на нём, как предметы чужеродные. Только дома, в джинсах и свитере он был самим собой. А сейчас, явно чувствуя театральность ситуации, он тем не менее согласен был послушно играть роль идиота-любовника. Барыня, накрашенная и яркая, выше его ростом, была одета в змеящееся пурпурное платье с открытой спиной. Спускаясь по лестнице, они продолжали рассуждать об очень умных вещах: политике, музыке, поэзии и философии. Очевидно, дискуссия, начатая ими в спальне, запрограммировано катилась к подведению итогов и суммированию результатов. Чувствовалось, он восхищён её эрудицией и умом, заворожен красотой и статью… Но дискуссия не была завершена. Неожиданно, на второй ступеньке снизу, Рома встал на колено и с возгласом «О, моя госпожа!» стал лихорадочно лобызать барыне руки. Беспрерывно целуя, он рывком перешёл на ноги и туфли. Барыня томно отбрыкивалась: » Ромик, ну что же ты? Мы, всё-таки, спешим на бал к самой королеве». Но на Рому её замечание не подействовало. По-видимому, он уже не мог остановиться. Продолжая облизывать туфли, он в то же время тянул за подол платья, стаскивая его постепенно вниз. Ткань скользила в руках, барыня хихикала, извиваясь. Наконец, платье, торжественно шурша, упало на лестницу, точно сброшенная змеиная шкура. Любовники, шумно вздыхая и восторженно урча, в экстазе опустились следом…
Служанке опять хотелось плакать.
Она и плакала горько, той же ночью, в то время, как кукла Гуля, поев предварительно огурцов с хлебом и попив квасу, сердито делала за неё всю работу и настойчиво вещала:
— Горе ты моё! Не реви, не рви сердце! Вспомни про свои возможности, дурочка! Стоит тебе только по-настоящему захотеть, и всё будет, как ты хочешь! Растеряха, разиня, вот ты кто! Забыть такую важную вещь… Пойми, тебе никак нельзя проиграть свою семью! Ты должна защитить свой род, детей и своего глупого, попавшего, как мышь в мышеловку, мужа!
В ответ служанка жаловалась:
— Ничего не понимаю! Почему он не проснулся? Он должен был, должен на третью ночь — так во всех сказках написано! Мои слезы должны до самого сердца дойти и его разбудить. А у меня они, наверное, сла-а-абые.
— Не в том дело, милая. Просто, все те сказки не про тебя, про других девочек. Ты должна вспомнить свою сказку.
— Какую ещё, свою сказку?
— Ту, что тебе в детстве папа рассказывал: «Жила-была девочка. Звали её…»
— Нет, не помню-ю-ю!
Служанка всё плакала и плакала, пока не уснула тихо в своём углу. И кукла Гуля, тяжело вздохнув, прислонилась рядом…
Утром Чернавка сказала:
— Ступай в горницу! Тебя госпожа требует. Сердится, не сказать как!
Служанка понуро отправилась на расправу.
Там, по просторной горнице, носилась из угла в угол разъяренная барыня.
— Ах ты, негодная! Как тебе удалось меня провести? — вопила она, — Тебе отсюда всё равно не выбраться! Останешься навсегда спать в золе у печки! Признавайся! Кто за тебя всю работу делает?
Служанка, замерев от страха, смешанного с чувством необъяснимой вины, молчала.
— Люди всё позабыли, — фыркнула презрительно барыня, — Но ты всегда витала в облаках. До сих пор веришь в фей и собственные несбыточные фантазии. Мечтательная ты наша! Тебя в мир сказок легче лёгкого было заманить, дурочка. Кстати, мужа я тебе ни за что не отдам. Ты что, надеялась его разбудить своими слезами? Ха-ха, не тут-то было! Он мой! Я его все три ночи подряд волшебным зельем поила…
— Знаю, в сказке она его от твоего зелья слезами разбудила…
— Кто она?
— Василиса Премудрая…
— Так то ж волшебница, а ты кто? Сравнила!
— Ну что ж! Ты тоже, наверное, сказки не хуже меня знаешь. Так что сама должна сообразить, кто мне помогал, — заметила служанка не без доли логики. В тот же миг она почувствовала, как кукла сквозь ткань платья ущипнула её за ногу.
«Не может она это знать», — пояснил голос, похоже, куклы Гули, где-то у неё внутри, — «Это не по правилам Сказки».
«Гуля? Как ты со мной разговариваешь? Телепатия, что ли?»
«Вроде того…»
Барыня в ярости затопала ногами:
— Не рассуждать!
— Орёшь, право, как какой-то сержант. Что значит, не рассуждать? Мы не в армии, — заметила осмелевшая служанка.
— Заколдую! — пообещала барыня. — Распустилась у меня! Превращу… Во что тебя превратить, а?
— А ни во что!
— Ах, ни во что? — прогремела колдунья, — я тебя в «ни во что» и превращу!
И служанка вдруг почувствовала, что при этих словах грозной госпожи, она вся задрожала, побледнела и, задыхаясь, хватаясь за горло, медленно начала таять в воздухе. Вот-вот исчезнет совсем. С минуту её мотало во все стороны, трясло и выкручивало, словно стираемое бельё…
— Фи!.. — заметила брезгливо барыня, когда служанку вырвало на дощатый пол. — Какая же ты неженка, право. Но знай, скоро будет ещё хуже!
«Решись же, дай ей сдачи!», — пропищал в недрах души голос Гули.
— Вспомни свою сказку, — услышала она многоголосый шепот, идущий со всех сторон…
В этот миг барыня потускнела и замерла на месте, казалось, превратившись в восковую куклу. В горнице потемнело, будто её накрыло тенью от крыла гигантской птицы, все звуки пропали, огонь в светильниках не дрожал.
Стена за барыней стала прозрачной. И увидела служанка, как по узкой бесконечной дороге, идущей от далекого зеленого холма к самому горизонту, катится в золотистой пыли разноцветный фургон, пряничная на вид лошадка цокает впереди копытцами, цок, цок. Правит лошадкой старик, а рядом с ним сидит девочка в ситцевом платьице, лет шести, не старше, косицы в стороны. И слышно как старик голосом с легким акцентом, неправильно расставляя ударения, рассказывает дочке сказку:
— «Жила-была девочка. И звали её…»
— Папа! – нетерпеливо перебивает отца дочка, у неё накопилось много вопросов, — Почему я живу в этом Мире? Он мне совсем не нравится! И зачем нам нужны эти звезды? И почему люди так одиноки?
Отец говорит-говорит в ответ, привык отвечать на дочкины вопросы.
Он рассказывает ей о том, как возник Мир, откуда взялись в нем люди, и почему Добро обязательно должно победить Зло.
— А я когда-нибудь вырасту, папа? И буду такая же взрослая, как ты?
Отец улыбается, гладит непослушные дочкины волосы.
— Конечно! – отвечает он…
Женщина, не знающая своего имени, сорвалась в крик. Она торопилась. Ведь сейчас старик с чудным фургоном скроется за горизонтом, и будет поздно.
— Забери ме-е-еня отсюда! – разрыдалась в голос, — Спаси! Мне больно! Мне страшно! Меня здесь не любят и обижают! Эй! Старик! Ты слышишь? Слышишь, черт побери?! Мне так плохо, папа!
О, кажется, она услышана: старик повернул голову в её сторону.
— Соверши чудо, ты ведь можешь! – взмолилась она, обнадеженная, — Выпусти меня из этой проклятой ловушки! Помоги, Отец!
Но старик покачал головой.
— Да, я могу совершить чудо, доченька. И я их совершал, когда не было иного выхода. Но если я это сделаю сейчас, ты опять не повзрослеешь. Все штука в том, что в тебе заложено всё, чтобы ты победила. Ты умеешь сама, знаешь сама. Преодолей свою боль, детка. Больно? Пусть будет больно! Не трусь! Ты — Здесь, чтоб преодолеть и найти…
-Что найти? Что я должна найти? – возопила она сердито.
— Следующее эволюционное преимущество. Знаешь, почему Злу запугать тебя легче, чем Добру вдохнуть в тебя хоть толику уверенности?
-Почему?
— Потому что на стороне Зла стоит лютый страж – твой Страх. Твой, слышишь? Понимаешь о чем я?
-Да.
— А теперь подумай, должно ли что-то быть на стороне Добра?
— Нет… Да… Должно быть. Обязано. Ведь иначе нет баланса. Нет справедливости.
-Ты права. Должно быть. На стороне Добра стоит твое Знание о себе, детка.
-Знание? Ты смеешься! Я невежественна, потому что ты такой придумал меня, Отец! Я не могу быть другой. Сколько бы я не узнала о себе, все будет мало, мало, мало, потому что Знание обо мне бесконечно!
— Верно. Но тебе и не надо Всё знать. Когда-то в будущем, когда ты станешь взрослой, а значит, равной Мне, ты сможешь видеть Всё, так как я его вижу. Но сейчас, детка, тебе достаточно подняться на следующий виток эволюции, чтобы прозреть и увидеть то, чего ты сейчас не способна понять.
-Что же я должна сделать, чтобы подняться на следующий виток, как ты говоришь?
— Отмени свой Страх и ты познаешь одно из своих Имен. Тогда ты победишь!
С этими словами старик отвернулся, тронул вожжей лошадку и фургон быстро покатил прочь…
Стену затянуло. Барыня ожила, такая же грозная и страшная, как и раньше. В горнице посветлело.
— Фи!.. — заметила брезгливо барыня, — Какая же ты неженка, право. Знай, скоро будет ещё хуже!
Но из последних сил выпрямилась Она, Забывшая-Своё-Имя. Усилием воли собрала всю тревогу в тугой грозный ком и мысленно швырнула его в ненавистное лицо. Боль стучала в висках, принуждая к поиску. Обида не давала забыть пережитое унижение. Страх обратила в злость, бессловестность в ненависть к Врагине.
«Если не сейчас, то никогда», — решила, сжав зубы. Прикусила губу, так что почувствовала вкус крови.
Глянула барыне в глаза.
Сказала, даже голос собственный не узнала, играя еле сдерживаемым предупреждением в набирающих силу интонациях:
— Оставь в покое мужа, я его люблю. И ты ничего не сделаешь нам!
— Это ещё почему? — опешила Ворожея.
— Потому что так в СКАЗКЕ сказано! Ты — Зло. А мне помогает Отцовское Благословение! — произнесла жестко нужные слова. И с ними же к ней вернулись память и Имя. Правда имени больше самого слова, способного его выразить.
Она узнала Имя, как узнавала раньше ненавистный запах духов, как открыла сейчас, сию минуту, что пришла сюда воевать, а не трястись от страха и умирать. И Имя ей не Мышь, и не Служанка, и даже не Венди. Она всегда подозревала в себе талант: тонкое обоняние. Но величины собственной силы не ведала. Она почувствовала, как прибывает пьянящим вином жизненная сила, как пришпоривает звенящим весельем самый её стержень души. Оглядела себя и подивилась превращениям. Осанка изменилась самым волшебным образом, опущенные плечи расправились, согнутая в напряжении фигурка приобрела естественность, горделиво изменились линии и контуры. Она была теперь свободна: гибкая, легкая, упругая! Василиса Премудрая гордо подняла голову, засмеялась: как же она, Такая, могла в себя не верить? Дурочка!
А та, другая, тоже всё поняла. Лицо её исказили страх и бессильная злоба. Как отзыв на пароль прозвучали слова:
— Иди отсюда, Благословенная! И забирай мужа. Он твой. Но на прощание… и в благодарность за службу… возьми-ка вот это…
Она протянула изящное колечко и произнесла теперь уже заискивающим тоном:
— Носи его на пальце правой руки вместо обручального и не снимай, знай, оно волшебное.
Но Василиса Премудрая ей не поверила ни на грош. Сделав вид, что надевает кольцо на палец, на самом деле, крепко сжала его в кулаке.
Дома ждут дети, пора идти. Надо идти. Но прежде… Нет, прежде она должна ещё кое-что здесь сделать. И Василиса Премудрая с воинственным видом отправилась на отдраенную до блеска, свежевыбеленную, сверкающую чистотой кухню. Мысленно представила себя умытой, в воздушном платье и хрустальных туфельках. Мысленно же представила, как спускается по лестнице вниз её Иванушка, как идёт на кухню, точь-в-точь, как это было в ту первую, такую неудачную с ним встречу. И кукла Гуля пропищала что-то одобрительное в кармане…
…Среди бела дня на кухню зашёл свеженький и бодрый… Иван-царевич. Он весело улыбался всему вокруг, щурясь от яркого дневного света. Видно было, что он только что проснулся, хорошо выспался и в прекрасном расположении духа.
— Служанка, — добродушно попросил он, — достань-ка мне стакан холодного кваску из погреба. Как тебя зовут? Запамятовал. Или ты у нас новенькая?
— Иванушка, — сказала Василиса Премудрая. — Неужели ты меня не узнаешь? Я твоя жена!
Иван-царевич удивленно посмотрел на прекрасную волшебницу:
— Моя жена?! Василисушка! — вскричал он, узнавая обрадовано. — Что ты тут делаешь, родная? И что здесь делаю я, черт возьми!? — добавил он, озираясь.
— Знаешь, дорогой, раз уж на то пошло, давай немножко потанцуем на дорожку.
…По кухне таяла и рассыпалась серебристыми искрами тонкая, скрипичная мелодия. В такт ей кто-то перебирал струны гитары, а кто-то, мужчина и женщина, пели песню тихими голосами. Стены раздались в стороны, превратив кухню в залу без конца и края.
Иванушка-дурачок танцевал с бывшей служанкой, забыв всё на свете. Он был по уши влюблён в свою маленькую жену — волшебницу Василису Премудрую… А в коридоре, вдали, не допущенная к веселью, стояла Ведьма, как и в прошлый раз, как и много раз в прошлом, так и не сумевшая взять реванш над Добром. И злая, наведённая красота её стекала с лица грязными слезами…
…Василиса Премудрая аккуратно сложила мужа, предварительно завернутого в чистую тряпочку, в волшебный футляр.
…Василиса, сжимая в одной руке футляр, а в другой кольцо, сбежала с крыльца.
Солнце било в глаза, облачка, похожие на маленьких баранчиков и слоников бежали по небу, приветствуя.
Отойдя на порядочное расстояние от страшного дома, так что он теперь был как бы в дымке тумана, Василиса Премудрая разжала кулак. Кольцо лежало на левой ладошке, сверкая на ярком солнце, так и просясь на палец. Но Василиса Премудрая знала, что само Его Величество Коварство свернулось колечком на ладони, чтобы смертельно ранить. И она резко бросила кольцо в сторону дома, как можно дальше от себя, точь-в-точь как бросают гранату.
— Вернись к той, что желала мне зла и заверши ею задуманное, как приговор Ей! — торжественно произнесла заклинание.
Затем приподняла голову и, как в окошко, наметившееся в пространстве, увидела кольцо, плывущее по воздуху обратно к дому. Оно поднялось по крыльцу, прошло сквозь дверь и метко нанизалось Ведьме на палец. В тот же миг превратилось кольцо в юркую змейку. Змейка молниеносно куснула палец, вокруг которого нежно обвилась…
А затем маленькая юркая змейка, сожрала весь странный дом и растворилась в воздухе. Ни дома. Ни пруда. Ни колючей проволоки. Ни Ведьмы…
7
…Венди очнулась у себя в кресле с иглой в руках. На коленях лежала починенная тряпичная кукла Гуля. Ещё спали дети.
«Всё только приснилось, ничего не было! — Венди посмотрела на часы. — Ну и заспалась же я! Да и дети тоже. Семь часов вечера, а Ромы всё нет. Так поздно! Где же он опять пропадает? Неужели всё-таки любовница? Странный сон… Что бы он значил?..»
Она услышала, как поворачивается ключ в замке. Роман вошёл в детскую. От него на этот раз пахло не духами. Пахло лекарствами. И больницей.
— Где ты был? — спросила Венди.
— Понимаешь, какое дело, отвозил мать директора в больницу.
— А что случилось с мамой директора?
— Её укусила пчела. У неё, оказывается, к пчёлам аллергия. Раздуло бедную! — А сколько маме директора лет? — в внезапном прозрении поинтересовалась Венди.
— Наверное, лет семьдесят, если не больше. Но почему ты спрашиваешь?
Вместо ответа Венди воскликнула:
— Семьдесят?.. Не может быть!
— Почему не может быть? Её сыну, то есть нашему директору, уже за пятьдесят! А ты думала, ей больше?
— Ничего я не думала! — фыркнула Венди.
Рома вдруг с нескрываемым любопытством глянул на жену:
— Кстати, она тоже тобой интересовалась… Сказала мне, веришь ли, какую-то непонятную вещь про дремлющие в каждом человеке знания… или про что-то в этом роде… Про проснувшиеся в тебе способности. Про то, что тебе их надо развивать. Да она просто бредила… как ты думаешь, она бредила?
— Наверное, — рассеянно ответила жена.
— Знаешь, она всегда была так добра ко мне, говорила, что я ей напоминаю её первую любовь. Какой красавицей была в молодости, ты себе не представляешь!
— И ты в неё влюбился? — с нарастающим напряжением спросила Венди.
— Не то чтобы влюбился… — замялся Рома и добавил совершенно не к месту, явно избегая продолжения темы, — Кстати, я сейчас вспомнил кое-что забавное, настоящий анекдот про старуху. Однажды кто-то спросил её о возрасте. Точь-в-точь как ты меня сейчас. Знаешь, что она ответила? «Смотря, что брать за единицу отсчёта. Можно насчитать и все 25 тысяч лет. Но по самой древней системе летоисчисления мне всего лишь 18!..» Смешно, не правда ли?
— Ха-ха! Очень! — Венди даже не улыбнулась.
После этого саркастического «ха-ха» супруги неловко замолчали.
Нарушила паузу жена:
— Как её самочувствие? Она, надеюсь, не умерла от этого укуса?
— Ну, что ты! Нет, конечно! Слава богу, чувствует себя гораздо лучше, — оживился Рома и затем добавил с недоумением и даже долей обиды:
— Скажи, о каких твоих «неожиданных способностях» старуха говорила? Ты знаешь, что она имела в виду? Вы с нею знакомы?
— Нет, — лаконично ответила Венди.
Рома пожал плечами.
— Я уже уходил из палаты, когда она сказала, что на тебя не сердится и… что сложила оружие… Не правда ли странно? — Рома выжидающе глянул на жену.
— Действительно странно!
— Она просила передать тебе каждое её слово, не забыть ничего… старческая блажь, наверное?
Но не получив отклика, Рома нехотя докончил:
— Да… Чуть не забыл. Передала тебе какой-то пакет. Сказала, что ей известно точно, ты об этом давно мечтаешь.
Рома достал из кармана пиджака небольшой сверток и подал его жене.
Венди свёрток развернула.
— Что это? — поинтересовался Рома.
— Eau du Soir! Я терпеть не могу эти духи! — ответила Венди…
