СВОДНЫЙ ПОРТРЕТ МОЕЙ МИЛОЙ

Та, что мила мне, мила всегда. Утро ли, день ли, вечер ли, ночь — все подчеркивает ее прелесть, каждая тень, упавшая на нее, высвечивает новые, бесконечные в своем многообразии грани ее притягательности. Она — алмаз, блеск которого не может наскучить, она — бесценное произведение искусства, которым должны обладать все и не должен обладать никто, она — ветер, прикоснуться к которому можно, но поймать — никогда. Она моя милая.
Вот она просыпается. Как по-детски она пуглива, когда, почувствовав за спиной мужское дыхание, с дрожью в голосе и ресницах, спрашивает: \»Кто здесь?\»
А как быстро меняются ее настроения! Только что она была маленькой девочкой, брошенной в лесу, и вот уже, узнав имя оказавшегося за спиной, превращается в кошечку, сладко потягивающуюся и игриво поднимающую попку: \»А, это ты, (имя)! Как хорошо, что это именно ты, мой многоразовый…\»
А ее жаркое дыхание! Оно обжигает, как африканский песок, когда она шепчет только что излившемуся мужчине из-за спины: \»Размялся? А теперь давай, наконец, займемся любовью\».
Она, моя милая, весьма шаловлива. Посмотрите, с каким задумчивым видом она взвешивает в ладонях свои груди, бормоча при этом: \»Одна из них определенно тяжелее, только не пойму какая. Может, ты попробуешь?\» А когда уже изможденный посетитель заспинного пространства имеет неосторожность уступить ее настояниям и ослабевшей рукой прикасается к подрагивающим в нетерпении персям, она немедленно ужасается: \»Ах ты, насильник ненасытный, руки твои загребущие! Ты опять меня хочешь?! Смотри же — не меньше двух раз\».
А какие у нее глаза! Как отчаянно грустны они, когда она машет из окна рукой еле уносящему ноги счастливцу, и как мгновенно вспыхивают вновь, когда она замечает спешащего ему навстречу сменщика! Нескончаема, нескончаема эта игра! Неисчерпаема ее энергия!
Ее чувство юмора восхищало и восхищает многих и многих ее друзей, знакомых и всех тех, кому она назначала свидания в своей квартире с промежутком в пять минут, не забывая при этом оставить распахнутыми все двери.
Как весело смеются они потом, голой стайкой сгрудясь в очереди у ванной! Я так и слышу их заливающиеся голоса, в которые незабываемой мелодией вплетаются ее усталые, но довольные стоны.
Ах, милая моя, ты прекрасней любого бриллианта, ибо бриллианту нужна еще достойная оправа, ты же восхитительна в любой! Мне вспоминается строительный мусор, какие-то опилки, обрезки, в беспорядке льнущие к твоему увлажненному телу; даже кусочек серой пеньки, хаотично разметанный по волнообразно ходящим ягодицам, преображался и становился хвостом сказочной кобылицы, безумным галопом мчащейся к оргазмическим закатам и рассветам! На зеленом сукне бильярда или на черно-белой мозаике фортепиано, в блеклом свете засиженной мухами подъездной лампочки или под яркими фарами поставленных в круг машин, в гнетущей тишине ночных подземных переходов или при волнующем гомоне нетерпеливых покупателей за шторкой примерочной, — везде и всегда ты блещешь и, без сомнения, заслуживаешь тех восхищенных мычаний, что сопровождают каждое движение твоих членов.
А какое у нее самообладание, как умеет она контролировать себя! Вот случайный сосед в кинотеатре в ужасе шарахается в сторону, когда ее руки — чисто инстинктивно — ложатся на его ширинку. Вот он вскочил, убежал. Теперь посмотрите на ее лицо. Видите ли вы на нем гнев, недоумение, досаду? Нет! Она полностью владеет собой, она лишь слегка надула губки и сузила глаза в поисках другого соседа. Вот ее язычок медленно прошелся туда-сюда — нашла. А сколько сдержанности и уважения к окружающим требуется от нее, чтобы не мешать им смотреть фильм и не проявлять своей природной горячности, — а ведь она так любит кричать! Некоторые, я знаю, затыкают ей рот. Не надо! Доверьтесь ей, она справится.
Сердце мое, сердце… Как ты еще не растаяло от запредельной нежности к этому неземному существу?
Вы только послушайте как она очаровательно лопочет:
-Когда я окончательно повзрастлела…
-Я была уже совершеннолетняя, а у него — ну совершенно зимний…
-Мне всегда нравились саперы. Они потычут, потычут своими щупами, а потом табличку повесят: \»Проверено. Минет.\» Очень сексуально…
-На карусели так здорово совращаться…
Кусты она называет растлительностью, своего кота — Коитусом, а импотентов — фальшивоминетчиками. Ее любимая присказка — \»и-бац\», а поговорка — \»in anus veritas\».
Она не понимает, как можно быть самодостаточной — ей никогда не хватало себя одной, как бы изощренно она этим ни занималась. Ее девиз: \»Ничто не заменит живого человеческого сношения\».
Когда ей говорят, что она распущена, моя милая радостно краснеет, чтобы еще больше напоминать цветок, с которым, как ей кажется, ее сравнивают.
Она удивительно скромна и тактична. Видите, как она стесняется, подходя к группе молодых людей, и, робея, произносит: \»Мальчики-шустрые-пальчики, я купила новое порно (\»порно\» она проговаривает на французский манер, с глубоким раскатистым \»р\»), но не умею обращаться с видео. Не могли бы вы…\». А во время просмотра она кротко опускает глаза долу (который, по ее убеждению, находится у мужчин чуть ниже уровня брючного ремня), чутко улавливая малейшие изменения в настроении гостей. Она смущена, но терпелива. Она, конечно, могла бы броситься и сразу, но это удел менее искушенных. Она будет ждать того момента, когда вздутия на штанах и ерзания достигнут апогея, когда каждый в отдельности и все вместе почувствуют, что терпеть дольше нет смысла; она знает, что именно тогда срываются самые сочные плоды. Что чем выше вздымаются горы, тем с большей страстью и неукротимостью низвергаются водопады! И тогда приходит она, чтобы трепетать под ударами этой дикой стихии, чтобы плакать и рыдать, просить пощады и молить о продолжении мук, чтобы, упиваясь своей беспомощностью, слиться с ней, стать ее частью, раствориться… Она боготворит эту стихию.
Сладко делается у меня во рту всякий раз, как я думаю о ней, сладко на душе. Милый, милый, но такой неуловимый образ. Сколько художников пыталось запечатлеть его на своих полотнах! — Не удалось ни одному: все сеансы заканчивались на том месте, где она раздевалась.
А скольким поэтам служила она столь желанной, а главное — доступной музой. Какие страсти бушуют в их не всегда цензурных, не всегда достойных ее, но всегда искренних, пропитанных негой и болью стихах! Сколько пламенных сердец оставила она разбитыми! Но не надо ее укорять, ведь как бы она ни старалась, как бы ни алкала этого, ей не удастся ублажить всех — одновременно ли, по очереди ли — кто-то всегда будет оставаться за бортом. Моя милая в постоянном движении, в поиске нового (хотя, конечно же, она не отказывает и старым, если им повезло).
В нее, как в реку, нельзя войти дважды: вы будете не в силах устоять перед искушением и постараетесь сделать это как минимум трижды. Но потом… потом, как знать, когда вам вновь улыбнется удача, и капризная рука случая случит вас с ней в ту редкую минуту, когда она свободна от и для любовных утех. Я, наверное, единственный из смертных, у кого получается этот трюк с завидным постоянством, за что мои вечные благодарные молитвы Христу, Аллаху, Будде и вообще всем-всем богам Олимпа!
Устала, о, как устала лира моя играть эту высокую ноту непреходящего восхищения! Как звенит эта нота, заглушая все остальные звуки мира, как полна вся душа моя ею!
Но достаточно ли воспел я мою милую, эту богиню похотливого озорства, фею феерического оргазма, эту жрицу перманентного вожделения? Нет, не достаточно. Да и возможно ли воспеть ее достаточно? Нет, невозможно. Потому что каждая тень, упавшая на нее, высвечивает новые, бесконечные в своем многообразии грани ее притягательности; потому что она — алмаз, блеск которого не может наскучить; потому, наконец, что моему желанию ее, как и ее желаниям, уже нет предела.
Поэтому я умолкаю и опять иду искать ее.
Мою милую.